Проза Теда Чана – прежде всего интеллектуальная игра, мысленный эксперимент, исследование, а порой и переосмысление сложных научных, мировоззренческих, философских концепций. «Именно поэтому мне интереснее всего писать о персонажах, переживающих момент понимания. Иногда это концептуальный прорыв, иногда просто вспышка осознания. Для такого типа истории короткая беллетристика подходит лучше всего», – говорит писатель в интервью Джошуа Ротману[48].

По той же причине Тед Чан, человек отнюдь не религиозный, охотно использует в своей прозе мотивы, позаимствованные из мировых религий: это дает свободу рук, позволяет избежать утомительных объяснений, сразу перейти к главному. Рудокопы в «Вавилонской башне» прокладывают тоннель сквозь небесную твердь, подтверждая справедливость ассиро-вавилонской космогонии. В рассказе «Ад – это отсутствие Бога» («Hell Is the Absence of God», 2001) ангелы во плоти пролетают над Америкой, а ад зримо манифестирует себя, тем самым подтверждая всемогущество Господа и неисповедимость его путей. Даже в повести «Жизненный цикл программных объектов» («Subterranean Press», 2010) о создании искусственного интеллекта при желании можно угадать отзвук библейского мифа о творении.

Рассказы и повести Теда Чана нередко балансируют на грани научной фантастики и фэнтези: восточные купцы, будто сошедшие со страниц «Сказок тысячи и одной ночи», переносятся то в прошлое, то в будущее при помощи чудесных врат, созданных таинственным алхимиком («Купец и волшебные врата», «The Merchant and the Alchemist’s Gate», 2007), а благородные викторианские джентльмены, мечтающие о лучшей доле для работников заводов и фабрик, программируют промышленных големов при помощи адаптированной каббалы («72 буквы», «Seventy-Two Letters», 2000).

Впрочем, у писателя есть своя теория, позволяющая отличить один условный «жанр» от другого, – довольно эксцентричная, но вполне убедительная и стройная, что для Чана вообще характерно. Он предлагает читателям ответить на два вопроса. Во-первых, насколько воспроизводимо и масштабируемо в произведении чудесное, небывалое? Если алхимики тоннами производят золото из свинца, а големы маршируют по набережной Темзы стройными рядами, если волшебство стало основой для развитой индустрии, а не случайным проявлением иррациональных сил, перед нами, скорее всего, научная фантастика – эльфы и драконы не помеха. Во-вторых, насколько общедоступна магия? Может ли любознательный профан обзавестись необходимыми инструментами и, строго придерживаясь инструкций, сварить волшебное зелье у себя в гараже – или это доступно только избранным, отмеченным печатью высших сил? Безлична ли вселенная, или она награждает одних и строго карает других? Используя эти принципы, Тед Чан относит свой «Ад» к фэнтези (хотя действие рассказа разворачивается в современных Соединенных Штатах), а «Вавилонскую башню» и «72 буквы» – к научной фантастике.

Велико искушение применить критерии Чана к произведениям других фантастов. Результат парадоксален: получается, например, что цикл Урсулы Ле Гуин «Земноморье» в основе своей ближе к НФ, ведь ритуалы, которые практикуют на архипелаге, вполне технологичны, чтобы повторить их, не обязательно быть избранным, достаточно пройти длительное обучение и выполнить сложную последовательность действий. И напротив: «супергеройские» вселенные DC и Marvel – сплошное фэнтези: способности героев уникальны, а многочисленные попытки воспроизвести Супермена, Халка, Россомаху или Человека-паука ведут к трагическим, часто фатальным последствиям.