Ну, здравствуй, новое убожество! Глаша с нескрываемым отвращением оглядела розовые стены. Кажется, в поросячьей комнате она ещё не жила. Ну хоть дурацких птиц больше нет. Интересно, у неё когда-нибудь появится собственная полка с фотографиями? Вряд ли.
Глаша распахнула чемодан. Не нашла чёрную косметичку с чёрной подводкой и вывалила содержимое на пол. За чемоданом последовали клеёнчатые сумки и большой пакет для мусора. На полу образовалась гора разных вещей. Глаша яростно пнула гору, и из-под завалов выкатился баллончик с краской. Ага! То, что нужно!
Баллончик задорно звякнул, и на поросячьем боку появились тигриные полоски. А затем ещё и ещё. Запахло краской. В горле запершило. Глаша открыла окно. В комнату ворвался апрель. Звонкий, хлёсткий, голосистый.
От свежего воздуха пополам с краской закружилась голова. Баллончик выпал из рук и снова задорно звякнул.
– Глашунь, ты чего?! Это ж съёмная квартира. Нельзя же прямо… на стенах…
В дверях появился отец. Его встретил острый взгляд из-под сиреневой чёлки.
– Ладно.
– Что «ладно»? – прошипела Глаша.
– Это как там у вас, подростков, называется? Самовыражение, – отец отвёл взгляд и попятился в коридор.
– У нас, подростков, это называется «мелкое хулиганство». И обычно за такое получают по тыкве, а не «ладно»!
– Я не хотел же… Просто квартира съёмная… Хозяйка придёт за оплатой или проверить, а тут…
От того, как отец мучительно подбирал слова, Глаше стало тошно. Хотелось бежать от его пустого взгляда, который не видит, а только скользит. Будто Глаша не человек, а коробка с чужим барахлом, которую ему всучили, не спросив. Тяжёлая, неудобная коробка. И бросил бы, да нельзя.
Иногда Глаша и сама чувствовала себя коробкой. Точнее, внутри коробки. Будто всё тёплое и настоящее где-то за стенкой. Глаша тянется, но руки упираются в равнодушный картон. Всё вокруг картон. Картонная семья. Картонные друзья. И сама Глаша картонная!
– Это была я, – сказала Глаша. Вышло глухо и хрипло, будто в горло насыпали перца. Глаза зачесались, в носу защипало, но Глаша не могла остановиться. – Я тогда взяла твои сигареты… Мишка не брал. Это я виновата. Я одна. Это была я. Ты тут вообще ни при чём. Всё из-за меня. Можешь теперь меня ненавидеть. Если хочешь кого-то винить, вини меня! Меня! – крикнула Глаша, и от этого крика распахнулась коробка, в которой Глаша так долго пряталась. И всё тёплое и настоящее хлынуло на Глашу. Оглушило, заставило почувствовать себя живой.
Отец изменился в лице и за секунду постарел. Плечи согнулись, колени подломились. Но он не упал, а только ринулся вперёд.
Вокруг Глаши сомкнулись медвежьи объятия. Она уткнулась носом в забытый отцовский запах и заплакала.
– Пап, папа, это я виновата! – повторяла Глаша, размазывая по отцовской футболке слёзы. – Ты ни при чём. Ни при чём! Всё из-за меня!
– Разве ж это важно, кто те сигареты взял? Глашунь, я был не прав, – отцовские плечи затряслись, и Глаша поняла, что он тоже плачет. Совсем как тогда.
Глаша слишком хорошо помнила, как куклы летели с седьмого этажа. Глупые куклы, которые ждали в коридоре маму. Глаша отчитала их, но они не слушались и продолжали ждать.
«Это потому, что вы такие непослушные! Дрянные, вредные, плохие куклы! Из-за вас мама не возвращается!» – кричала на кукол маленькая Глаша с кривым хвостиком на макушке, который собрали неумелые отцовские руки.
Куклы молчали. И продолжали ждать. День за днём. Неделю за неделей. Месяц за месяцем. Но однажды Глаша проснулась и поняла, что нужно делать. Она собрала всех кукол и выбросила с балкона. Розовые платья кружились, словно тропические цветы. Куклы исчезли. Мама исчезла. На их месте осталась дыра. Где-то внутри.
Тогда папа тоже стоял и обнимал маленькую Глашу с кривым хвостиком на макушке. Обнимал и повторял одно и то же: «Это ничего. Я же тут. С тобой. Будем жить дальше».
– Прости, пап.
– Это я виноват. И с Мишкой. И с тобой. Прости…
– Ты просто вспоминай иногда, что у тебя есть я.
– Забудешь тебя, как же, – отец рассмеялся, и Глаша увидела, что там, за щетиной по самые брови, ещё есть человек. Которому она не безразлична.
Но этого мало.
– А Лену? – Глаша взяла отца за руку, чтобы он не успел сбежать от ответа.
– Лену? – повторил отец и сжался, будто это имя тоже проделало в нём дыру.
– Ты её ещё любишь?
– Может быть.
– Может быть?
Отец не отвечал. Он сжал Глашину руку – хватался за неё, будто его уносило в гулкую пустоту. Где нет ничего и никого, только бесконечное, страшное одиночество.
– Она меня никогда не простит, – сказал он наконец. – Я себя никогда не прощу.
– А ты не думал, что единственное, чем ты можешь помочь – это быть с ней? Если ты её любишь, конечно. Вранья Лена не заслуживает, – сказала Глаша и сама удивилась этим словам. Она старалась не думать про Лену. Глашу пугало Ленино горе. Но не думать она не могла. Лена была ей небезразлична!
– Я бы никогда не смог ей соврать, – ответил отец хриплым шёпотом, устало вздохнул и окончательно сник. Грузная фигура походила на мешок с вещами, который за ненадобностью кто-то оставил на обочине. Но мешок оказался не чужой – Глашин. И она его бросать не собиралась.
– Ты бы отдохнул, а то выглядишь так себе. А я тут приберу пока.
– Когда ты успела стать такой взрослой?.. – отец грустно улыбнулся.
Глаша не ответила, только обняла отца покрепче. Пусть знает, он не один. И Глаша не одна. Они есть друг у друга.
– Эх, что же нам теперь делать?
– Жить, папа, жить дальше. И, возможно, заказать пиццу.
Апрель – месяц ветра и пыли. Растрёпанный город закутался в плащ цвета охры. Небо тянуло руки погладить окна, а улицы казались шире. По таким не идёшь – летишь! Апрель выметает тьму из углов, когда с последним грязным снегом зима уходит под землю.
– Обязательно надо было тащиться в такую рань? – Глаша зевнула.
– Ну, можно подождать, пока она снова всё забудет, – ответил Сева.
– А вот это вот всё зачем? – Глаша кивнула на два пакета продуктов.
– Так надо.
– Как скажешь, Кэп, – Глаша снова зевнула и как-то совсем по-детски потёрла глаза, которые с утра не успела спрятать за чёрной подводкой.
Севу разбудил звонок с незнакомого номера. Он сначала и брать не хотел. Ну кто в здравом уме будет звонить в шесть утра в воскресенье?! Наверняка спам какой-то. Но было в этом звонке что-то неуместное, почти тревожное. Тот, кто хотя бы однажды столкнулся с горем, обречён пугаться таких вот звонков.
Сева спрятал беспокойство за злостью и рявкнул:
– Алё!
Получилось не очень грозно. Шёпотом особо не рявкнешь. А разбудить родителей Сева не хотел. Всё-таки воскресенье.
– Алло, это Серж? – раздался незнакомый женский голос.
– Нет! Какой ещё Серж?! – сказал Сева и тут же обмяк. Можно дышать спокойно, ошиблись номером.
– Амелия Викторовна, вы, похоже, напутали. Там нет никакого Сержа, – голос зазвучал чуть тише, словно телефон повернули в другую сторону или прикрыли рукой.
И тут Сева окончательно проснулся.
– Алё, Амели? Это вы? Да, это Сева. То есть Серж!
– Серж? – ему ответила Амели.
– Да, простите, – выдохнул Сева. – Просто ещё так рано… Я не сразу сообразил, что это вы.
– Это вы меня извините, Серж. Людочка уходит на дежурство… А своего телефона у меня нет. А вы дали понять, что дело важное. Про Мишеля и ОАК.
– Вы что-то вспомнили?
– Да. Признаться, вы меня заинтриговали. Память меня подводит, поэтому вспомнить было делом принципа…
– Так что же вы вспомнили? – не выдержал Сева. – Это и правда очень важно.
– О, я понимаю. Не могли бы вы, Серж, зайти ко мне сегодня?
Сева подавил вздох разочарования. Неужели по телефону нельзя?! Нельзя. С Амели так нельзя. Раньше Мишка заходил, а теперь… Теперь кроме Севы никто не придёт к ней на чай.
– Конечно! Буду через пару часов.
Первым делом Сева позвонил Глаше. Он заранее стиснул зубы, предвкушая лавину ругани. Но Глаша просто не брала трубку. Ждать Сева уже не мог. Он быстро влез в джинсы и толстовку и выскочил в коридор. Хорошо хоть, что Глаша оставила новый адрес.
– Сев, ты куда? – из спальни выглянула сонная мама.
– Мам, у меня дела.
– Какие дела в такую рань? Воскресенье же, – она прищурилась, сканируя Севу на предмет «опасного состояния».
– Да всё в порядке! Сказал же, дела, – отмахнулся Сева.
Он терпеть не мог, когда она вот так смотрела. Сева уже давно вёл себя обычно. Ходил на тренировки, разговаривал, шутил. Никто и не догадался бы, как он изменился. Только мама. Правда, она никак не могла понять, в какую сторону. Но тут Сева ничем не мог помочь: он и сам не знал.
– И куда ты собрался? – мама скрестила руки, что означало: «ты так легко не отделаешься».
– У меня свидание, – выпалил Сева и выпрыгнул за дверь прежде, чем мама успела сложить эти слова вместе. Сева и Свидание.
На полпути Сева всё-таки дозвонился до Глаши.
– Собирайся! Амели вспомнила, что такое ОАК, – сказал Сева, когда лавина Глашиной ругани наконец-то иссякла. – Я подхожу к твоему дому. Жду на улице.
– А по телефону она не могла, что ли, сказать! – проворчала Глаша.
– Так надо.
– Слушаюсь, Кэп, – ответила Глаша тоном едким, как дым от палёной резины. – Скоро буду.
– Я считаю, есть два типа женщин, – сказала Амели, когда Сева представил Глашу, – те, что любят лавандовый тайно, и те, что готовы кричать о своей любви всему миру. Приятно встретить родственную душу.
Девочка с сиреневой чёлкой глянула на старушку с сиреневыми кудрями и рассмеялась. Сева глазам не поверил. Амели ей понравилась! Глаша как-то сразу разгладилась и спрятала невидимые шипы. Неужели это лавандовый цвет так работает? Или это какой-то секретный код эксцентричных женщин, по которому они безошибочно узнают своих?
– Мы вам кое-что принесли, – Глаша выхватила у Севы пакеты и протянула Амели. – К чаю.
– О, это так charmant! Не стоило! Merci beaucoup[6]!
Глаша помогала Амели на кухне. Севу усадили в единственной комнате и приказали проголодаться. Что было несложно, учитывая, что Сева не завтракал.
Апрельское солнце протиснулось сквозь муслиновые занавески и по-хозяйски гуляло по комнате. Отражалось в хрустале серванта, горячими пальцами гладило корешки книг. В углу притаился старенький проигрыватель и небольшая стопка пластинок. Пружинистый диван поскрипывал, на кухне закипал чайник. Внутри Севы закипало нетерпение. Тело начало зудеть и покалывать.
– А можно я поставлю музыку? – Сева заглянул на кухню.
Он больше не мог сидеть в тишине и ждать. Воздух тяжелел от вопросов, догадок и домыслов. Чем больше им дышишь, тем сильнее распирает от любопытства. Но расспрашивать Амели с порога Сева не решился. И Глашу предупредил, что Мишка «уехал в Париж».
– Oui, Серж! Всё, что пожелаете. Но выбор у меня невелик, – ему ответила сияющая улыбка. Без накрашенных губ и нарисованных бровей Амели выглядела ещё меньше. Девчонка, носившая старость, как неудачную маску из мятой бумаги. Наверное, Мишка и вовсе не замечал этой маски, видел перед собой юную парижанку в пальто цвета маренго.
Сева перебрал пластинки. Так и есть, все до одной – Эдит Пиаф. Сева выбрал чёрно-белый конверт, поставил пластинку, и сквозь десятилетия по квартире поплыла музыка. «Non, je ne regrette rien[7]», – надрывно пел женский голос. Вскоре к нему присоединился второй – с кухни.
И Сева понял, почему Мишка ничего не рассказывал ни про Гамлета Изюмкина, ни про Амели. Есть такие вещи, люди, события, которые хочется сохранить только для себя. Они – отсутствующие шестерёнки, что находят пустое место внутри и встают как влитые. Запускают скрытые механизмы души, о которых ты и сам никогда не знал.
– Ну, вот и чай, – Амели поставила поднос на журнальный столик. – Merci beaucoup за угощение, – старушка кивнула на кексы и фрукты, которые принесли с собой Глаша и Сева.
– Не за что, – отмахнулся Сева и схватил шоколадный кекс.
Только бы ещё чуть-чуть потянуть время. Вдруг Амели расскажет что-то страшное или совсем ничего. Неизвестность пугала и дарила надежду. От волнения кекс встал поперёк горла, и Сева хлебнул обжигающего чая. Стало только хуже. Сева закашлялся и умоляюще посмотрел на Глашу. Пусть сама начинает!
Глаша вертела в руках щербатую чашку с румяным купидоном и делала вид, что не замечает намёков.
– Серж, вы в порядке? – заботливо спросила Амели.
– Да, – прохрипел Сева и снова закашлялся.
– Амели, а… – после самоустранения напарника Глаше всё же пришлось действовать. – А… Откуда у вас такое красивое платье?
Сева бросил на Глашу свирепый взгляд.
«Сдурела? Какое платье?!» – подумал Сева и поджал губы, чтобы случайно не сказать это вслух.
– О, Глафира, так мило, что вы заметили, – смутилась довольная Амели, – я сама его связала.
– Серьёзно?! – чересчур энергично воскликнула Глаша. – Это так круто!
– Merci beaucoup! Вязание – моя тайная страсть, – на бледных щеках Амели проступил румянец. – Наверное, вам, молодёжи, это кажется démodé[8]…
– Нет, что вы! – Глаша замотала головой. – Я бы и сама хотела научиться.
– Тогда я могу вас научить! Это будет charmant! – воскликнула Амели.
– Э-э-э. Конечно, – ответила Глаша, прячась за чёлкой от ослепительного сияния Амели. – Я буду рада.
Сева снова поперхнулся. На этот раз от удивления. Глаша. Будет. Вязать?
– Charmant! Знаете, я даже как-то связала головной убор для Мишеля. Восхитительного цвета китайской киновари. Надеюсь, он захватил шапку в Париж? Ветра́ там бывают совершенно дикие! Особенно зимой.
– Захватил. Он с ней не расставался, – ответила Глаша.
– Charmant! Можно сказать, моя частичка теперь в Париже. Вместе с Мишелем.
– Он увёз с собой по части каждого из нас, – сказала Глаша, и глаза цвета мартовского неба заледенели.
– Амели, вы хотели что-то рассказать. Вы вспомнили что-то про ОАК? – не выдержал Сева.
– Oui, Серж! – оживилась Амели. – Я уже говорила, что память начала меня подводить, поэтому вспомнить стало делом принципа! Было что-то такое знакомое в этом слове. Но я поняла только на днях, когда увидела молоденькие почки на дубе в нашем парке.
Глаша и Сева переглянулись. Неужели след оказался ложным или Амели что-то напутала? Эдит Пиаф закончила петь, и пластинка тихонько шипела. На кухне гудел холодильник. За окном щебетали воробьи. Жизнь продолжалась, а Мишкина тайна осталась тайной.
– Ассоциации – такая странная вещь, – продолжила Амели. – Видите ли, Серж, Глафира, мы с Мишелем как-то нашли у этого дуба дрозда с помятым крылом. Уж не знаю, в какую передрягу попал этот несчастный, но досталось ему изрядно. А у меня к птицам особая любовь. Мишель отнёс беднягу в приют, где живёт мсье Гамлет. Там его приняли и сказали, что ничего серьёзного. Жить будет! Я так обрадовалась, – Амели улыбнулась сияющей улыбкой.
– Это очень мило, – сказала Глаша, пряча разочарование в унылой улыбке.
– Oui! – воодушевилась Амели. – В приюте дрозд быстро пошёл на поправку, и его скоро отпустили! Вы представляете! Если бы не мы, бедняга бы точно погиб. Но он не только выжил, но и успел улететь на зимовку вместе со своей стаей! Мишель потом завёл у себя в телефоне какую-то программку, чтобы следить за миграцией птиц. Уж не знаю, как это возможно. Но мне было приятно думать, что судьба нашего дрозда сложилась столь удачным образом.
– Да, у Мишки было такое приложение, – кивнул Сева. – Там на нескольких птиц надевают датчики и по ним следят за всей стаей. Раньше этим только учёные занимались, а теперь кто хочет может.
– Charmant! – воскликнула Амели. – Наверное, через какую-то подобную программку Мишель и нашёл своё Общество Анонимных Крышеходов.
У Глаши выпал из рук кекс. Шоколадный шарик бесшумно покатился по ковру, оставляя след из крошек.
– Что?
– Общество Анонимных Крышеходов, – повторила Амели. – ОАК. Это сокращение. Его Мишель придумал. Перед тем как мы заметили того беднягу дрозда, Мишель рассказывал, что нашёл какое-то сообщество любителей крыш. Называется «Общество Анонимных Крышеходов». Сокращённо – ОАК. Пишется, как слово «дуб» на английском языке. А мы как раз стояли под дубом, представляете?
– А он ещё что-нибудь рассказывал про это… общество? – осторожно спросил Сева. – Чем оно занимается.
– Да вроде бы ничего особенного, Серж. Просто любители прогулок по крышам. Романтики. Такие же, как Мишель, – улыбнулась Амели. – Я его понимаю. Иногда полезно взглянуть на мир с высоты птичьего полёта. Тогда всё кажется иначе. Можно представить, что перед тобой Париж, даже если вместо Эйфелевой башни местная телевышка.
– Так и есть, – прошептала Глаша.
– Что-нибудь ещё помните? – голос у Севы дрогнул.
– Хм… – Амели наморщила лоб, постукивая указательным пальцем по краю журнального столика. – Non, это всё. Может, вам лучше позвонить Мишелю и узнать подробнее?
– Он потерял телефон. А новый ещё не купил, – ответила Глаша.
– Какая досада. Эти штуки жутко дорогие, – покачала головой старушка.
– Да, – машинально кивнул Сева. – И теряются именно тогда, когда необходимы больше всего.
Совещание оперативного штаба состоялось на скамейке в парке неподалёку от дома Амели и приюта «Лучший друг». Сева сбегал за Гамлетом Изюмкиным, а Глаша – за кофе.
Ничего. Совсем ничего. Никакого блога «Общества Анонимных Крышеходов». Пара старых упоминаний на форумах. Неработающие ссылки. Несколько десятков заметок в личных блогах разной степени давности. Всё.
– Это какой-то блог любителей крыш. Как она и сказала. Судя по упоминаниям, там был список городских крыш, к которым есть доступ. Про этот список Мишка и писал. Помнишь, Кэп, «в списке ОАК адресов было много»? Там он и отыскал Крышу Мира.
Глаша уткнулась в телефон. В глазах цвета мартовского неба отражались квадратики снимков, контурные карты ссылок, топографические знаки цифрового континента. Где так легко найти любую информацию. Где так легко потерять любую информацию.
Гамлет Изюмкин гавкнул и положил голову Глаше на колени. Пятно жирной грязи благополучно мимикрировало под чёрные джинсы.
– Гамлет, нельзя! Кэп, ну зачем пса-то было с собой тащить.
– Мы же рядом с приютом. Почему бы за Изюмкиным не зайти? – Сева погладил Гамлета по голове. – Я подумываю насовсем его взять.
– О.
– Это всё, что ты скажешь?
– А чего ты ждёшь? Аплодисментов?
Сева вздохнул и решил не отвечать.
– На этом след обрывается. По сути, ничего и не узнали, – сказала Глаша.
– Знаешь, он тогда… Ну, перед тем как…
Сева никак не мог понять, что же его смущает. Он чувствовал – есть здесь тонкая связь. Паучья нить, сплетённая обстоятельствами. Ловушка, в которую угодила Однокрылая чайка.
– Мишке зачем-то очень нужен был телефон. И он что-то говорил про весну. Мы даже немного повздорили из-за этого. Мне кажется, нужно отыскать этих крышеходов. Не могли же они бесследно исчезнуть. Так не бывает. Мне шестое чувство подсказывает!
– Капитан Америка и его знаменитое Шестое Чувство, – кисло усмехнулась Глаша. – Ладно. Ещё погуглю.
Глаша шумно отхлебнула кофе из бумажного стаканчика и снова уткнулась в телефон.
В апрельское воскресенье парк ломился от гуляющих, догуливающих и выгуливаемых. Но Севе нравилась эта воскресная толкотня. Ему нравилось думать, что Амели тоже может прийти сюда на прогулку. Сесть на эту скамейку. И среди толпы не чувствовать себя одинокой. Или чувствовать себя одинокой ещё сильнее.
– Ты правда пойдёшь к ней… вязать? – не выдержал Сева.
– Не знаю. Может быть. Она же, как этот пёс. Брошенная, – Глаша замолчала и похлопала по карманам. Она цокнула от досады и в очередной раз пожалела, что перестала курить. – А может, я правда хочу научиться вязать. У меня мама здорово умела: варежки, шапки, носки. Я всё просила её и меня научить. Хотела быть на неё похожей. Это ж такое взрослое дело – вязать! Но ей всегда было некогда. А потом она уехала и больше не возвращалась. Так что в какой-то степени я тоже… брошенная, – Глаша говорила спокойно. Равнодушно. Будто рассказывала о чём-то далёком, давно отболевшем – событии, которое лично к Глаше отношения не имеет.
– Мне жаль.
– Кэп, может, хватит уже быть таким Капитаном Америкой? Хватит сожалеть о том, в чём ты не виноват.
– Может, хватит меня так называть? – вздохнул Сева и затолкнул поглубже мучительное желание обнять Глашу.
– Слушаюсь, Супермен.
– Уж лучше Капитан Америка.
– Вот научусь вязать и ка-а-ак свяжу тебе шарф цвета китайской киновари! И ты попал. Придётся носить! – из-под сиреневой чёлки выглянули глаза цвета мартовского неба – самого красивого неба на свете.
– Не дождёшься! – сказал Сева. – Мой любимый цвет – зелёный.
– Я запомню, – хохотнула Глаша и снова уткнулась в телефон.
Через секунду она вскочила, опрокинув стаканчик с кофе. Коричневая лужица потекла по асфальту, пятно по форме напоминало птицу. Через секунду её растоптала трёхлапая собака.
– Кэп, кажется, я кое-что нашла!