Постдефицитная экономика – золотая мечта советских шестидесятников, в том числе предельно далеких от круга технической и гуманитарной интеллигенции, к которому принадлежали АБС. Но товарное изобилие само по себе не ведет к массовому просветлению, скорее наоборот – что и показывают соавторы в повести «Хищные вещи века». Человек, который умеет думать только о материальном, в обществе без талонов и очередей быстро упирается в экзистенциальный потолок: о чем еще мечтать, ради чего жить, если у тебя все уже есть – еда, квартира, машина, цветной телевизор и пивопровод в гостиной? Сами Стругацкие, конечно, в таком постдефицитном мире никогда не жили, зато воочию наблюдали борьбу за мирские блага в позднем СССР – и сделали далеко идущие выводы.

С порога отвергают писатели и психологическое насилие в любой форме, даже самое мягкое, щадящее и вроде бы не приносящее никому очевидного вреда. Решение, принятое под давлением, не принадлежит самому человеку – а значит, цена такому выбору ломаный грошик в базарный день. Даже если из всех возможных вариантов человек выбирает «не самый обещающий, не самый рациональный, не самый прогрессивный и уж, конечно, не самый эффективный – самый добрый», как завещал Леонид Андреевич Горбовский, один из главных сквозных героев «Полуденного цикла». Отсутствие осознанного выбора сводит на нет любые усилия, лишает поступки смысла. Это подмена понятий, пустая имитация, симулякр духовной эволюции. «Да, это мы тоже намеревались попробовать… – рассуждает дон Румата, агент земного Института экспериментальной истории, в повести «Трудно быть богом». – Массовая гипноиндукция, позитивная реморализация. Гипноизлучатели на трех экваториальных спутниках… Я мог бы сделать и это. Но стоит ли лишать человечество его истории? Стоит ли подменять одно человечество другим? Не будет ли это то же самое, что стереть это человечество с лица земли и создать на его месте новое?»

В «Отягощенных злом» всемогущий Демиург, отчаявшийся вывести людей к свету, идет на крайние меры и дает каждому, кто сумел пройти предварительный отбор, возможность воплотить собственную утопию, построить свой «мир, в котором хочется жить». Но все – не то. Возникает мир, в котором за любую обиду следует немедленное воздаяние, зуб за зуб, глаз за глаз; мир, где окончательно решен вопрос с подозрительными инородцами; мир, где на практике реализованы идеалы простодушных комсомольцев-стройотрядовцев (то есть, по сути, самих Стругацких образца 1950-х). И каждый раз результаты оставляют желать лучшего: «Все они хирурги или костоправы. Нет из них ни одного терапевта», – раздраженно ворчит Демиург. Единственный, кто отвечает его высоким критериям, родился через две тысячи лет после Назаретянина, принявшего крестную муку за наши грехи, но так и не изменившего человеческую природу – ни своими словами, ни своим примером. Печальный итог многолетних безуспешных поисков – не только для Демиурга, но и для авторов романа.