После подавления «Пражской весны» советское руководство взяло курс на усиление контроля за ситуацией в соцстранах. Через месяц после ввода войск в Чехословакию, в конце сентября 1968 г., в программной статье «Суверенитет и интернациональные обязанности социалистических стран», опубликованной в «Правде», были изложены основы советской политики в «соцлагере». С одной стороны, для успокоения общественного мнения было подтверждено, что «народы социалистических стран, коммунистические партии безусловно имеют и должны иметь свободу для определения путей развития своей страны», и «никто не вмешивается в конкретные меры по совершенствованию социалистического строя в различных странах социализма».

Однако, с другой стороны, эти пути и меры имели ограничения: любые действия соцстран не должны были «наносить ущерб как социализму, так и коренным интересам других социалистических стран, всему мировому рабочему движению, ведущему борьбу за социализм». Таким образом, устанавливалась ответственность каждой страны за свое «поведение», категорическая неприемлемость любого отклонения «в сторону капитализма». В противном случае суверенитет любой соцстраны мог быть ограничен во имя «интересов мирового социализма, мирового революционного движения»[918].

Эти установки еще раз были изложены в ноябре 1968 г. в речи Л.И. Брежнева на V съезде ПОРП: «КПСС всегда выступала за то, чтобы каждая социалистическая страна определяла конкретные формы своего развития по пути социализма с учетом специфики своих национальных условий. Но… существуют и общие закономерности социалистического строительства, отступление от которых могло бы повести к отступлению от социализма как такового. И когда внутренние и внешние силы, враждебные социализму, пытаются повернуть развитие какой-либо социалистической страны в направлении реставрации капиталистических порядков, когда возникает угроза делу социализма в этой стране, угроза безопасности социалистического содружества в целом — это уже становится не только проблемой народа данной страны, но и общей проблемой, заботой всех социалистических стран»[919].

Таким образом, было провозглашено право Советского Союза и других соцстран, сохраняющих верность «идеалам», вмешиваться во внутренние дела других «братских стран» в случае возникновения «угрозы социализму». Появление таких угроз закономерно считалось реальным — советское руководство признавало наличие «слабых звеньев» в «социалистическом фронте» и возможность реставрации капитализма в какой-либо стране «соцлагеря»[920]. Тем самым был еще и подтвержден идеологический тезис, что европейские соцстраны находятся только лишь в процессе строительства «развитого социализма», так как «окончательной победы» этого строя они еще не достигли (эта победа предполагала принципиальную невозможность восстановления капиталистических порядков).

Западные политологи сделали вывод, что европейские страны — члены Организации Варшавского договора не являются «свободными участниками международных отношений в том смысле, в каком понимаются западноевропейские нации»[921], а находятся в зависимости от СССР. Г.Х. Шахназаров описал эту ситуацию так: «У Брежнева с партнерами по Варшавскому Договору был примерно такой же общественный договор, как с руководителями союзных республик: вы мне гарантируете лояльность, я вам — пребывание у власти. Только здесь вносилась существенная поправка на суверенитет»[922].

Позднее, в 1977 г., положения о единстве «соцлагеря» были введены в новую Конституцию СССР, 30-я статья которой гласила, что Советский Союз является «составной частью мировой системы социализма, социалистического содружества», «развивает и укрепляет дружбу и сотрудничество, товарищескую взаимопомощь со странами социализма». Взаимное осознание принадлежности к «содружеству» и ответственности за его благополучие ожидалось и от других соцстран, основанием для чего было, как указывал болгарский идеолог Н. Ирибаджаков, представление о них не как о «независимых друг от друга автономных островках… а как об органических звеньях» мировой социалистической системы, которая должна развиваться как единое целое[923].

На Западе[924] такое направление советской политики назвали «доктриной Брежнева»[925] или «доктриной ограниченного суверенитета соцстран»[926].

Однако установки, приписываемые «доктрине Брежнева», не были новацией[927], а применялись советским руководством практически в ходе всего существования «соцлагеря»[928]. Уже с 1920-х гг. СССР осуществлял контроль над ситуацией в Монголии и Туве. После Второй мировой войны тот же подход применялся в отношении европейских стран «соцлагеря».

Как писал Г.Х. Шахназаров, идеологическое обоснование «вторжения в Чехословакию не содержало ничего принципиально нового. То, что было названо “доктриной Брежнева”, следовало по заслугам назвать “доктриной Сталина”… А до Леонида Ильича доктрину в полном объеме применил Хрущев в Венгрии»[929] в 1956 г. Открытое оглашение в 1968 г. советским руководством реально всегда существовавшей «доктрины ограниченного суверенитета соцстран» было вынужденным, «спровоцированным» событиями в Чехословакии, которые «напугали» не только СССР, но и другие европейские соцстраны.

Сразу же следует отметить, что в военном отношении «доктрина Брежнева» реализована не была — после 1968 г. СССР не осуществил ни одной интервенционистской акции в странах «соцлагеря». Этот подход ярко проявился в отказе от ввода дополнительного контингента советских войск в Польшу во время событий 1980–1981 гг. В процессе обсуждения сложившейся тогда ситуации М.А. Суслов в противоречие «доктрине Брежнева» сразу же обозначил, «что Советский Союз никоим образом не может пойти на военное вмешательство»[930]. По воспоминаниям начальника штаба Объединенных вооруженных сил государств-участников ОВД А.И. Грибкова, на заседании Политбюро ЦК КПСС Суслов сказал, что «мы… даже если будет просить польское руководство, не будем вводить советские и другие войска в Польшу». Он обосновал это тем, что СССР не может «еще раз подвергать свою страну международному осуждению (как это было после интервенции в Чехословакию. — Ф.С.)… Ввод войск — это катастрофа для Польши, да и для Советского Союза»[931]. Показательно и такое заявление Суслова: «Пусть даже в Польше к власти придут социал-демократы, будем с ними работать, но войска не введем»[932].

В итоге в Кремле был взят курс на силовое решение политического конфликта в Польше, но «местными» руками[933]. Лояльный Советскому Союзу, решительный лидер В. Ярузельский, назначенный в феврале 1981 г. председателем Совета министров Польши и в октябре того же года — первым секретарем ЦК ПОРП, ввел в стране военное положение. «Солидарность» была запрещена, а ее лидеры арестованы. И.С. Яжборовская сделала вывод, что «доктрина Брежнева» в период польских событий «была опробована, но практически не сработала, хотя неоднократные попытки угрожать ее применением были предприняты»[934]. Однако следует отметить, что позиция советского руководства изначально была направлена на неприменение этой «доктрины» — по крайней мере, в ее наиболее радикальном, военном смысле.

В политическом плане реализация «доктрины Брежнева» обстояла несколько по-иному. С одной стороны, СССР закономерно ощущал себя соответственно положению «старшего брата в семье соцстран». Как отмечает А.В. Бузгалин, «по отношению к своим иностранным союзникам советские руководители вели себя как начальники-бюрократы, стараясь их подчинить»[935]. Например, в 1968 г. во время пребывания лидера Болгарии Т. Живкова в Москве руководство СССР оказывало на него давление с целью добиться снятия с должностей тех болгарских руководителей, которые разделяли реформаторские устремления Чехословакии[936]. В 1973 г. Л.И. Брежнев на совещании со своим окружением заявил о необходимости «подсказать» руководителю Польши Э. Тереку, как решить внутренние проблемы этой страны[937]. В 1980–1981 гг. советские руководители настаивали на применении руководством Польши жестких мер в отношении «Солидарности» (интересно, что со ссылкой на опыт Югославии, где бастующих рабочих подвергали репрессиям вплоть до тюремного заключения)[938]. Разумеется, подобное вмешательство в дела соцстран практиковалось советским руководством и раньше.

С другой стороны, как ни странно, брежневское руководство приняло по отношению к этим странам весьма взвешенный подход. С.В. Кудряшов отмечает, что события «Пражской весны» глубоко повлияли на Л.И. Брежнева не только в осознании им уязвимости «соцлагеря», но и в том, что советский лидер убедился в необходимости выстраивать особые отношения с лидерами стран «советского блока». Руководство СССР сделало ряд шагов с целью создать обстановку доверительности и взаимопонимания с соцстранами. При Брежневе укрепилась практика регулярных встреч с лидерами этих стран, включая личные неформальные[939]. По воспоминаниям Г.Х. Шахназарова, «из всех советских лидеров Брежнев был самым большим либералом в отношении наших европейских союзников», и он «заметно ослабил» «прессинг Москвы» (этот «либеральный» подход был осознан лидерами соцстран — так, Н. Чаушеску «хорошо знал, что, как бы в Москве ни раздражались его показной оппозиционностью, наказать за нее не могут»)[940]. В этом проявилась свойственная для советского лидера стратегия поддержания «баланса» в сложных вопросах.

На наш взгляд, представление о «доктрине Брежнева», если продолжать так называть внешнеполитический курс СССР в период правления этого лидера, необходимо скорректировать — новацией здесь было не «ограничение суверенитета» соцстран, а предложение «капиталистическому миру» взаимовыгодного компромисса на определенных условиях: СССР контролирует соцстраны, Запад не вмешивается в этот процесс, а в ответ капстраны получают ряд предложений.

Во-первых, это «разрядка международной напряженности», которая была развитием советской концепции «мирного сосуществования» государств с различным социально-экономическим строем, выдвинутой еще в 1920-х гг. Она предполагала невмешательство во внутренние дела других стран, мирное урегулирование международных споров[941]. Курс на мирное сосуществование был многократно подтвержден советским руководством — в рамках заключенных в 1930-х гг. договоров о ненападении или нейтралитете с капстранами, в процессе отношений с западными союзниками в годы Второй мировой войны, при создании ООН, а также на XX съезде КПСС (1956 г.).

Противостояние «сверхдержав» в период до «Карибского кризиса» 1962 г. была рискованной игрой на грани войны[942]. После этого наступило «отрезвление» и начался второй этап холодной войны (1963–1989), получивший название «конфронтационная стабильность». Хотя в эти десятилетия СССР и США развернули «гонку вооружений», создав огромные арсеналы, способные неоднократно уничтожить все человечество[943], вопреки прогнозам, их противоречия вылились не в Третью мировую войну, а в жесткое политическое, экономическое и военно-технологическое соперничество, основанное на сознательном стремлении войну избежать[944].

Со второй половины 1960-х гг. СССР выражал нарастающую заинтересованность в смягчении международной напряженности и мирном сосуществовании[945]. Он продолжал играть роль охранителя статус-кво и равновесия сложившейся после Второй мировой войны международной системы[946]. Такая политика сопровождалась соответствующим пропагандистским обеспечением со стороны СССР и других стран — участниц Организации Варшавского договора[947].

Запад по собственной инициативе шел навстречу в вопросах обеспечения международной безопасности. Ориентация капстран на «разрядку» была отнюдь не вынужденной уступкой советским инициативам[948], так как США сами не хотели выхода гонки вооружений из-под контроля[949]. Сыграла свою роль и позиция президента Франции Ш. де Голля, который в 1964 г. предложил начать прямой диалог между европейскими странами — членами НАТО и ОВД — по проблемам европейской безопасности. Это предложение оказалось созвучно настроениям нового советского руководства в лице Л.И. Брежнева. Советские лидеры стремились к сближению с политиками стран Западной Европы, стремившимися ограничить американское преобладание в НАТО[950].

Обе стороны глобального военно-политического противостояния сделали реальные шаги в направлении «разрядки». В 1968 г. СССР, США и Великобритания подписали Договор о нераспространении ядерного оружия. Затем Советский Союз и США договорились об ограничении ядерных испытаний, нераспространении ядерного и запрете бактериологического оружия, ограничении систем противоракетной обороны и стратегических наступательных вооружений, мерах по предотвращению случайного возникновения военного конфликта[951].

В 1969 г. президент США Р. Никсон провозгласил новую доктрину внешней политики (она получила название «Гуамской»), согласно которой эта страна, «обжегшись» на опыте войны во Вьетнаме, более не гарантировала безоговорочное направление армии для защиты своих союзников. В послании Конгрессу США, оглашенном в феврале 1970 г., Р. Никсон заявил о необходимости «опираться не только на силу, но и на переговоры с противоположной стороной». В СССР оценили это заявление положительно — как понимание американским руководством необходимости позитивных изменений в отношениях между «сверхдержавами»[952].

В 1972 г. Р. Никсон посетил Советский Союз (первый визит американского лидера в СССР после Второй мировой войны), в следующем году Л.И. Брежнев съездил в США, и в 1974 г. Никсон и его преемник Дж. Форд вновь посетили Советский Союз. В 1975 г. контакты между двумя странами получили инновационный формат — состоялась стыковка на орбите космических кораблей «Союз–19» и «Аполлон».

Урегулирование «германского вопроса» в 1970–1972 гг. привело к улучшению ситуации в Европе.

Кроме того, «разрядке» способствовал достигнутый СССР и США военно-стратегический паритет, о котором объявил Р. Никсон в 1971 г.[953] Это привело к осознанию обеими сторонами того, что ядерная война гарантирует взаимное уничтожение[954]. (В.И. Батюк сделал вывод, что на самом деле ракетно-ядерного паритета не было вплоть до конца 1970-х гг., так как сохранялось существенное превосходство США в этой сфере — тем не менее он отмечает, что в любом случае еще в конце 1960-х гг. Советский Союз получил теоретическую возможность при любом сценарии ядерного конфликта нанести гарантированный ответный удар по американской территории[955].)

«Разрядка» достигла наибольшего расцвета к середине 1970-х гг.[956] В этот период, как отмечает И.А. Аггеева, «у миллионов людей возникла надежда на то, что человечество не обрушится из “холодной” в грозящую всему живому термоядерную войну, что сотрудничество и взаимодействие в интересах всех государств, независимо от их общественного строя, размеров и влияния, обеспечит неделимость мира и всеобщую безопасность»[957].

Для закрепления мирных инициатив Советский Союз и другие соцстраны предложили провести общеевропейское совещание по безопасности и сотрудничеству, что и было осуществлено в 1973–1975 гг. Заключительный акт совещания, подписанный в Хельсинки в июле – августе 1975 г., декларировал сохранение в Европе существующих границ и миропорядка: «Государства-участники будут уважать… право друг друга свободно выбирать и развивать свои политические, социальные, экономические и культурные системы», «воздерживаться… от применения силы или угрозы силой… против территориальной целостности или политической независимости любого государства». Хельсинкский процесс серьезно оздоровил ситуацию в Европе[958], став практическим воплощением доктрины «мирного сосуществования». Были объединены прямо противоречащие друг другу позиции Советского Союза и стран Запада[959]. Впервые в условиях холодной войны и блокового противостояния 35 стран на основе консенсуса сумели договориться по многим важным вопросам[960].

В СССР констатировали успехи страны в международной политике, которые привели к «повороту… от “холодной войны” к разрядке международной напряженности». Этот курс был закреплен в ст. 28 Конституции 1977 г., которая гласила, что «СССР неуклонно проводит ленинскую политику мира, выступает за упрочение безопасности народов и широкое международное сотрудничество. Внешняя политика СССР направлена… на предотвращение агрессивных войн, достижение всеобщего и полного разоружения и последовательное осуществление принципа мирного сосуществования государств с различным социальным строем». Советские усилия в этой сфере, разумеется, получили высокую оценку в советской пропаганде. Л.Н. Москвичев утверждал о «вынужденном признании правящими кругами ведущих империалистических государств принципа мирного сосуществования в качестве основы отношений с миром социализма». По мнению В.В. Загладина, высказанному в 1981 г., у руководства «многих западных (прежде всего западноевропейских) стран, таких, как Франция, ФРГ, Италия, окреп реалистический подход к международным делам»[961].

Вторым аспектом «доктрины Брежнева» был отказ от «экспорта» революции в страны Западной Европы[962], что было отражено в «урезании» принципа «пролетарского интернационализма», априори распространявшегося на весь мир, до «социалистического интернационализма»[963], то есть «обязательства» СССР были сужены до рамок «соцлагеря» (это было отражено в ст. 30 Конституции 1977 г.). И.С. Яжборовская сделала вывод, что такая трансформация создала «обоснование для дальнейших мотиваций использования силы во внешней политике»[964]. Однако, на наш взгляд, законодательное сужение «обязательств» СССР, наоборот, было демонстрацией отказа от «экспорта революции» в страны Запада.

Советские идеологи заявили, что «ускорить победу мировой социалистической революции» «экспортом революции» нельзя, так как он «объективно невозможен». СССР, разумеется, продолжал поддерживать приход коммунистов к власти в капстранах — но мирным, эволюционным путем. Кроме того, курс на снижение «революционности» проявился в признании, что «революция… не может обойтись без реформы; после взятия власти победивший класс достигает своих многообразных целей посредством серии реформ, рассчитанных иногда на десятилетия»[965], в чем виден даже некоторый уклон в «реформизм», который так жестко осуждали в СССР.

Еще одним «объявлением» такого подхода были Хельсинские соглашения, которые являлись сдерживающим фактором для реализации и силового варианта «доктрины Брежнева», и «экспорта революции» в капстраны. Подписание соглашений фактически ознаменовало официальный отказ СССР от такого «экспорта».

Разумеется, этот отказ был не односторонним, а действовал на условиях обоюдного невмешательства «капиталистического блока» в жизнь стран «соцлагеря». Как заявил в 1978 г. Л.Н. Москвичев, «подлинная разрядка международной напряженности может строиться лишь на основе… строгого соблюдения» этого принципа[966].

Кроме того, со стороны СССР эта «уступка» была несколько манипулятивной — советское руководство понимало, что массовый революционный процесс в странах Запада нереален, и поэтому отказ от «экспорта революции» был просто констатацией сложившейся ситуации. В СССР уже не верили в возможность «саморазрушения капитализма» под давлением «внутренних противоречий» и обострения «классовых битв»[967]. Лидеры КПСС сознавали, что нельзя рассчитывать и на западных коммунистов — как писал Г.Х. Шахназаров, советское руководство «разочаровалось в возможностях [коммунистического] движения и устало от необходимости доказывать свою “историческую правоту” китайцам и еврокоммунистам, а вдобавок терпеть капризы малых “партиек”, которые во времена Коминтерна стояли перед Кремлем навытяжку»[968]. Отказ от «экспорта революции» сочетался также с пониманием неспособности противостоять западным идеям при помощи догм марксизма-ленинизма.

К тому же принесли результат десятилетние настойчивые усилия советской дипломатии, и Л.И. Брежнев получил возможность обращаться к правительствам и народам мира с трибуны континентального государственного «саммита». После участия советского лидера в Хельсинском и последующих совещаниях по безопасности и сотрудничеству в Европе, «присягая общеевропейской солидарности, было уже не слишком удобно клясться в преданности пролетарской солидарности»[969].

Принятие такого подхода, а также разочарование в западных коммунистах проявилось в том, что к началу 1980-х гг., несмотря на критику социал-демократов, в СССР был взят курс на «единство действий» с ними. Советские идеологи сделали вывод о прекращении уклона социал-демократов к «противоестественному» для них антикоммунизму. При всей критичности советских оценок социал-демократических теорий, эти оценки содержали оговорки, что доктрина «демократического социализма» имеет «некоторые намеки на конечные цели, которые выдвигаются марксистско-ленинской теорией коммунизма» (в том числе «свободное развитие личности, равенство и братство»), и вообще «рациональные идеи», способные в перспективе «интегрироваться в науку о социализме и коммунизме»[970]. Таким образом, в СССР фактически признали возможность идейной «конвергенции» с социал-демократами — но, разумеется, на марксистско-ленинской платформе.

Советские эксперты объявили о неизбежности объединения всех левых сил в капстранах и стали делать упор на важности «рабочего движения» в целом, то есть коммунистов вместе с социал-демократами, подчеркивая необходимость их «совместной работы». Звучали заявления, что сама КПСС готова сотрудничать «с социал-демократами, сознающими ответственность за дело мира, обуздание гонки вооружений, отпор фашизму, расизму и колониализму». В 1977–1981 гг. в журнале «Проблемы мира и социализма» был опубликован цикл статей «Коммунисты и социалисты», где затрагивались «вопросы союза левых сил, создания широких антиимпериалистических фронтов»[971], то есть необходимость привлекать социал-демократов на свою сторону.

Оценки деятельности социал-демократических партий стали более взвешенными. Так, СДРПШ без оговорок стали именовать ведущей политической силой Швеции, имеющей массовую поддержку населения и противостоящей буржуазии. В советских документах и публикациях звучала надежда на радикализацию шведских социал-демократов, их «поворот влево», «возрождение социалистических идей во всем шведском рабочем движении». Если в середине 1960-х гг. в СССР ожидали, что это произойдет под давлением коммунистов, то затем, разочаровавшись в последних, констатировали уже самостоятельное «полевение» части СДРПШ и шведского профсоюзного движения[972].

Оценка влияния социал-демократических сил на обстановку в мире стала более положительной. В 1981 г. Г.Х. Шахназаров отметил «усиление реалистических тенденций в проведении внешнеполитического курса западноевропейской социал-демократии», а В.В. Загладин писал, что борьба за мир «нашла свое отражение… в позициях Социалистического интернационала по международным вопросам», в результате чего в 1978 г. Социнтерн провел первую в своей истории конференцию по разоружению в Хельсинки. В октябре 1979 г. рабочая группа Социнтерна по разоружению во главе с видным деятелем Социал-демократической партии Финляндии К. Сорса и с участием генерального секретаря Социнтерна Б. Карлссона нанесла визит в Москву, где была принята Л.И. Брежневым[973].

В СССР положительно оценивали «трезвую» внешнюю политику Швеции, ее нейтралитет в глобальном военно-блоковом противостоянии, участие в деятельности по «разрядке» и развитии мирного сотрудничества (однако планы по созданию военно-политических и экономических блоков скандинавских стран, а также их контакты с ЕЭС закономерно вызывали отрицательную оценку). Власти Советского Союза разделяли мнение об «особой» роли Швеции, считая, что на нее «равняются многие другие страны» — в частности, об этом на совещании в МИД СССР в июле 1974 г. заявил А.А. Громыко. Шведская помощь развивающимся странам и критика шведами политики США в странах «Третьего мира» также получили положительную оценку как «борьба скандинавских народов за международную солидарность»[974].

Важным аспектом реализации «доктрины Брежнева» было развитие Советским Союзом экономического, научного и культурного взаимодействия с «капиталистическим миром»[975]. Начало этому процессу, разумеется, было положено еще в предыдущие эпохи советской истории (еще со времен Новой экономической политики в 1920-х гг.). В 1958 г. было подписано «Соглашение между СССР и США об обменах в области науки, техники, образования и других областях». В том же десятилетии Советский Союз начал активное развитие научно-технических связей со Швецией. В 1960-х гг. советские дипломаты предлагали «более внимательно отнестись к изучению производственного опыта, накопленного в различных отраслях датской экономики, к разумному его использованию в наших интересах», отмечая, что Дания — это «развитая капиталистическая страна с высокопродуктивным сельским хозяйством… интенсивно развивающейся промышленностью, высоким качеством строительства»[976]. Соглашения о сотрудничестве в области науки и техники, заключенные между СССР и США в период «разрядки», послужили основой для совместной работы в самых разных областях на протяжении следующих двадцати лет[977].

Советский Союз проявлял интерес к достижениям капстран[978], в том числе в СМИ порой проскальзывало положительное мнение о экономическом развитии «капиталистического мира»[979]. При разработке Конституции СССР 1977 г. секретарь Президиума Верховного Совета СССР М.П. Георгадзе и заведующий юридическим отделом Президиума Ф.И. Калинычев предлагали использовать опыт капстран в разных сферах — например, даже в реализации права на труд[980], что вообще-то считалось достижением именно советской модели.

Проявляли аналогичный интерес и другие страны «соцлагеря». В июне 1971 г. КГБ сообщал в ЦК КПСС о их «заинтересованности… в развитии торгово-экономического и научно-технического сотрудничества с Западом»[981]. Так, в Польше подробно изучали «шведскую систему» как «наименее пагубную модель капиталистического развития»[982].

В 1970-х гг. руководство СССР расширило многостороннее сотрудничество со странами Запада в самых разных сферах[983], в том числе в производственной кооперации и разделении труда[984]. Процесс «разрядки» привел к расширению масштабов торговли Советского Союза с промышленно развитыми капиталистическими государствами[985].

К.К. Худолей пишет, что в 1970-х гг. СССР взял курс на интеграцию в мировую экономику[986]. Это так, однако начало этому процессу было положено еще раньше. Торговля между двумя «блоками» росла с начала 1950-х и до второй половины 1970-х гг. в среднем на 17,7% в год — быстрее, чем между соцстранами (9,3%) и между капстранами (11,7%). Для многих проблем, свойственных торговым отношениям между разными социально-экономическими системами, были найдены решения, и политическое вмешательство в этот процесс было существенно снижено[987]. Так, прирост объема советско-шведской торговли в 1965–1970 гг. составлял в среднем около 22% в год (при этом в СССР отмечали, что эти масштабы «еще далеко не соответствуют возможностям и потребностям обоих партнеров»). В июле 1970 г. обе страны подписали долгосрочное торговое соглашение. Объем торговли Швеции со странами Восточной Европы (включая Югославию) с 1965 по 1970 г. вырос в 3 раза. В советских публикациях сделали вывод, что шведские «экономические, торговые и прочие связи со странами социалистического содружества… приобретают все более устойчивый, стабильный характер»[988].

Сотрудничество между двумя «блоками» усилилось после Хельсинкского процесса. В опубликованной в 1978 г. в журнале «Плановое хозяйство» статье советского экономиста В.С. Кошентаевского высоко оценивалось «взаимовыгодное и разностороннее сотрудничество стран с различным социально-экономическим строем», в результате которого «Советский Союз… значительно расширил свои экономические связи с капиталистическими странами Европы, углубил их и разнообразил на взаимовыгодной и долговременной основе»[989].

Важным аспектом такого сотрудничества были начатые Советским Союзом в 1970-х гг. крупные поставки нефти и газа не только в Восточную, но и в Западную Европу. Для СССР это имело большое значение — с помощью притока иностранной валюты власти стремились улучшить текущее потребление внутри страны, обеспечить промышленные предприятия необходимым оборудованием и материалами[990]. Даже ухудшение международной обстановки в конце 1970-х – начале 1980-х гг. незначительно повлияло на состояние торгово-экономических связей[991].

Действительно, причины взятого Советским Союзом курса на «разрядку» и усиление сотрудничества с капстранами, кроме снижения накала изматывающей «гонки вооружений», лежали также в экономической сфере. В условиях роста товарного дефицита СССР начал испытывать все более острую зависимость от закупок потребительских товаров и продовольствия, для чего требовались валютные кредиты. Запад же был крайне заинтересован в советской нефти[992] и газе (так, в 1970 г. между СССР и ФРГ была заключена долгосрочная сделка «Газ в обмен на трубы»).

Развитию сотрудничества между двумя блоками способствовал рост экономической взаимозависимости всех стран мира в условиях глобализации. Именно этот фактор позволил польскому эксперту Я. Куроню выдвинуть интересный, хотя и весьма дискуссионный тезис о «сговоре бюрократии» Востока и Запада, ощущавшей «групповую солидарность»[993] (примерно об этом же говорили китайцы и европейские социал-демократы, указывая на «сговор сверхдержав»).

Для США причиной курса на «разрядку» были серьезные социально-политические потрясения внутри страны, а также ослабление экономических и политических позиций в мире, где появились новые центры силы в лице Западной Европы и Японии[994]. Участие в процессах «разрядки» усиливало авторитет Соединенных Штатов как одного из «официальных» гарантов мира на Земле.

Однако геополитические амбиции СССР и США были залогом того, что непримиримое противостояние «сверхдержав» на мировой арене продолжалось. Геополитический компромисс между ними не состоялся. В рамках «конфронтационной стабильности» каждая «сверхдержава» пыталась использовать «разрядку» для стабилизации положения своей системы, ослабления позиций другой[995] и достижения глобального превосходства (в СССР даже в разгар «разрядки» с удовлетворением констатировали «потерю международной инициативы» капстранами[996]).

Одновременно каждая сторона упрекала другую в нарушении правил игры[997]. Так, Советский Союз обвинял Запад в «империализме» и «экспорте контрреволюции» (в то время как СССР добровольно отказался от «экспорта революции»), а также в том, что влиятельные круги капстран пытались «подорвать основы политики мирного сосуществования, изобразить эту политику не как стратегический принцип, вытекающий из природы развитого социализма, а как тактический прием, продиктованный конъюнктурными соображениями»[998].

С точки зрения СССР, «разрядка» распространялась на сферу лишь межгосударственных отношений, но не на идеологию[999], чего, по мнению советских властей, требовал Запад. КПСС заявляла, что «в области идеологии нет и не может быть мирного сосуществования», так как оно «не имеет ничего общего с классовым миром между эксплуататорами и эксплуатируемыми, колонизаторами и жертвами колониального гнета, между угнетателями и угнетенными»[1000]. Такой подход был закономерным в условиях обострения идеологической борьбы на мировой арене.

Советские идеологи следили за сохранением верности догмам в рамках взаимодействия страны с «капиталистическим миром». Действительно, «разрядка» несла в себе опасность «идеологической инфекции»[1001]. Поэтому М.А. Суслов контролировал, чтобы меняющиеся внешнеполитические подходы не проросли «конвергенцией», не размыли марксистско-ленинское революционное учение, верность диктатуре пролетариата, чтобы мирное сосуществование понималось как форма классовой борьбы между социализмом и капитализмом[1002]. В 1981 г. Н.В. Загладин опровергал «домыслы… что якобы СССР “отказался” от интернационализма ради улучшения отношений с буржуазными государствами», так как «борьба КПСС за мир, оздоровление международного климата как раз наилучшим образом содействуют развитию мирового революционного процесса», ведь в результате «в изоляции оказываются наиболее реакционные силы капиталистического мира, затрудняется проведение политики “экспорта контрреволюции”». Такие заявления должны были также успокоить общественное мнение в СССР — известно, что усиление контактов с капстранами трактовалось некоторыми гражданами страны как «отказ от марксистско-ленинской идеологии»[1003].

Аналогичные оправдания были высказаны относительно курса на «единство действий» с социал-демократами. Г.Х. Шахназаров в 1981 г. писал, что «коммунисты… отнюдь не закрывают глаза на имеющиеся идеологические расхождения. Наоборот, политика единства действий предполагает активную борьбу за преодоление в массах социал-демократов реформистских иллюзий и антикоммунистических предрассудков». Он заявил, что «социал-демократии предстоит… преодолеть не только негативное отношение к сотрудничеству с коммунистическими партиями в своих странах, но также пересмотреть свое отрицание опыта реального социализма»[1004].

В свою очередь, Соединенные Штаты были настроены критично и с подозрением к действиям СССР. После Хельсинкского совещания они проявили явное равнодушие к судьбе общеевропейского процесса и стали все более открыто проводить курс на свертывание сотрудничества с Советским Союзом и другими соцстранами[1005]. Это было связано, очевидно, и со сменой руководства страны — к власти в США в 1977 г. пришел Дж. Картер. Он постоянно предостерегал европейских союзников относительно «ошибочной веры в разрядку» и попыток сохранить с Москвой конструктивные отношения[1006]. Соединенные Штаты явно «ревновали» Западную Европу к СССР.

Западноевропейские страны, хотя и продолжали следовать американской линии в сфере военно-стратегических отношений, были более готовы к компромиссу с Советским Союзом. Для Европы «разрядка» была важнее, чем для США. Поэтому западноевропейские страны, например, не считали вмешательство СССР в дела Афганистана событием мирового значения и не хотели присоединяться к американским санкциям против Советского Союза. В 1980 г., когда США бойкотировали Олимпийские игры в Москве, в Европе их примеру последовали только ФРГ и Норвегия[1007], а спортсмены из многих других европейских капстран приняли участие в Олимпиаде (правда, выступая под флагом Международного олимпийского комитета).

Кроме политического противодействия распространению советского влияния, США и их союзники требовали от СССР «идеологического разоружения», а также преследовали цели «разрыхления» социализма, разобщения стран «советского блока», о чем неоднократно заявляли западные политические деятели и дипломаты[1008]. Разумеется, это было невозможно, так как идеология для Советского Союза являлась основополагающим элементом всей государственной системы.

Невозможным идеологический компромисс был и со стороны Запада, что проявилось, например, во взаимоотношениях СССР с европейскими социал-демократами. Несмотря на объявленный Советским Союзом курс на «единство действий», социал-демократы не шли с ним на официальное сближение, хотя советские дипломаты прилагали к этому большие усилия. В августе 1973 г. секретарь СДРПШ по международным делам Б. Карлссон прямо заявил о «боязни развития контактов социал-демократических партий с правящими коммунистическими партиями»[1009].

Важнейшим моментом, определявшим сохранение противостояния на мировой арене, было то, что предложенный СССР компромисс с Западом изначально касался только собственно «социалистического» и «капиталистического» блоков и не затрагивал «развивающиеся» страны. В третьем мире сохранялось состояние неопределенности.

Сложившаяся на планете ситуация «конфронтационной стабильности» часто понимается учеными именно как смещение советско-американской конфликтности из Европы в страны третьего мира[1010], которые еще с 1950-х гг. превратились в арену конфронтации между Востоком и Западом. Обе «сверхдержавы» стремились превратить «развивающиеся» страны, занимавшие почти половину земного шара, в плацдарм противостояния двух «блоков». Между ними развернулось острейшая политическая, идеологическая, психологическая и экономическая борьба за влияние в третьем мире. Многие «развивающиеся» страны оказались в ситуации выбора между просоветской и проамериканской ориентацией[1011], при этом, конечно, получая для себя выгоду (как отмечает А.В. Шубин, «любой владыка мог провозгласить свою “социалистическую ориентацию” и рассчитывать на советскую помощь. Отказ от просоветского курса, даже без изменения внутренней политики, обычно делал того же диктатора “другом демократии” в глазах Запада»[1012]).

В «соцлагере» лидерство в борьбе за третий мир взяли на себя Советский Союз и Куба[1013] (вторая — как пример революции и строительства социализма в «развивающейся» стране). Период правления Л.И. Брежнева стал высшей точкой противоборства «сверхдержав» в третьем мире и вовлечения СССР в глобальные процессы в целом[1014].

Начиная с середины 1970-х гг., сфера влияния Запада в третьем мире стала быстро сужаться[1015]. В ряде стран Азии, Африки и Латинской Америки в 1970-х гг. были установлены прокоммунистические режимы, в том числе в Анголе, Афганистане, Гвинее-Бисау, Гренаде, Мозамбике, Никарагуа, Эфиопии и Южном Йемене (НДРЙ)[1016]. К 1979 г. в Тропической Африке было 10 государств «социалистической ориентации». Наибольшую советскую поддержку получали Ангола, Афганистан, Мозамбик, НДРЙ и Эфиопия[1017].

В СССР высоко оценивали этот процесс. Главный теоретик «некапиталистического развития», зам. начальника Международного отдела ЦК КПСС Р.А. Ульяновский заявил, что «революционные сдвиги, имевшие место в странах Азии и Африки» в 1967–1977 гг., «поистине грандиозны. Никогда еще антиимпериалистическое движение не было столь широким и наступательным. Никогда еще позиции социализма в бывших колониальных странах не были столь прочными, а его перспективы столь обнадеживающими». В.В. Загладин отмечал, что после распада Португальской колониальной империи, владениями которой были Ангола, Гвинея-Бисау и Мозамбик, «значительно возросли число, сила и влияние развивающихся стран, последовательно выступающих с позиций борьбы против войны, против агрессии, за мирное, независимое развитие всех народов»[1018].

Идеологической основой советской политики в странах третьего мира была выдвинутая в 1970-х гг. концепция «социалистической ориентации», которая опиралась на тезис В.И. Ленина о возможности для ряда «отсталых» стран миновать или сократить капиталистическую стадию[1019], встав тем самым на путь «некапиталистического развития». Советские идеологи указывали на неправоту западных социал-демократов относительно неготовности третьего мира к социализму. Р.А. Ульяновский заявил о неверности мнения, что только передовые капстраны достигли уровня, позволяющего приступить к строительству социализма, ведь с точки зрения западных идеологов, и «России 1917 года… предоставлялось ожидать установления социализма на высокоцивилизованном Западе»[1020] — тем не менее социализм победил именно в России. Как пишет А.М. Хазанов, в Советском Союзе всерьез верили, что растущее число «социалистически ориентированных» государств со временем превратится в социалистические, следуя образцу СССР, ГДР и Кубы[1021].

Однако воплотить на практике «некапиталистическое развитие» было непросто. Западные политологи писали, что, хотя «советские теоретики сравнительно легко перечисляют институты, необходимые для успешного перехода к социализму», однако видна «неопределенность их суждений о том, как же учредить эти институты». Многие теории, которые приходили в страны третьего мира извне, в том числе из СССР, противоречили местным традициям. Так было, например, в Тропической Африке, где «чрезмерно сильны приверженность традициям и местничество, и где мало опыта постоянной политической деятельности»[1022]. Этнические и религиозные факторы там играли и продолжают играть гораздо большую роль, чем классовые и идеологические[1023] (то же можно сказать и про многие другие регионы мира). Кроме того, большинство союзников СССР в третьем мире были бедными странами, в которых шла гражданская война[1024].

Безусловно, советские идеологи понимали эти проблемы, но считали возможным преодолеть их путем взаимодействия с местными некоммунистическими, в том числе «национальнодемократическими» и «революционно-демократическими» силами. В СССР не ставили задачу немедленного строительства социализма в странах третьего мира, а говорили о взятом ими пути только как о некой альтернативе капитализму, которая позволит «дорасти» до социализма. Р.А. Ульяновский писал, что «некапиталистический путь развития является… переходным периодом» и только лишь создает «возможности движения к социализму». Тем не менее он подчеркивал, что это дорога именно к социализму советского образца, а не «третий путь»[1025], который предлагали европейские социал-демократы.

На практике доктрина «солидарности с борьбой народов за свое освобождение» позволяла обосновать возможность вмешательства Советского Союза в любом регионе мира, где наблюдались признаки освободительных движений, межэтнических споров или конфликтов социальной природы[1026]. Деятельность СССР в странах третьего мира, оказание им материально-технической помощи, не говоря уже о советском участии в военных конфликтах на территории этих стран, могли показаться неоднозначным с точки зрения и мирных инициатив, и национальных интересов самого Советского Союза (к 1981 г. СССР оказывал экономическую и техническую помощь 69 странам[1027]).

Действительно, эта деятельность вызывала сомнения у граждан страны. Поэтому советские идеологи прилагали усилия, чтобы ее «оправдать». В.В. Загладин в 1981 г. заявил, что противодействие Западу в третьем мире «способствует укреплению потенциала мира и мирного сосуществования», так как коммунисты «добиваются создания условий, в которых империализм был бы лишен возможности осуществлять давление на другие народы». Он подчеркнул, что «за последнее десятилетие страны социализма помогали добиться свободы или защитить свободу Анголе и Мозамбику, Эфиопии и Южному Йемену, Вьетнаму, Лаосу и Кампучии. Все эти страны, встав в ряды неприсоединившихся стран, последовательно защищают идеалы мира и разоружения»[1028].

Таким образом, было оглашено, что СССР не переманивает страны «Третьего мира» в ряды своего военно-политического блока, а лишь помогает им стать нейтральными, мирными (вообще, «оправдательный» подход относительно неоднозначных акций был свойствен советской пропаганде — так, после ввода войск в Чехословакию тоже последовали «нелепые оправдания»[1029]). Тем не менее, действительно, как пишет Ан. А. Громыко, Советский Союз не проводил политику отрыва, например, Африки «от мира капитализма, превращения ее в военно-политический плацдарм социалистического блока и не осуществлял тем самым подрыва влияния стран НАТО в районе Средиземноморья даже в условиях, когда напряжение на международной арене усиливалось»[1030].

Разумеется, в Вашингтоне на расширение советского влияния в третьем мире реагировали крайне болезненно, особенно после срыва Парижских соглашений 1973 г.[1031], установления коммунистической власти во всех странах Индокитая и победы марксистско-ленинских группировок в Анголе и Эфиопии. В 1976 г. президент Дж. Форд заявил, что Соединенные Штаты «собираются забыть об использовании слова “разрядка”». В США считали, что обязательства СССР по Заключительному акту Хельсинского совещания 1975 г. распространяются не только на Европу[1032].

Обеспокоенные потерей своих колониальных плацдармов, правительства многих капстран опасались перехода все большего числа государств третьего мира на социалистический путь развития. «Капиталистический мир» отрицательно воспринимал развитие отношений между Советским Союзом и странами Африки, видя в этом намерение лишить Европу и Америку доступа к необходимому им сырью, в том числе к редкоземельным металлам, в которых нуждалась военная промышленность. На Западе — в первую очередь в США — утвердилось мнение, что принципы «мирного сосуществования» и невмешательства во внутренние дела государств, которых придерживалась советская дипломатия, являются на самом деле инструментами ликвидации прозападных режимов, а значит, господство капитализма в «развивающемся мире» может быть обеспечено только с помощью военной силы, опирающейся на экономические и финансовые ресурсы западных держав. Противостояние между блоками проявилось во многих вооруженных конфликтах, в том числе в Анголе, Гвинее, Заире, Мозамбике, Сомали и Эфиопии[1033].

Под занавес правления Л.И. Брежнева внешнеполитическую ситуацию усложнила крайне противоречивая акция СССР, осуществленная в третьем мире, — ввод войск в Афганистан в конце 1979 г. (тем не менее следует отметить, что советское руководство до последнего стремилось избежать прямого участия во внутриафганском конфликте[1034]). Этот шаг встретил международное осуждение. Особенно резко его критиковали США, страны Западной Европы, Китай, руководители ведущих западноевропейских компартий[1035], а также страны третьего мира, причем даже те, которые ранее относились к СССР дружественно. В итоге Советский Союз в значительной степени потерял свою репутацию бескорыстного друга борцов за национальное освобождение, которую он заработал в предыдущие десятилетия[1036]. Кроме того, советские действия в Афганистане были весьма непопулярны в советском обществе и усилили внутриполитические проблемы страны[1037].

Серьезным последствием афганских событий стало ухудшение международной обстановки в целом. Напряженность в отношениях между блоками возросла, одной из причин чего было непонимание «сверхдержавами» мотиваций друг друга. Власти США считали, что вторжение в Афганистан означало выбор Москвы в пользу глобальной конфронтации. Американцы подозревали, что Советский Союз готовится к прорыву в район Персидского залива, чтобы установить контроль над его нефтяными ресурсами. Советское руководство было уверено, что афганские события, имевшие, с его точки зрения, сугубо второстепенное, региональное значение, служили для Вашингтона лишь предлогом для возобновления глобальной гонки вооружений[1038]. Очевидно, власти США действительно «ухватились» за ввод советских войск в Афганистан, чтобы раздуть значение этой акции до всемирных масштабов и использовать ее как повод для санкций против СССР. Часть влиятельных сил американского истеблишмента усмотрела в Афганской войне возможность устроить Советскому Союзу его «Вьетнам»[1039]. США оказывали широкомасштабную поддержку афганским антиправительственным силам.

В итоге к началу 1980-х гг. «разрядка» окончательно исчерпала себя, в мире усилился рост конфронтации. «Сверхдержавы» продолжили «гонку вооружений», в том числе разместили свои ядерные ракеты в странах Европы[1040]. На наш взгляд, крах «разрядки» был предопределен самим наличием в мире двух «блоков». Хотя в рамках «разрядки» были приняты важные меры по улучшению ситуации в мире, обе стороны этого процесса преследовали прагматические цели, не связанные с истинным примирением. Возможно, к некоему компромиссу СССР пришел только с Западной Европой в рамках экономического сотрудничества и Хельсинкского процесса. (Западноевропейские страны были кровно заинтересованы в снижении накала противостояния между «сверхдержавами» и выводе себя из-под потенциального удара.)

Тем не менее к уровню обострения 1962 г. «сверхдержавы» не вернулись. Ни в Вашингтоне, ни в Москве не стремились к ядерной войне. Конфронтация теперь велась по жестким правилам, которые успели сформироваться за предшествующие годы диалога. Она негласно регулировалась обоюдным стремлением СССР и США не приближаться к грани войны без наличия прямой угрозы их национальной безопасности[1041]. В этом была заслуга «разрядки».

В период перестройки «сверхдержавы» пришли к тесному диалогу. Холодная война была прекращена, в том числе за счет сдачи Советским Союзом ряда внешнеполитических позиций — в частности, в декабре 1986 г. на совещании руководителей правящих коммунистических и рабочих партий в Москве М.С. Горбачев провозгласил принцип невмешательства СССР во внутренние дела стран Восточной Европы[1042].

Таким образом, в качестве содержания «доктрины Брежнева», если так именовать новации внешней политики СССР в период правления этого лидера, следует рассматривать не «ограниченный суверенитет соцстран», а предложение советским руководством «капиталистическому миру» (прежде всего, Соединенным Штатам) определенного компромисса. Он заключался в требовании признания Западом «сферы влияния» Советского Союза в границах «соцлагеря» в обмен на отказ СССР от «экспорта революции» в капстраны и ряд других шагов. Такой курс в той или иной степени был отражен в рамках Хельсинкских соглашений 1975 г., а также в тексте Конституции СССР, принятой в 1977 г.

В то же время в «Третьем мире» противоборство «сверхдержав» продолжалось. Советское руководство переключилось на периферийную стратегию ограничения влияния «капиталистического блока» в «окраинных» регионах планеты. В свою очередь, США развивали в этих зонах фронтальное противостояние советскому влиянию (идеология американской внешней политики позволяла обосновать необходимость вмешательства за рубежом с такой же легкостью, как и советская)[1043].

Важнейшим вопросом является соотношение в советской внешней политике брежневского периода «идеологии» (распространения марксизма-ленинизма в других странах мира) и «державных» (или геополитических) амбиций.

Р.В. Костюк пишет, что в эти годы «фактор идеологии играл очень важную и принципиальную роль при осуществлении… внешней политики. В значительной степени государственные интересы были подчинены идеологическим»[1044]. А.Д. Богатуров и В.В. Аверков сделали вывод, что в 1970-х гг. между СССР и США возобновилась «идеологическая война», которая развертывалась в более острой форме, чем противоборство в военной сфере[1045].

Однако А.М. Хазанов отмечает, что в период правления Л.И. Брежнева решающим критерием принятия решений о предоставлении помощи другим странам был «уже не абстрактный вклад в “борьбу против империализма”, а практическая выгода, которую СССР мог получить для обеспечения своих собственных интересов». Именно поэтому каждый главный «клиент» СССР в третьем мире занимал важное стратегическое положение в своем регионе. Тем не менее идеологические мотивы тоже имели существенное значение в процессе формирования отношений СССР со странами третьего мира. В частности, «сотрудничество между СССР и африканскими государствами с самого начала носило глубоко идеологизированный характер», так как «распространение коммунистической идеологии было сердцевиной, центральной идеей всех программ сотрудничества». В итоге А.М. Хазанов сделал вывод о «конфликте между советской официальной идеологией и интересами реальной политики»[1046].

На наш взгляд, такого конфликта не было. Марксистско-ленинская идеологическая основа и «державные амбиции» (или, как минимум, «неидеологические» цели и задачи) сочетались в политике СССР и раньше. В 1939–1940 гг. в рамках присоединения к Советскому Союзу Западной Украины, Западной Белоруссии, Бессарабии и Северной Буковины была четко заявлена этнополитическая направленность этих акций. «Державный» подход во внешней и внутренней политике ярко проявился в годы Великой Отечественной войны[1047] и после нее, выразившись в соглашении о разделе сфер влияния в Юго-Восточной Европе с Великобританией[1048], претензиях СССР на Карс, Ардаган и Иранский Азербайджан. Б.Г. Путилин и В.А. Золотарев отмечают наличие у И.В. Сталина и его окружения «имперских амбиций»[1049]. Н.С. Хрущев, в свою очередь, считал, что единство «соцлагеря» базируется не на идеологии, а на военно-политическом могуществе советской ядерной «сверхдержавы»[1050], в чем также виден «имперский» подход.

Особенности советской внешней политики, реализованной в период правления Л.И. Брежнева, демонстрируют симбиоз «державности» и «идеологии» с уклоном к приоритету первой. На наш взгляд, если называть особенности внешней политики СССР в период правления этого лидера «доктриной Брежнева», то так следует именовать именно эти новации, а не «доктрину ограниченного суверенитета», которая присутствовала в советской политике и раньше.

Во-первых, «идеология» использовалась как индикатор политической ориентации какой-либо страны. Марксистско-ленинские или даже просто «некапиталистические» заявления руководства какой-либо страны в глазах советского руководства закономерно означали геополитическое стремление этой страны к сотрудничеству и союзничеству с СССР. С помощью этого индикатора Советский Союз находил себе опорные точки в разных регионах мира. Такой подход ярко проявился в концепции «социалистической ориентации»: власти СССР понимали, что многие страны третьего мира, вставшие на этот путь, на самом деле далеки от социализма и, возможно, вряд ли построят его вообще, но так как эти страны были важны геополитически, Советский Союз закрывал глаза на все эти идеологические обстоятельства ради геополитических выгод.

Во-вторых, идеология все более теряла самостоятельную значимость, становилась инструментом и ширмой для реализации амбиций СССР как мировой «сверхдержавы». По мнению С.А. Ланцова, деидеологизация во внешней политике СССР была осуществлена только в период перестройки, когда произошел поворот «к практическому учету реальностей мировой политики»[1051]. Однако, на наш взгляд, эти реалии учитывались советским руководством и ранее. Так, политика «разрядки» в 1960-х – 1970-х гг. была построена на геополитической и прагматической основах[1052].

Ярким примером приоритета «державного» подхода был ввод советских войск в Афганистан. В книге «Советская внешняя политика в годы “холодной войны”: новое прочтение» приведен текст закрытого письма ЦК КПСС к парторганизациям, в котором это решение было объяснено учетом «стратегического положения Афганистана»: «Он находится в непосредственной близости от наших границ, соседствует с советскими республиками Средней Азии, имеет границу большой протяженности, недалеко находится Китай. Поэтому необходимо проявить заботу о безопасности нашей социалистической Родины и учитывать наш интернациональный долг». Н.И. Марчук сделал вывод, что для СССР «настало удобное время, во-первых, активнее внедриться и закрепиться на этом действительно важном в стратегическом отношении плацдарме и, во-вторых, не дать заглохнуть афганскому “очагу революции” как источнику дальнейшего продвижения социалистических идей в “Третьем мире”»[1053]. Р.Г. Пихоя обоснованно указывает и вовсе на полный приоритет геополитических целей в принятии этого решения: «Речь шла уже не о том, что “наших бьют”, а о том, что нас грозятся выдворить из страны, важной в стратегическом отношении, граничащей с Пакистаном, Китаем, советскими республиками Средней Азии»[1054].

В пользу приоритета «державности» говорит отход СССР от «революционных принципов» в случаях, когда это не совпадало с его государственными интересами. Такое практиковалось уже при Н.С. Хрущеве — когда Египет и Сирия в 1956 и 1958 гг. объявили вне закона свои компартии, как пишет А.М. Хазанов, «СССР был вынужден приглушить идеологические акценты своей политики и безмолвно наблюдать, как “дружественные” арабские режимы бесцеремонно расправляются с местными коммунистами». Вопреки принципам «пролетарского» и «социалистического интернационализма» СССР взял нейтралитет относительно территориального спора Китая и Индии в 1962 г., а затем пошел на значительное сближение с Дели. В годы холодной войны Индия — государство, развивавшееся по капиталистическому пути — стала одним из ближайших союзников СССР[1055].

Во время Эфиопо-сомалийской войны 1977–1978 гг. Советский Союз поддержал только что вставшую на путь сотрудничества с ним Эфиопию, а не своего намного более давнего (с 1969 г.) союзника — Сомали, что привело к фактическому разрыву отношений с этой страной. Советский Союз оказался в сложной ситуации: воевали два государства, с которыми он строил союзнические отношения. Эфиопский режим, который провел радикальную земельную реформу, производил впечатление более революционного и активней выступал за строительство «социализма» (а значит, с меньшей вероятностью отпал бы от курса на сотрудничество с СССР. — Ф.С.). Важной была и оценка потенциала влияния Эфиопии в Африке как более сильного, чем потенциала Сомали. Наконец, инициатором конфликта являлось Сомали. В Москве сочли, что союз с Эфиопией важнее, и СССР стал вместе с Кубой оказывать ей военную помощь[1056]. Отражением приоритета «геополитики» были и попытки СССР «ухаживать» за некоторыми открыто прозападными государствами (например, Ираном[1057], Турцией и Пакистаном) с целью максимально расширить сферу своего влияния[1058].

Любая «сверхдержава», реализуя свои геополитические интересы, обязана поддерживать страны, которые склоняются к сотрудничеству с ней. Зачастую это происходит с ущербом национальным интересам «сверхдержавы». Поэтому в отношениях Советского Союза со странами третьего мира экономического прагматизма не было. Расширение сети сателлитов вызвало распыление ограниченных ресурсов СССР, отвлекая их от нужд внутреннего развития. В частности, формирование партнерских отношений с Сомали, Мозамбиком и Анголой налагало на Советский Союз дополнительное экономическое бремя, не давая ему, в сущности, сколько-нибудь значительных выигрышей. Бремя помощи африканским странам стало еще тяжелее, когда в круг ее получателей попала еще одна беднейшая страна Африки — Эфиопия[1059]. СССР увеличивал размеры помощи своим союзникам в третьем мире, не считаясь с затратами. В итоге, как отмечает А.М. Хазанов, внешняя политика Москвы «приходила во все большее противоречие с подлинными национальными интересами Советского Союза, заключавшимися прежде всего в обеспечении благосостояния его народа» (известно, что помощь другим странам вызывала неудовольствие среди населения СССР). В то же время конфронтация в третьем мире причинила серьезный ущерб и национальным интересам Соединенных Штатов[1060]. Действительно, у «сверхдержав», очевидно, по-другому и быть не может, так как реализация геополитических интересов требует больших затрат и издержек.