В начале 1970-х гг. советское руководство считало, что авторитет СССР на международной арене вырос. В марте 1973 г. Б.Н. Пономарев заявил, что «уже ни один внешнеполитический вопрос без Советского Союза в силу нашей мощи, нашей крепости, умелой мудрой ленинской внешней политики никто не может решить»[768]. (Важно, что эти слова были сказаны на «закрытом» совещании, а не в публичной пропаганде.)

Был провозглашен рост влияния марксизма-ленинизма, «укрепление идейного влияния социализма», а также «идей национального и социального освобождения» в глобальном масштабе. (Болгарский идеолог Г. Филипов писал, что «когда создавался I Интернационал[769], насчитывалось несколько сот коммунистов. Сейчас их число уже достигает колоссальной цифры — свыше 70 млн.») В 1971 г. Л.Н. Москвичев заявил, что «борьба пролетарской идеологии против буржуазной» вступила в фазу, которая характеризуется «сужением сферы функционирования» второй[770].

Кроме того, не прекращались заявления о превосходстве социализма над капитализмом. Было объявлено, что «жизненно важные проблемы получают свое разрешение лишь на путях социалистического и коммунистического строительства». В середине 1970-х гг. советские идеологи констатировали, что «борьба между социализмом и капитализмом все больше складывается в пользу социализма»[771].

Одним из доказательств превосходства советской идеологии и социально-экономической системы и, соответственно, провала западных концепций было продолжение констатации принятия советского опыта многими «развивающимися» странами. Об этом говорили и во второй половине 1960-х гг.: так, в 1965 г. было объявлено, что в одном из крупнейших государств мира — Индии — «особый интерес проявляется к практике планирования в СССР», в 1966 г. — что создание и расширение государственного сектора экономики — «характерная черта экономического развития большинства молодых национальных государств Азии, Африки и Латинской Америки», и они «широко используют опыт социалистических стран, стремятся строить экономику на плановых началах, рассматривая планирование как важное условие успешного развития народного хозяйства». В июле 1967 г. в Восточном Берлине была проведена конференция, посвященная проблемам планирования в странах Азии, Африки и Латинской Америки, на которой «представители развивающихся государств отмечали необходимость разработки научными работниками социалистических стран проблем экономической политики государств “третьего мира”», а также «критики теорий буржуазных экономистов»[772].

Продолжались такие утверждения и после внедрения концепции «развитого социализма». В 1972 г. советская пресса писала, что «экономисты молодых государств Азии и Дальнего Востока… проявляют живой интерес к изучению опыта планирования, накопленного в СССР и других социалистических странах». В 1977 г. было сообщено, что участие советской делегации в работе 6-й сессии Конференции африканских плановиков Экономической комиссии ООН для Африки «встретило положительный отклик со стороны ее организаторов и участников», а также что «молодые государства Африки стремятся все шире использовать плановые методы ведения хозяйства», признавая их преимущество[773]. В 1978 г. эксперты ИЭМСС в своем докладе «Проблемы усиления влияния сотрудничества стран СЭВ с развивающимися государствами на процессы социалистической ориентации» отметили, что «на путь социалистической ориентации в настоящее время вступило около двух десятков государств с населением около 150 млн человек». Причиной этого, как заявил в те же годы М.А. Суслов, было «историческое превосходство социализма, его неоспоримые успехи», которые «увеличивают притягательность наших идей» во всем мире, и поэтому «как никогда высок авторитет учения Маркса—Энгельса—Ленина, велика мощь его идейного воздействия, сила примера реального социализма». Разработанные ИЭМСС направления дальнейшего сотрудничества «соцлагеря» с «развивающимися» странами включали сферу планирования[774]. (Закономерно, что планирование и государственное регулирование экономики рассматривались в СССР как первый шаг любой страны к дальнейшим реформам социально-экономической системы по советскому образцу.)

Однако события 1970-х гг. показали, что советский ответ на вызовы из «капиталистического мира», несмотря на публикацию многочисленных книг, статей, диссертаций, посвященных борьбе с «буржуазной идеологией», был слабым. Он изначально был сформулирован в «защитном», а не «наступательном» ключе (хотя в СССР утверждали об обратном[775]). Советские идеологи не выдвинули ни одной концепции, которая могла бы «развенчать», «ниспровергнуть» западные теории.

Политические проблемы капстран, на которые указывали в СССР, не были чем-то «порочным», а наоборот, на контрасте подчеркивали недостатки советской системы (отсутствие демократии, ригидность идеологии, показное «единодушие») либо были схожи с ними (проблемы модернизации идеологии, стоявшие перед западными социал-демократами). Хотя экономическая ситуация в Советском Союзе в определенных моментах выглядела выигрышно на фоне недостатков капстран (экономические кризисы, инфляция, безработица и пр.), однако на них делался чрезмерный акцент, тем более что в самом СССР усиливались проблемы, многие из которых отсутствовали или были менее острыми в развитых капстранах (замедление роста экономики и уровня жизни, товарный дефицит, связанный в том числе с перекосом экономики в сторону тяжелой промышленности, проблемы в сельском хозяйстве).

Советские прогнозы относительно ситуации в странах Запада не всегда были точными. Среди них — несбывшиеся ожидания радикализации шведских социал-демократов (а также устойчивости их положения в целом), несоответствие негативных оценок Скандинавской модели истинным причинам ее кризиса, который стал проявляться в 1970-х гг. и достиг кульминации к 1990-м гг. (непомерный рост государственных расходов, расширение иждивенческих настроений у населения и пр.)[776], — из множества этих причин советские эксперты «угадали» только рост налогового бремени и снижение мотивации молодежи к получению образования (причем причиной последнего видели не «уравниловку» в зарплатах, а безработицу). Кроме того, в советских документах нередко содержались противоречивые выводы[777] и подходы (например, признание «особых условий» Швеции и одновременно критика западных коммунистов, которые говорили об «особых условиях» капстран).

Отказ советских идеологов от признания состоятельности «государства благосостояния» был надуманным. Кризисные состояния и другие проблемы капиталистической экономики, которые педалировала советская пропаганда, не были фатальными для Запада, который не раз в своей истории переживал такие ситуации. Кроме того, хотя образование «мировой системы социализма» и привело к сужению территориальных границ капиталистического рынка, но не вызвало уменьшения его емкости, а распад и затем крах колониальной системы не сократили экономические связи между промышленно развитыми странами и молодыми государствами[778]. Многие бывшие колонии сохранили тесные экономические связи с метрополиями или даже остались в зависимости от них.

Хотя экономические отношения между Советским Союзом и капстранами расширялись[779], политико-идеологическое влияние СССР на положение в странах Запада в 1970-х гг. ослабевало. Во-первых, этому мешала компрометация идей социализма советского образца. После подавления «Пражской весны» заметно усилилось стремление дистанцироваться от СССР даже в тех западных политических, деловых и культурно-интеллектуальных кругах, которые ранее ориентировались на активное сотрудничество с Москвой[780]. Конечно, на Западе оставались поклонники советской системы (возможно, под влиянием пропаганды, которая шла из СССР) — так, американец Р. Шиллейкер в июле 1975 г. прислал письмо редактору газеты «Стар ньюс», в котором писал, что «в Советском Союзе разрешена всемирная проблема нищеты среди изобилия и роскоши… Там нет безработицы и инфляции; проезд в троллейбусе по-прежнему стоит четыре копейки, в метро — пять»[781]. Однако число таких поклонников явно было небольшим, а их оценки ситуации в СССР — слишком некритическими.

Во-вторых, препятствием для усиления советского влияния стал рост консолидации «капиталистического мира» — и на европейском уровне, где происходила интеграция в рамках ЕЭС, и на глобальном, где росла гегемония США[782]. В 1970-х гг. необходимость такой консолидации резко возросла, так как промышленно развитые страны столкнулись с серией качественно новых вызовов[783]. Капиталистическая система переживала самый глубокий социально-политический кризис за всю послевоенную историю. Для ряда ведущих капстран стало характерным снижение эффективности производства, замедление научно-технического прогресса, нарастание безработицы в сочетании с инфляцией, хроническая нерешенность социальных проблем — образования, здравоохранения, жилья и др. — при растущей милитаризации экономики[784].

Осенью 1973 г. в мире начался энергетический кризис, в результате которого цены на нефть буквально в течение нескольких месяцев подскочили с 2–3 до 12–13 долл, за баррель[785]. Это не только нанесло серьезный ущерб экономике капстран, но и вызвало у них ощущение уязвимости. К середине 1970-х гг. в западном экспертном сообществе сложилось понимание, что защиту от кризиса и новых угроз обеспечивают в первую очередь согласованные действия развитых стран, а не состояние взаимоотношений с противником[786], то есть с «мировой системой социализма».

Капстраны проявили инициативу в создании международных институтов в финансово-экономической и политической сферах[787]. Новацией глобальных отношений стал «трилатерализм» — связь, сложившаяся между лидерами «капиталистического мира» — США, Японией и государствами Западной Европы. В 1973 г. была создана Трехсторонняя комиссия с участием экспертов из этих стран с целью «неофициального обсуждения на максимально высоком уровне проблем, угрожающих трем центрам мирового развития»[788].

Развитием идеи «трилатерализма» явилось создание в 1975 г. «Большой семерки» (Великобритания, Италия, США, Франция, ФРГ, Япония и с 1976 г. — Канада), встречи которой состоялись в Париже, Лондоне, Бонне и Токио. «Семерка» стала играть важную роль в мировой политике. Кроме того, возросла роль Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), созданной в 1961 г. В 1974 г. в ее рамках было создано Международное энергетическое агентство, в которое вошли почти все страны — участницы «трилатеральных» отношений. Эти механизмы, созданные или усиленные в период кризиса, обеспечили сплочение «капиталистического мира». В то же время СССР и другие страны «соцлагеря», как правило, оказывались или вне этих структур, или вынуждены были принимать сформированные без их участия модели функционирования международных органов[789].

Кроме того, происходило ужесточение внутренней политики капстран. Кризис кейнсианства и «государства благосостояния», экономические проблемы в Западной Европе (чрезвычайно редкая в экономике ситуация «стагфляции» — сочетания инфляции и безработицы), еще более усилившиеся после революции в Иране 1979 г. и начавшейся в 1980 г. Ирано-иракской войны, стали главной причиной перехода ряда ведущих стран Запада на платформу неоконсерватизма в идеологии и экономике[790]. Такая политика основана на вере в универсальность либеральной демократии, способной привнести стабильность в международные отношения[791], а в экономике — на минимизации регулирующей роли государства[792]. В Великобритании в 1979 г. к власти пришли консерваторы во главе с М. Тэтчер, в США в 1981 г. президентом был избран «традиционалист» Р. Рейган[793], в ФРГ с 1982 г. стал править партийный блок во главе с Г. Колем.

Неоконсерваторы выступали с позиций жесткого антикоммунизма[794] и ратовали за более жесткое давление на СССР. Например, в декабре 1981 г. президент США Р. Рейган — даже в ущерб интересам американских корпораций — запретил поставки оборудования и передачу технологий для советской нефтегазовой промышленности. Официально власти Соединенных Штатов называли причиной санкций вмешательство СССР во внутренние дела Польши. Однако, как отмечает И.Д. Вавочкина, на самом деле экономическая война, начатая США, имела совсем иные цели — в первую очередь, помешать укреплению политических и экономических позиций СССР в качестве сильного, а главное независимого игрока на энергетическом рынке[795].

Политика неоконсервативных правительств оказалась эффективной для преодоления кризиса. В Великобритании справиться с рабочими волнениями удалось путем реализации жесткого курса М. Тэтчер. Кроме того, жесткие методы были признаны необходимыми для борьбы с волной левацкого терроризма, охватившей целый ряд стран Запада (деятельность РАФ в ФРГ, организации «Прямое действие» во Франции, «Красных бригад» в Италии, «Сражающихся коммунистических ячеек» в Бельгии и др.)[796].

Закономерным продолжением вызова со стороны «капиталистического мира» была разработка западными учеными новых идеологических концепций, отражавших реакцию на текущую ситуацию в мире.

Концепция «деидеологизации» подверглась острой критике[797] и к середине 1970-х гг. была пересмотрена собственными авторами (Р. Арон, Д. Белл, О. Лемберг, С.М. Липсет, Дж. Лодж и др.). Взамен они разработали концепцию «реидеологизации», которая обосновывала необходимость и активную социальную роль идеологии в жизни общества[798]. Ее создание было обусловлено реакцией на развернувшееся в мире демократическое и освободительное движение[799], а также забастовки и беспрецедентное молодежное и студенческое беспокойство в капстранах[800]. Хотя молодежные бунты 1968 г. имели противоречивый характер[801], они отрезвляюще повлияли на тех, кто думал, что «деидеологизация» населения Запада приобрела всеобъемлющий характер. Этому же способствовало обострение социальных противоречий в «капиталистическом мире», вызвавшее к жизни новые общественные движения (пацифизм, феминизм, антиглобализм, «зеленые» и т. п.). Утверждения о «конце идеологии» и «конце истории» оказались иллюзией[802], не выдержав соприкосновения с практикой. Стал очевидным «идеологический вакуум», который заполнялся различными «оппозиционными» воззрениями, вследствие чего и был поставлен вопрос об идейном обновлении западного общества[803].

С одной стороны, советские идеологи, жестко критиковавшие концепцию «деидеологизации», оказались правы — она оказалась недолговечной. С другой — еще в 1960-х гг. эта концепция многими западными учеными была объявлена тоже «идеологией»[804], а позднее А.А. Зиновьев отмечал, что «идея конца идеологии сама есть идея чисто идеологическая»[805]. Таким образом, не было жестких препятствий, которые могли бы помешать ее преобразованию в иную концепцию, тем более, что ревизия устаревших, в том числе и собственных идей — это нормальное развитие научной мысли.

Концепция «реидеологизации» была одновременно и отрицанием, и своеобразным продолжением «деидеологизации». Сохранив основной тезис последней — противопоставление науки и идеологии, сторонники «реидеологизации» признали, что общественные науки не способны дать ответ на вопросы о смысле человеческой жизни, социальных ценностях, идеалах и целях, и такой ответ должна дать идеология[806].

С «реидеологизацией» была связана мысль о необходимости «тотальной идеологии», то есть перехода от многочисленных, конкурирующих между собой концепций к единой, претендующей на объяснение общественного развития в целом. Одним из главных претендентов на ее роль была футурология[807] — учение о будущем, прогнозирование будущего. Она сыграла значительную роль в объяснении, предупреждении и устранении ряда кризисов и в организации современного мира[808].

В то же время С.М. Липсет настаивал, что «деидеологизация» сохраняла свою актуальность и в 1970-х гг. Он писал, что и «совокупность революционных доктрин… и последовательные контрреволюционные доктрины… переживают упадок», вследствие чего они больше «не возникнут вновь в развитых индустриальных или “постиндустриальных” обществах, хотя и продолжают существовать в менее развитых странах». На основании таких высказываний советские теоретики сделали вывод, что «капиталисты» опять призывают к «идеологическому разоружению» стран «соцлагеря», хотя Липсет здесь говорил только о «деидеологизации» Запада[809]. Тем не менее эта концепция явно утратила свою популярность.

В капстранах не только происходила «реидеологизация», но и продолжалась конкуренция разных теорий. Западные мыслители предлагали многочисленные идеи, из которых можно было выбрать подходящую для той или иной страны или политической партии. Так, экономическая мысль капстран во второй половине 1970-х и начале 1980-х гг. характеризовалась поляризацией точек зрения, идейной и теоретической дифференциацией[810].

Одной из наиболее значимых концепций стал «новый социализм», разработанный Дж. Гэлбрейтом. В 1973 г. он издал книгу «Экономические теории и цели общества», в которой объявил о наличии «социалистического императива» в глобальном масштабе, включая США, где Гэлбрейт видел уклон к социалистическим принципам организации экономики (например, планированию). Он считал необходимым переход развития всего мира в «социалистическую сторону», но на новых основах: «Старый социализм допускал идеологию. Мог существовать капитализм со своими преимуществами и недостатками; могла существовать государственная собственность на средства производства с ее возможностями и ограничениями. Мог иметь место выбор между ними… Новый социализм не допускает никаких приемлемых альтернатив» и при этом «не имеет идеологического характера»[811]. Таким образом, эта теория провозглашала «перевод» западного капитализма в «деидеологизированный» социализм (не советского образца) и была развитием концепций «конвергенции» и «деидеологизации».

«Новый социализм» в концепции Дж. Гэлбрейта — это строй крупных корпораций, частных и государственных, возникающий на базе новой индустриальной системы как планирующая система[812], то есть в целом на «капиталистическом» базисе. Несмотря на это, идеи Гэлбрейта спровоцировали травлю со стороны американского экономического истеблишмента. На него сыпались упреки в приверженности социализму и «подрыве существующего логического обоснования капитализма», хотя Гэлбрейт лишь «беспристрастно констатировал объективные тенденции экономического развития»[813]. В то же время в такой критике проявлялся плюрализм мнений, необходимый для любого нормального общества.

Важной вехой стала разработка концепции «постиндустриального общества», обрисовавшей будущее человечества, в котором произойдет переход от традиционного индустриализма к развитию «экономики услуг», сопряженный с повышением роли технологического фактора, науки и образования, расширением влияния нового класса квалифицированных профессиональных менеджеров и технократов и качественное изменение места теоретического знания и информации в общественном производстве[814]. Автором этой концепции был Д. Белл, который в 1967 г. опубликовал две статьи, а в 1973 г. — книгу о «грядущем постиндустриальном обществе». Его идеи стали широко признанным методологическим основанием большинства исследований, осуществленных в Западной Европе и США[815].

На терминологическом уровне концепция «постиндустриального общества» изначально имела заметную социалистическую окраску. Само это понятие возникло как противопоставление индустриальному строю, воспринимавшемуся, прежде всего, как строй капиталистический. С другой стороны, Д. Белл выступил как объективный и непредвзятый критик марксистской теории. Он сделал вывод, что «способ производства не унифицирует общество», не существует «законов общественного развития» и неверна линейная теория прогресса К. Маркса, настаивающая на последовательной смене отдельных способов производства[816].

Белл отринул такие общие понятия, как «капитализм» и «социализм», для объяснения сложной структуры современных обществ[817] (в этом видна связь с теориями «единого индустриального общества» и «конвергенции»), хотя и отмечал, что «пути перехода к постиндустриальному обществу могут быть существенно различными для разных народов, составляющих цивилизацию». Он считал, что важнейшие признаки такого общества имеют место во всех странах и системах[818], в том числе в СССР[819].

Концепция «постиндустриального общества» предлагала не классовый, как в марксистско-ленинской теории, а иной подход к социальной структуре общества — наличие в нем соперничающих между собой вертикальных «ситусов», которые, как считал Д. Белл, существовали и в Советском Союзе («бюрократия, руководство промышленных и сельскохозяйственных предприятий, военные и деятели культуры»). Он объявил, что в «постиндустриальном обществе» «пролетариат не является основным классом»[820], что с точки зрения советской идеологии было покушением на основополагающую догму «диктатуры рабочего класса». Кроме того, Белл сделал вывод, что при переходе всего человечества к постиндустриальному будущему нет нужды в «разрушении прежних экономических и социальных форм»[821], то есть отпала необходимость в революции.

Результатом осмысления проблем «государства благосостояния» и «общества потребления» стала доктрина «качества жизни». В США это понятие было введено в оборот Дж. Гэлбрейтом, а в ФРГ стало использоваться социал-демократами[822]. Вопросам качества жизни были посвящены также работы Р. Арона, Д. Белла, У. Ростоу, Ж. Фурастье[823]. Э. Эпплер определил, что содержанием этого понятия являются здоровье, раскрытие личности, труд, досуг, бытовые услуги, окружающая среда, личная безопасность, равенство шансов[824]. Доктрина «качества жизни» подразумевала необходимость организованного потребления, обогащенного наличием духовных, социальных и культурных благ, а не изобилия товаров и их возрастающего потребления. «Качество жизни» стало одним из элементов концепции «постиндустриального общества»[825].

Социал-демократы — одни из главных идеологических оппонентов СССР и «международного коммунистического движения» в целом — продолжали пропагандировать теорию «демократического социализма», в рамках которого происходит преобразование общества путем убеждения, формируемого в открытой и свободной дискуссии. Новацией программы шведских социал-демократов, разработанной в 1970-х гг., стало требование «свободы информации» и права профсоюзов «прибегать к мерам борьбы»[826]. (Все вышеперечисленное отсутствовало в Советском Союзе.)

Кроме того, социал-демократы разработали новую концепцию — «реформистский глобализм», в рамках которого реформизм впервые был выведен за пределы применения в рамках одной государственной системы и стал рассматриваться как подход к преобразованию мировой экономики и международных отношений в целом. В публикациях западных экспертов и политических документах стал широко употребляться термин «глобализация»[827] (ныне это одна из самых распространенных концепций развития мирового сообщества). Заслуга привлечения внимания широкой общественной и научной аудитории к глобальным проблемам принадлежит «Римскому клубу» — международной неправительственной ассоциации, начавшей свою деятельность в 1968 г.[828] В рамках его деятельности был сформулирован и обоснован с помощью научного инструментария тезис о том, что глобальные проблемы в условиях возрастающей взаимозависимости значимы для всех и не могут быть решены одним государством или даже группой государств[829].

В то же время скандинавские социал-демократы продолжали развивать концепцию противостояния «сверхдержавам», пропагандируя «общность интересов малых стран и необходимость достижения ими большей независимости от сверхдержав». Эти идеи соответствовали традиционной концепции «Третьего пути». В проекте программы СДРПШ, обнародованной в 1974 г., содержалась критика «капиталистической системы и ее отрицательного влияния на развитие общества» и одновременно отвержение «пути развития, которым следуют марксистско-ленинские партии». Социал-демократы заявили, что хотя обе противоборствующие на мировой арене системы «имеют большие возможности увеличивать… экономический прирост, решать глобальные экономические и политические проблемы, однако это происходит в противоречии с идеалами равенства, является следствием централизации власти и отсутствия демократии»[830].

Социал-демократы продолжали критиковать советскую систему. По данным посольства СССР в Швеции, в 1973 г. руководители СДРПШ в своей предвыборной кампании «допускали отдельные антисоветские и антисоциалистические выпады» (то есть направленные против социализма советского образца). Проект программы этой партии содержал справедливое утверждение, что «в странах, где общественное развитие происходит под руководством марксистско-ленинских партий, небольшая группа людей подчинила себе власть, чтобы руководить большинством без демократического контроля», а «экономическая система носит отпечаток бюрократического централизованного руководства». Социал-демократы отмечали, что в соцстранах «не может быть создано общество свободных и равноправных членов», которое «является целью демократического социализма»[831].

В то же время скандинавы продолжали «наведение мостов» с «соцлагерем». КГБ СССР видел в этом процессе «присутствие» ведущих держав Запада, так как «“особый курс” Дании и Норвегии в НАТО… а также нейтралитет Швеции значительно облегчают… проведение общей политики Запада по “наведению мостов” в отношении социалистических стран», особенно «Югославии и Румынии, которые считаются “наиболее восприимчивыми” к влиянию Запада». Кроме того, было выявлено, что «главные западные державы, прежде всего США… стремятся в своей подрывной деятельности против социалистического лагеря использовать также Финляндию», для чего «всячески рекламируют» ее нейтралитет, «полагая, что это подтолкнет социалистические страны к проведению аналогичного курса»[832].

Продолжалась работа социал-демократов в «развивающихся» странах. В 1976 г. в Каракасе было проведено совещание лидеров социал-демократических партий Западной Европы и Латинской Америки, в 1977 г. в Дакаре — организована встреча представителей ряда африканских партий (из Сенегала, Туниса и других стран). В СССР сделали вывод, что «лидеры социал-демократии прилагают огромные усилия к тому, чтобы превратить Социалистический интернационал из преимущественно западноевропейского в мировой идейно-политический центр», для чего пытаются «приспособить доктрину “демократического социализма” к нуждам слаборазвитых в экономическом отношении стран»[833]. Таким образом, конкуренция социал-демократов с Советским Союзом и другими соцстранами за влияние в странах третьего мира не снижала своего размаха.

Из стран Запада исходила критика советских идеологических исканий. В 1975 г. американский политолог Р. Митчелл издал специальную статью с анализом таких новаций. Он полагал, что фокус внимания властей СССР «сместился со “слабых звеньев” социалистического лагеря на само советское общество», вследствие чего на XXIV съезде КПСС в 1971 г. произошло «возрождение акцента на марксистско-ленинскую идеологию» в форме «кампании по “реидеологизации” советского общества». Митчелл отметил, что в СССР происходит «новая интерпретация марксизма-ленинизма» (очевидно, имелось в виду внедрение концепции «развитого социализма»). Основными аспектами этой кампании он считал «усиление индоктринации масс, особенно молодежи», и «срочные меры по улучшению идеологического образования партийных кадров», то есть развитие системы пропаганды и политического образования.

В итоге Р. Митчелл определил, что Советский Союз проявляет «слабость в идеологической борьбе», а начатые руководством страны «идеологические кампании отражают “кризис легитимности” системы». Он полагал, что в СССР осуществлена ревизия марксизма, что «вызывает серьезные вопросы о приверженности КПСС оригинальной марксистской версии коммунистической утопии». Митчелл сделал вывод о «ревизионистских» наклонностях советского руководства потому, что в СССР признана «перманентность идеологии» (тогда как К. Маркс говорил, что последняя должна исчезнуть при достижении коммунизма)[834], но не потому, что в процесс строительства коммунизма была введена дополнительная стадия «развитого социализма», не предусмотренная Марксом. Очень странно, что эта статья, посвященная новым тенденциям в советской идеологии, вообще не содержала упоминания термина «развитой социализм», как будто западные политологи не заметили его появление.

На Западе продолжали критиковать положение в экономике СССР. В изданном в августе 1966 г. Экономической комиссией Конгресса США пятитомном исследовании «Новые направления в советской экономике» подвергалась сомнению эффективность только что начатой в СССР экономической реформы[835] (действительно, в итоге эта реформа не получила должного развития). В 1973 и 1976 гг. для этой же комиссии были представлены доклады, содержавшие вывод, что «цель повышения эффективности производства, роста благосостояния народа и расширения международных связей в СССР противоречит директивному планированию и централизованному управлению»[836]. Западные марксисты, в свою очередь, видели проблему во введенной в СССР системе материального стимулирования, отметив, что «курс, которым стал идти Советский Союз, означает долгий период материального неравенства, во время которого производственные ресурсы прямо или непрямо будут направлены на удовлетворение нужд привилегированного меньшинства»[837].

Зарубежная пропаганда, направленная на население СССР, усиливалась. В январе 1976 г. Политбюро ЦК КПСС отметило, что «все большие масштабы приобретает ожесточенная радиовойна против Советского Союза». Из капстран вела передачи 41 радиостанция с объемом вещания 253 часа в сутки, в том числе «Голос Америки» — круглосуточно, «Радио Израиля» — 10 часов, «Би-Би-Си» — 4–5 часов, «Немецкая волна» — 2 часа 40 минут в сутки[838]. В первой половине 1980-х гг. представители Радио «Свобода» утверждали, что его постоянно слушают 7% взрослого советского населения[839].

В СССР отмечали «перестройку пропагандистской машины империалистических государств». Ее деятельность теперь была все более дифференцирована в отношении «различных социально-демографических аудиторий», для каждой из которых выбирались «те проблемы, которые, по мнению буржуазных идеологов, являются наиболее привлекательными»[840].

Одной из главных целевых групп для западной пропаганды оставалась молодежь. В аналитической справке, составленной начальником Пятого управления КГБ Ф.Д. Бобковым в декабре 1976 г., было отмечено, что информационное воздействие из-за рубежа нацелено на «политическую переориентацию» советской молодежи через ее «моральную переориентацию». КГБ выявил в том числе посылы, направленные на «преодоление [молодежью] консерватизма старшего поколения», «выработку “своего эталона” нравственности и этических норм». По данным московских партийных властей, в пропаганде, направленной на молодежь, западные идеологи ставили цель «доказать отрицательное влияние советской системы воспитания и образования, социалистической дисциплины труда на молодого человека, на его духовное развитие», делали «попытку противопоставить, столкнуть молодое поколение… со старшим»[841].

Другой целевой группой по-прежнему была интеллигенция. Еще в конце 1960-х гг. начальник Главлита П.К. Романов отмечал, что основной темой информационного воздействия из-за рубежа стало «т.н. “брожение среди интеллигенции”, которой приписывалась роль “главного критика общества”». В середине 1970-х гг. власти выявили, что в западной пропаганде, направленной на советскую творческую интеллигенцию, превозносилась «неограниченная свобода творчества» в капстранах, а на научно-технических специалистов были нацелены «измышления об отсутствии условий для творческого труда при социализме, попытки посеять элитарные настроения среди отдельных ее представителей»[842].

Кроме того, новой целевой группой стал рабочий класс. Власти СССР отмечали, что на западном радио «появились специальные программы для рабочего класса, постоянными рубриками которых являются заработная плата, жизненный уровень, пособия по безработице». Западные идеологи провозглашали, что в капстранах «изменилась роль рабочего класса, вырос его жизненный уровень, что он является равным партнером “общества изобилия”»[843]. Причиной применения такой установки, на наш взгляд, была относительная удовлетворенность рабочего класса в СССР своим положением (в отличие от интеллигенции), и поэтому западные идеологи понимали, что более эффективной была не критика советской системы, а указание на «более лучшую» жизнь рабочих в капстранах.

Второй канал западной пропаганды — «средства искусства» (музыка, кино и пр.), которые, по мнению властей СССР, имели целью «незаметно, исподволь внедрить в сознание людей вкусы, взгляды, мнения и представления, стандарты и оценки, характерные для буржуазного общества». Третьим каналом считалась «пропаганда, осуществляемая через журналы “Америка”, “Англия”, некоторые другие официальные издания, а также через подпольную литературу, завозимую из капиталистических стран, материалы “самиздата”»[844].

Еще одним «каналом» пропаганды были иностранцы, посещавшие СССР (в том числе туристы и студенты), которых считали «определенными носителями враждебной идеологии»[845] (в 1975–1984 гг. СССР посетили 47 млн иностранных граждан[846]). На выставке «Фотография в США», которая проходила в Москве в августе 1977 г., было выявлено, что «американские гиды стремятся пропагандировать “американский образ жизни”, различными способами очернить жизнь советского народа, поднимают вопрос о “правах человека в Советском Союзе”, ориентируясь, в основном, на молодежь, проповедуют расистские теории». В справке, составленной Бауманским райкомом КПСС, были приведены такие высказывания гидов: «У вас в магазинах большие очереди, продавцы ругаются между собой и с покупателями. Качество товаров и уровень обслуживания на низком уровне»; «Дискриминация есть во всех странах, в том числе и в СССР». Кроме того, «гиды говорили о пособиях для безработных, о… выгоде быть безработным, особенно для многодетных». Разновидностью этого канала также оставалась переписка с иностранцами[847].

В СССР считали, что «с подрывной деятельностью буржуазной пропаганды» «тесно смыкается» также пропаганда, исходившая из Китая, так как «маоисты… блокируются [с] наиболее реакционными силами империализма, наладили тесную связь с крайне националистическими, реваншистскими кругами ФРГ, активно поддерживающими агрессивный блок НАТО, вступили в контакт с радиостанциями “Голос Америки”, “Свободная Европа” и другими»[848]. Конечно, это преувеличение, но действительно часть посылов китайской и западной пропаганды в плане критики советской системы и идеологии совпадала.

Таким образом, в 1970-е гг. на Западе были разработаны новые идеологические концепции, которые опирались на ранее выдвинутые теории («единого индустриального общества», «конвергенции», «деидеологизации» и пр.), жестко отвергнутые в СССР. Советские идеологические искания, включая концепцию «развитого социализма», не оказали прямого влияния на развитие западной теоретической мысли и, можно сказать, не были восприняты как имеющие большое значение. Создавая свои концепции, западные теоретики в первую очередь реагировали на насущные социально-экономические проблемы «капиталистического мира».

В то же время в СССР и капстранах прослеживалась схожая тенденция — попытка преодоления «идеологического вакуума», возникшего во второй половине 1960-х гг. В Советском Союзе это было реализовано в виде разработки концепции «развитого социализма», на Западе — в виде «реидеологизации». Однако теоретики из капстран боролись с «вакуумом» боле эффективно, чем их советские коллеги. Западные идеологические искания по-прежнему демонстрировали гибкость, что позволяло использовать любые идеи. Так, исследования западных марксистов, которые доказали, что глобальные противоречия не несут в себе фатально-катастрофических последствий, к началу 1980-х гг. сыграли немалую роль в трансформации футурологических прогнозов. В Советском Союзе, напротив, использование и тем более принятие теорий, разработанных «идейными противниками», было невозможным. Проявилась в западной теоретической мысли и способность находить баланс — например, в 1980-х гг. в глобалистике стал превалировать центристский подход к процессам, были отвергнуты ранее выдвинутые «экстремальные» воззрения[849].

Новые концепции, разработанные в капстранах, были опасны для СССР потому, что они предлагали привлекательные альтернативы развития человечества, гибко реагируя на изменения текущей ситуации в мире, а также воплощались на практике в западной пропаганде, направленной на советское население.

Кроме того, препятствием для усиления советского идеологического влияния в мире стала консолидация и ужесточение внешне– и внутриполитического курса стран Запада. «Капиталистический мир» усилил свои претензии на глобальное лидерство, что проявилось в развитии «трилатерализма» и «Большой семерки» как инструментов мировой политики, создании «Римского клуба» как всемирного аналитического центра, занимавшегося выдвижением глобальных теорий и прогнозированием будущего всего человечества.

Продолжался и усиливался «перехват» западными теориями «социалистической повестки», ярко проявившийся в концепции «нового социализма» Дж. Гэлбрейта, которая предлагала миру «деидеологизированный социализм», то есть социальное государство с высоким уровнем жизни, но без идеологического диктата, революций, экспроприаций и пр. Эта концепция еще раз утвердила отсутствие монополии СССР и стран «соцлагеря» на «социализм» (этой монополии никогда и не было, так как социалистическая идеология была изобретена не в Советском Союзе).

Разработанная Д. Беллом теория «постиндустриального общества» провозглашала будущее мира, альтернативное и капитализму, и коммунизму, при этом доказывая исчезновение пролетариата и отсутствие необходимости каких-либо революционных изменений в мире.

В западной доктрине «качества жизни», с одной стороны, видно сходство с советской концепцией «разумных потребностей человека». Очевидно, такие идеи витали в воздухе — трезвомыслящие политики и экономисты понимали, что бесконечный рост потребления неприемлем и невозможен, и поэтому необходимо вводить какие-то «ограничители». Однако в СССР это привело к искусственному «задавливанию» потребления (при том, что государство не могло обеспечить население даже самым необходимым), тогда как на Западе такие проблемы пытались решить с минимальным ущербом для людей — сначала обеспечить им достойное качество жизни, а затем уже внедрять идеи «разумного потребления».