Почему после тирании – пустыня, а не обетованная земля? В нарративе книги Исход отражен архетипический способ, преображающий наши рамки восприятия, внимания и действия. Во-первых, есть неполноценное состояние (тирания); затем хаос, проявленный при ее разрушении; и, наконец, цель пребывания – желаемое будущее. От крушения тирании до прибытия в землю обетованную мы неизбежно пересекаем пустыню. Представьте, что вы (или ваша семья, или ваш социум) жили бесплодными и устаревшими предрассудками – и становились все менее значимыми, продолжая вписываться, вопреки неудобствам, в это прокрустово ложе. Люди всегда поступают именно так – а потом гибнут от предсказуемости, уныния и скуки. Представьте, что вы решили покончить с этим и отказаться от того, во что вы верили, – пусть даже поневоле, как фараон сокрушенного царства. Это не значит, что исчезли все проблемы, которых вы избегали, отказываясь противостоять им и меняться. Совсем наоборот: они умножатся и усилятся, в соответствии с неотвратимым железным законом энтропии.

Поэтому на смену тирании приходит хаос, – отсутствие направления и неопределенность; это и есть пустыня, царство тревоги и отчаяния. Великий вождь, настоящий провидец, может вдохновить, указать возможность и привнести в путешествие надежду. Без этого есть только смятение и раздор. Под пятой тирана – даже если мы сами тираним себя – есть направление и порядок, какими бы ложными и патологическими они ни были, и стоит им исчезнуть, как нас влекут сразу все направления (или ни одно), а это слишком много. В отсутствие цели и структуры нас охватывает страх, поскольку это невыносимо, и мы впадаем в уныние – ведь теперь ничто не манит, нам нечего достигать и нет никакого плодотворного движения. По сути, подобное состояние ничем не лучше тирании – это просто ее партнер по танцу, о чем мы уже говорили. Таков хаос – одинаково ужасная противоположность тирании. Если вы тиранили себя, отбирали у себя все силы и наконец решили перестать, ваша жизнь вряд ли станет лучше в мгновение ока. Все может стать хуже, пусть и не навсегда. Привычки, сделавшие вас рабом, еще не изменились, и последствия такого отказа от ответственности, скорее всего, сохранятся. Кроме того, у вас не будет направления, а это парализует и убивает надежду. Почему люди так упрямо отказываются меняться даже при наличии неопровержимых доказательств, – даже когда они страдают и испытывают боль? Потому что за периодом подчинения тирану неизбежно следует пребывание в пустыне. Потому что нечто жизненно важное – ложный кумир, патологическая любовь – должно стать жертвой; нужно заплатить, прежде чем можно будет достичь истинной свободы. Что говорит себе тот, кто делает двойную ставку на свое несчастье? «Лучше тиран, чем пустыня».

Евреи набираются веры и мужества, чтобы отправиться в бесплодную пустошь. Но привычки зависимых людей по-прежнему с ними – и народ, предоставленный сам себе, не знает, что делать дальше. Почему? Власть тирана не проявляется в одном страшном ударе. Потенциальный авторитаризм подкрадывается постепенно, сокращая отставание, – и так же постепенно, в бессовестном молчании, отступают потенциальные рабы, сознательно закрывая глаза на собственную трусость; отказываясь от ответственности, которая, если бы ее приняли верно, облагородила бы их, не позволив им добровольно стать безгласными вьючными животными. Именно так диснеевский Пиноккио, согласившись с ложным диагнозом жертвы-невротика, поддается уговорам преступников на Острове удовольствий и вскоре низводится до статуса кричащего осла, – в процессе подготовки к каторжному труду в соляных шахтах тиранов. Если такое отступление и отказ от ответственности длятся на протяжении поколений, это непременно оставит свой след, и обычаи свободных исчезают, сменившись путями рабов.

Моисей обещает соотечественникам – потенциальным гражданам – обетованную землю. В «земном» смысле пункт назначения совершенно ясен. Евреи собираются занять землю Ханаанскую, расположенную совсем недалеко. Однако она очень далека в духовном плане. Во-первых, нет ничего райского даже в самой зеленой и плодородной земле, если ее населяют капризные эгоисты, не имеющие никакой цели. Беспечные и среди изобилия могут умереть от голода. Во-вторых, рабы могут блуждать целую вечность и никуда не прийти. Любое их странствие, даже если идти совсем недалеко, может стать бесконечным. Поэтому евреям и требуются три поколения на краткий – в абсолютном выражении – переход.

Что должно направлять тех, кто заблудился после несчастья? Бог представляется израильтянам как некий верный ориентир, ведущий тех, кто брошен на произвол на самом краю пустыни; тех, кто застыл на границе порядка, закосневшего в тирании, и хаоса пустоши; тех, кто пойман в ловушку между смертоносными армиями тоталитарного государства и убийственной неизвестностью Красного моря. Как божественное дает о себе знать в таких обстоятельствах? Как столп света во мраке ночи и столп тьмы (облака) при свете дня. Здесь перед нами – отражение вечного взаимодействия противоположностей, созидающего мир в книге Бытия; извечный, повсеместный способ репрезентации с аналогом. Это и есть божественное, которое, в частности, представляет собой взаимосвязь призвания и совести, – танец, в котором участвует то, что манит нас и ведет вперед в кромешном мраке, и то, что предупреждает нас об опасности и тьме, грозящих даже тогда, когда мы находимся в свете и на прямом и узком пути. Это направляющая роль самой эмоции, руководящей нами, когда мы торим путь в будущее; это приглашение, само по себе благотворное (надежда, страстное желание, волнение, любопытство, энтузиазм); и это осмотрительность – отрицательный аналог этого приглашения и его независимая противоположность (ужас, горе и боль). Заблудшие, утратившие Бога – ориентир – забыли об одном: нужно смотреть на то, что вечно манит вперед и мудро предостерегает. Это фундаментальный, даже инстинктивный способ представить исток смысла всей нашей жизни. Этот взгляд прекрасно воспроизвели даосы, ведущие борьбу с теми же экстенсиональными проблемами, – и это поразительно, поскольку описательная модель идентична, хотя и проявлена независимо. В этом по крайней мере усматривается глубокий и показательный случай параллельной эволюции, как естественной, так и культурной.

Дух реальности для даосов – вечное взаимодействие хаоса и порядка, противостоящих друг другу и глубоко укорененных друг в друге, и речь не о редукционистской реальности материального мира. Космос представляется даосам в образе двух змей, кусающих друг друга за хвост. Черная змея символизирует хаос, тьму, путаницу, возможность и ночь; белая – порядок, свет, ясность, действительность, день. Однако в голове каждой змеи запечатлена ее противоположность: у белой змеи – черный глаз, у черной – белый. Это извечное взаимопроникновение света и тьмы – и, более тонко, возникновение света даже во тьме, а тьмы – в свете; это репрезентация возникновения реального и значимого из сферы потенциала, или вероятности, в творческом союзе с принципом, процессом или духом, который борется с tohu wa-bohu и устанавливает благой порядок. Именно в этом взаимодействии Бог является израильтянам в самый темный час, когда они больше всего нуждаются в божественном. Без определенной концептуальной утонченности нам не понять и не представить эту динамику – и это неудивительно, учитывая, что такова репрезентация самой реальности. Порядок лучше всего понимать не только как нечто установленное (как посох Моисея), но и как порождающий и упорядочивающий принцип. Хаос, в свою очередь (змея в посохе), тоже должен рассматриваться двойственно: как потенциал или сама вероятность, а также как дух, который бросает вызов, питает, обновляет – или узурпирует.

Что еще можно понять о вечной игре инь и ян? Что почва может уйти из-под ног в любое время; что полезный и устойчивый порядок может внезапно, случайно – или вследствие умышленной слепоты – смениться хаосом и катастрофой. Конечно, в бытии есть произвольность и случайность, проистекающие из самого наличия потенциала и обилия возможностей, но роль сознательного выбора в возникновении хаоса никогда не следует недооценивать или преуменьшать. Такой крах часто прямо или косвенно вызван «грехами людей», о чем мы уже говорили, – будь то гордая самонадеянность Адама и Евы; неспособность принести правильную жертву, падение и уход в обиду и злобу, характерные для Каина и его потомков; неверность Хама или ложные триумфы и цели инженеров Вавилона. Однако есть и светлая сторона: это именно тот случай, когда новый порядок может реализоваться даже в полной неразберихе и неопределенности, восстановив все прежнее и добавив нечто новое. Такова природа прогресса, рожденного взаимодействием инь и ян, – непрерывного восхождения по спирали, обвившей ствол дерева жизни, вверх по лестнице Иакова, к небесным вершинам, извечно уходящим вдаль.

Это вечная динамика порядка и хаоса, создающая мир. Это взаимосвязь того, что вы поняли, с тем, чего вы еще не понимаете и, возможно, не поймете никогда. Это непостижимое единение освоенной вами земли – и terra incognita, которую вам еще предстоит исследовать; или того, что вы уже сумели осмыслить, с тем, что пока остается за пределами понимания. Более того, все известные вам земли и все усвоенные вами знания растворяются в неизвестности, когда рушится все вокруг. Это даосский и в то же время библейский мир, и это точная репрезентация реальности, сформировавшей нашу способность адаптироваться, – даже если рассматривать ее в чисто биологическом и эволюционном смысле. Сам факт того, что именно так устроена реальность, отражается, в частности, на неврологическом уровне, – и это указание столь же глубоко, как и любая из ее истин. Если уделить этому немного внимания, мы убедимся в обоснованности тех символических репрезентаций, о которых ведем разговор, предоставив им физический аналог или фундамент (так сказать, по контрасту с их нисхождением с небес).

Вопреки распространенному мнению, сфера ответственности левого полушария мозга не ограничивается «лингвистическим» аспектом, а правого – «невербальным». Оба полушария работают, соответственно, с известным и неизвестным (и с лингвистическим/нелингвистическим разделением труда как подклассом этого более фундаментального различия). Даже с извращенной материалистической точки зрения (настолько, насколько это отражено в последствиях естественного отбора) здесь ясно виден намек на то, что само мироздание, равно как и сама метафора – это, в сущности, нечто неведомое и инородное, «танцующее» с известным и знакомым. Под этим, в свою очередь, скрыто нечто еще более фундаментальное: смысл – это не просто эпифеномен, не преходящая и изменчивая субъективная аппликация, наложенная поверх бессмысленного материального субстрата, а проявление того, что наиболее реально, инстинктивно и актуально (в той мере, в какой реальное и актуальное отражено в устройстве высших областей нашей нервной системы). Сама наша физиология содержит в себе имплицитный и сокровенный образ мира и наших душ. Мы – настоящие микрокосмы, отражающие не только глубочайший порядок вещей, но и порядок самого их духа.

Именно об этом говорил атеист и эволюционный биолог Ричард Докинз, прямо заявив, что «живой организм – это не только модель мира, в котором он обитает»:

Однако изначально я говорил не о том, что мозг животного содержит имитационную модель его мира… а о том, что животное является моделью своего мира. В чем смысл этих слов? Скажем, их можно понять так: хороший зоолог, которому позволили во всех подробностях изучить тело животного и препарировать его, сможет реконструировать почти всю среду его обитания. Если точнее, он будет воссоздавать миры, в которых жили предки животного. Безусловно, в основе этого утверждения лежит предположение Дарвина о том, что тела животных во многом формируются естественным отбором.

Зоология будущего… усовершенствует методы объединения источников информации и анализа их взаимодействия, что приведет к умозаключениям огромной важности. Компьютер, вместивший все, что известно о теле необычного животного, построит модель его мира, способную соперничать с любой моделью погоды Земли. Мне кажется, это равносильно утверждению, что животное – любое животное – является моделью своего собственного мира или мира своих предков.

Если все это правда, то как можно говорить, что непреодолимый инстинкт, направляющий наше развитие, – интуитивное понимание осмысленной структуры и осмысленного продвижения, – не является подлинным отражением структуры бытия и становления? Разве можно умалять его, лишая его права считаться образом Бога в мужчине и женщине? В мире экзистенциального восприятия – в мире самого опыта (а возможна ли, в принципе, более фундаментальная реальность?) – смысл всегда предшествует материи. И воспринимаемый мир именно таков, несмотря на все протесты эмпириков об обратном. Фактов неимоверно много, их изобилие хаотично, их полнота непостижима, а сознание придает ценность этому хаосу, подчиняет его, расставляет все по своим местам и навсегда устанавливает благой порядок.

В соответствии с таким осмыслением Докинз отмечает: «Мы могли бы сказать, что нервная система использует краткие, экономичные слова для частых, ожидаемых сообщений, и длинные, не столь экономичные для редких и неожиданных». Эта эффективность – важнейшая часть процесса упорядочивания, часть способа, посредством которого наша языковая способность устанавливает базовые традиции и предпосылки своих моделей репрезентации. Со временем то, что проявляется как очевидное, кодируется все глубже, все рациональнее, все неизменнее. Это и есть тот самый столп традиции – посох, который оживает, когда его вонзают в землю; посох, вокруг которого вечно обвивается змея, меняющая свои обличья. То же самое, по-видимому, относится и к генетическому коду, который может мутировать случайным образом, но сохраняет главное, несмотря на эту случайность; восстанавливает критически важные участки со стопроцентной точностью, если их повредил процесс, вызвавший мутацию; и в то же время позволяет проводить необходимые эксперименты на периферии. Важность этого относительно недавнего открытия вряд ли можно переоценить, поскольку оно меняет сам наш подход к пониманию жизни, путей ее развития, возможностей сохранения того, что играет ключевую роль, и вариаций, которые допускают жизненно важные изменения; об этом мы еще поговорим.

Сверх того, Докинз – в том же духе – указывает, что мы можем моделировать будущее, абстрагируясь от прошлых закономерностей, и что для этого мы создаем воображаемые истории. Таким образом, структура реальности, по мнению эволюционного биолога и атеиста, отражается в фантазии и представлена в форме нарратива. Почему бы не применить эти слова к тем самым историям, на которых основана вся западная цивилизация? Еще из того же источника: «Естественный отбор встроил в нас способность моделировать мир таким, какой он есть, поскольку это было необходимо для восприятия мира». Его заключительные замечания?

И как только естественный отбор создал мозг, способный моделировать небольшие отклонения от реальности в воображаемом будущем, сама собой расцвела очередная новая способность. Так совершился еще один шаг к бурной фантазии, раскрывшей себя в снах и в искусстве, побег от обыденной реальности, не имеющий явных ограничений.

Возможно, это не побег, доктор Докинз, поскольку мы изображаем и описываем именно саму адаптацию. Не лучше ли назвать это странствием – таким, какое совершает Авраам, внимающий зову приключений, или Иаков, идущий по лестнице на небеса, или Моисей, который смотрит в сокровенные глубины реальности? Нет, это не побег, если речь не идет об инфантильности или патологии. Это сила воображения – обращение к драме; абстрагирование в трансцендентных реальностях «вымысла» – благодаря которой симуляция заменяет все, с чем не справилось бы простое «прямое восприятие», невозможное в любом случае. Что реальнее – умозрительные построения или данные, на основе которых они созданы? Что же вы скажете о математике, сэр, о вечном мире платоновских форм, или о жизненно важном, необходимом, незаменимом факте функционального идеала – необходимой предпосылке для любого восприятия «эмпирических данных, полученных через органы чувств»?

Если следовать этой логике дальше, тогда тот факт, что психологическая и глубинная физиологическая структура человека – это структура личности (по сути, иерархия приоритетов внимания и действия, каждый из которых носит определенный характер), дает нам основания предположить, что «среда», к которой эта личность адаптирована – а точнее, та среда, «моделью» которой она выступает, – в некотором смысле тоже является личностью. Можно возразить и сказать, что в чисто материальном мире это не может быть правдой, даже если это верно для совокупного социального мира, к которому непременно приспосабливается каждый человек и в соответствии с которым он «моделируется» (это было бы адаптацией к обществу, как к человеку, с которым требуется установить отношения). Истинность этого означала бы, что дух Библии и, если брать шире, мифологического мира есть «не что иное, как» отражение сферы взаимодействия людей в прошлом и настоящем. Однако если учесть, что и сама социальная сфера представляет собой адаптацию к материальному миру, лежащему в ее основе, и в силу этого выступает его моделью, это не такое уж большое упрощение – и оно точно не решает более глубокую проблему.

Почему мы предполагаем, что дух, дающий начало бытию и становлению – это нечто мертвое, бессознательное, бессмысленное и лишенное идентичности, когда адаптация к этой реальности потребовала сознания, телеологии, цели и личности? Неужели просто случай или даже произвольные требования человеческого общества организовали мир так, что одни моральные стремления способствуют жизни личности и общества, а другие – нет? Разве это не отражает сокровенную реальность? Если концепция Бога как Личности, так сказать, проверена временем – прагматичным способом – почему не счесть эту модель наиболее точной? Не будем забывать о том, что Бог Библии, о чем постоянно говорится в тексте и традиции, невыразим и, в конечном счете, непостижим – Он даже вне природы; вне времени и пространства (Исх 3:14; Иов 38–41; Ис 55:8–9). Вот почему даже величайший из пророков, сам Моисей, видит Бога лишь сзади, когда слава Господня проходит мимо него (Исх 33:17–23). Эта фундаментальная тайна божественного не устраняет возможности словесного описания целиком и полностью, поскольку в противном случае ни сама адаптация, ни ее понимание были бы невозможны. Напротив, похоже, что истина сродни или даже идентична иудеохристианской аксиоме и полученному на ее основе научному выводу, которые гласят, что космический порядок характеризуется его Логосом – его постижимостью – и что человеческий разум и душа могут и должны исследовать этот сокровенный порядок, постигать его и объединяться с ним.

Верно и то, что с будущим можно договариваться (при помощи жертв) и что верные приношения (как правило, в них мы жертвуем узкими интересами ради широких, а настоящим – во имя будущего) могут обеспечить изобилие, безопасность и появление новых возможностей в дальнейшем. Реальность лучше всего осмыслить как то, в отношении с чем существуют люди – как нечто родственное или подобное личности. В Библии мы названы «образами» Бога. Это намек или указание на то, что Бог превыше человеческой личности, но мы подобны Ему в достаточной мере, чтобы идея, согласно которой мы отражаем божественную природу, имела под собой основание. Отсюда и «личность» Бога.

Опять же, факт такой репрезентации – или такого осмысления – можно причислить к попыткам охарактеризовать метадух самого человечества (нам необходимо репрезентировать как экзистенциальное требование вести переговоры честно и плодотворно, так и последствия их успеха или провала). Повторим: такая атрибуция не решает проблему. Можно сказать, что само человечество, о котором идет речь, возникло из праха мира. Поэтому разумно предположить, что в имплицитной структуре и организации этого праха была модель, нашедшая свое отражение в социальном мире. Как можно настаивать на том, что реальность, в некотором предельном смысле, мертва и слепа, когда ее населяют живые и обладающие зрением организмы? Может быть, мы поступаем так не из-за ограничений, налагаемых веществом на природу бытия, – а потому, что окончательная природа вещества нам неизвестна? Речь не о понимании того, из чего сделан материальный мир, – в некоем «научном» и простом редукционистском смысле. Прах, из которого возникаем мы все, невообразим в главном аспекте. Тайны квантового мира убедили нас в этом: то, что находится в основе вещей, кажется не менее непостижимым, чем любой дух, гипотетический или иной, который мог бы характеризовать мироздание. И, может быть, наш упрощенный материализм представляет собой отражение чего-то еще более плохого, чем невежество, а мы твердим о мертвенности и бессмысленности мироздания просто для того, чтобы оправдать свое нежелание принять бремя возможностей и обязательств, которых потребовало бы истинное понимание нашего места в мире, действительно исполненном смысла. Возможно, не религия – опиум для народа. Возможно, именно рационалистический материалистический атеизм – это вуаль, призванная скрыть нашу безответственность.

Но что же происходит в нашей истории? Израильтяне уходят, забрав сокровища развратных и беспечных египтян. Их ждет новое приключение, переход по лезвию бритвы: тирания жестокосердного фараона позади, но впереди – блуждание в пустыне, пусть и во имя высшей цели. Они рискнули и отправились в обетованную землю под непосредственным началом Моисея (и в более широком смысле – под руководством Бога) – со всем своим имуществом, скотом и невредимыми семьями, хотя изначально фараон запрещал именно этот исход. Возможно, им кажется, что худшее позади. Но с реальностью вчерашнего дня и привычками трудно бороться, как прекрасно заметил американский романист Уильям Фолкнер: «Прошлое не бывает мертво. Оно даже не прошлое». Отчаявшийся царь Египта, униженный чередой поражений, разгневанный потерей закабаленных рабов и убитый горем из-за смерти сына, клянется преследовать «сынов Израилевых» (Исх 14:8) и собирает всю мощь своей армии – «всех коней с колесницами фараона». Весть об этом доносится до израильтян, и они, поддавшись страху, начинают сомневаться в верности выбранного пути:

Фараон приблизился, и сыны Израилевы оглянулись, и вот, Египтяне идут за ними: и весьма устрашились и возопили сыны Израилевы к Господу,

и сказали Моисею: разве нет гробов в Египте, что ты привел нас умирать в пустыне? что́ это ты сделал с нами, выведя нас из Египта?

Не это ли самое говорили мы тебе в Египте, сказав: оставь нас, пусть мы работаем Египтянам? Ибо лучше быть нам в рабстве у Египтян, нежели умереть в пустыне.

Моисей укоряет своих боязливых последователей, призывая их верить в дух, который вывел их из рук угнетателей. Столп света и тьмы, ведущий избранный народ, меняет положение, преграждая путь приближающимся египтянам. Именно в этот момент власть Моисея над водой становится еще больше:

И сказал Господь Моисею: простри руку твою на море, и да обратятся воды на Египтян, на колесницы их и на всадников их.

И простер Моисей руку свою на море, и к утру вода возвратилась в свое место; а Египтяне бежали навстречу [воде]. Так потопил Господь Египтян среди моря.

И вода возвратилась и покрыла колесницы и всадников всего войска фараонова, вошедших за ними в море; не осталось ни одного из них.

А сыны Израилевы прошли по суше среди моря: воды [были] им стеною по правую и [стеною] по левую сторону.

Израильтяне – между молотом и наковальней. Красное море, распростертое перед ними и, в равной степени, перед египтянами – это вечный поток крови, паники и сумасшествий, порожденный худшей из тираний. Однако пути назад нет: армии египетского государства выстроились так, что отступление невозможно. Можно лишь найти путь сквозь кровь, неизвестность и возможности – через багровый хаос, ужасную, смертоносную переходную форму между камнем и пустыней. Моисей – это тот, кто совершает один шаг за другим и находит твердую почву; его, как и всех израильтян в это время, ведет тот самый инстинкт, на который полагаемся мы все, столкнувшись с неведомым. Мы все пытаемся найти свой путь, когда приходится покидать привычную и безопасную зону комфорта, – какой бы ложной и тиранической она ни была.

В мире мы воспринимаем не бесконечное множество мертвых и бессмысленных материальных объектов, а путь, ведущий вперед. Высший дух устраняет преграды с пути, если цель истинна, поскольку именно ею определяются как восприятие, так и модели внимания и действия. Дух, к которому мы искреннее всего взываем, неизбежно явится и поведет нас за собой. Это верно как в строгом смысле, так и метафизически. Само восприятие мотивировано. Истинный вождь призывает вечный дух бытия и становления, чтобы указать конечную цель, и тогда показывается путь, по которому можно пройти через воды, которые в ином случае погубили бы нас. Твердая почва, словно по волшебству, появляется под нашими ногами, когда мы смело и с чистой совестью идем вперед – устремив взор в небо, – к обещанной и надлежащей цели. Те же, кем овладел иной дух, подбивающий их плести интриги и строить козни, будут потоплены и истреблены.

В дальнейшем Моисей снова демонстрирует власть над стихией хаоса (как и способность управлять тиранией). Израильтяне останавливаются у колодца в Мерре после трех дней без воды, но вода в нем оказывается горькой. Бог показывает пророку дерево, которое тот бросает в воду, удаляя горечь. Что это значит? Что помощь, предлагаемая богоданным вождем, – это вода, которая вечно сладка. В Евангелии от Иоанна тоже есть история о том, как Христос встретил у колодца самарянку (иными словами, чужеземку). Он просит у нее воды, и она изумляется. «Иисус сказал ей в ответ: если бы ты знала дар Божий и Кто говорит тебе: дай Мне пить, то ты сама просила бы у Него, и Он дал бы тебе воду живую» (Ин 4:10). Аналогично, но подробнее, об этом говорится в Откровении, где возвещается о новом небе и новой земле (то есть о воссоздании космического порядка):

И сказал Сидящий на престоле: се, творю все новое. И говорит мне: напиши; ибо слова сии истинны и верны.

И сказал мне: совершилось! Я есмь Альфа и Омега, начало и конец; жаждущему дам даром от источника воды живой.

Вода, которая есть у тех, кто соблюдает веления Бога Авраама и Исаака, – это вода, вечно даруемая тем, кто «жаждет правды» (Мф 5:6), и насыщающая их. Тот, кто добровольно приносит жертву, которая становится самым прочным основанием социума – стабильности в настоящем и обещания будущего, – это неисчерпаемый источник воды, проистекающей даже в пустыне. Это метавода, отражение этического процесса или способа бытия, благодаря которому питающая влага все время вырывается из жесткой вещественной матрицы. Испить воды – хорошо, но лучше вырыть колодец; еще лучше – знать, как плодотворно и щедро сотрудничать и конкурировать; а еще лучше – стремиться к высшему и говорить правду, не в последнюю очередь потому, что для успешного планирования требуется конкретный и определенный результат, а не возвышенная вера в то, что любовь и искренность ведут к лучшему, независимо от очевидных последствий.

Проходит два с половиной месяца странствий, и евреи, снова утратив веру, начинают роптать, язвить и возмущаться:

И возроптало все общество сынов Израилевых на Моисея и Аарона в пустыне,

и сказали им сыны Израилевы: о, если бы мы умерли от руки Господней в земле Египетской, когда мы сидели у котлов с мясом, когда мы ели хлеб досыта! ибо вывели вы нас в эту пустыню, чтобы всё собрание это уморить голодом.

Печально, но они привыкли быть рабами. Отказ от ответственности – часть добровольного рабства, предвестие господства тирании. Так отрекаются от обязанности отражать образ Божий, противостоять хаосу и патологическому порядку, от приключения, от смысла, способного поддержать, когда приходит кризис. Если мы не способны взять свой крест, мы жертвуем связью с истинно высшим, и поэтому становимся слабыми перед лицом жизненных бед.

Бог говорит Моисею, что даст манну с неба и мясо с земли. Итак, у израильтян есть и духовная (хлеб свыше), и материальная пища (перепела, которые собираются вокруг лагеря вечером). Эти образы указывают на то, что пропитание в пустыне зависит и от смысла (его небесной модели), и от самой материи (изобилия земли в самом прямом смысле). Евреям заповедано собирать пищи не больше, чем на день, и полностью доверять Богу, пока они идут по пустыне. Это предтеча или вариация более поздней евангельской заповеди: «Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы» (Мф 6:34). В то же время Бог велит им сделать сосуд и поместить в него часть манны, чтобы сохранить ее для последующих поколений – в память и назидание (см.: Исх 16:32). Это поэтическое указание на то, что социум, ради себя самого, должен помнить о «духовной пище», питавшей его; собирать ее, беречь и передавать; помещать ее в сокровищницу, чтобы все знали и никогда не забывали о ней, – так что сама традиция становится хранилищем вечно питающей ценности, сошедшей с небес.

Именно в этот момент мы узнаем, что израильтянам суждено скитаться сорок лет – три поколения – питаясь манной и перепелами, прежде чем они войдут в землю обетованную (Исх 16:35). Неужели нужно так много времени, чтобы избавиться от привычек рабов? Да, вполне возможно, что для столь полного преображения потребуется много поколений. Здесь перед нами встает еще одна загадка. Сама земля – Ханаан – населена, и возникает вопрос: предложил бы справедливый и милосердный Бог уже занятую землю новому народу? Ответ, возможно, таков: те, кто выстроит иерархию истинно божественного порядка – и в собственной душе, и как социум, – неизбежно одержат победу над теми, кто этого не сделает. Не будем забывать, что хананеи – потомки Каина, обиженный народ, ожесточенные идолопоклонники, сладострастники, помешанные на власти. Переход Ханаана в руки тех, кто действительно борется с Богом, – это неизбежный и обещанный триумф тех, кто выбирает авантюрный путь и приносит надлежащие жертвы, на которых основаны истинная зрелость, ориентация на будущее и плодотворное социальное существование.

Когда у израильтян заканчивается вода, они опять оглядываются назад – можно сказать, в сторону Содома, – тоскуют по прелестям египетской тирании и добавляют к этому лицемерию очередную литанию жалоб. Бог велит Моисею ударить посохом по горе Хорив, пророк исполняет повеление, и из камня течет вода. Это повторный вызов, и в нескольких аспектах: прежде Моисей одолел «окаменелое» царство Египта своим преображающим посохом – деревом жизни и змеем. Теперь, в пустыне, он делает то же самое в других условиях, призывая то, что дает жизнь, из бесплодных и безжизненных элементов. Этот нарратив поддерживает его идентичность и статус повелителя вечной воды. Хорив, как мы уже говорили – это Синай, святая гора, соединяющая землю с небом; ось, вокруг которой вращаются все идеи и весь мир; столп традиции, которая закрепляет и устанавливает; центр всего порядка, который хорош или хорош весьма. Там, где небеса нисходят к земле, чтобы соприкоснуться с ней, всегда пробивается родник, утоляющий всякую жажду. Именно это происходит, когда слышен зов, когда реализуется новое откровение и когда происходит нечто действительно важное. Если говорить в материальном смысле, то все это – проявление инстинкта, призывающего нас преображаться и развиваться таким образом, который представляет собой подлинное и спасительное приключение жизни.

Вскоре израильтяне сталкиваются с серьезной угрозой. На них нападает кочующее племя амаликитян. Моисей восходит на близлежащий холм и возносит вверх волшебный жезл своей божественной власти – это волшебная палочка Гэндальфа и Дамблдора, пастуший посох Давида, световой меч Оби-Вана Кеноби, копье Одина, бьющее без промаха; знамя, способное сплотить войска; ветвь, делающая горькую воду сладкой; само дерево жизни. Пока пророк держит посох высоко, израильтяне побеждают. Это – отражение необходимости центра, подобного объединяющему и мотивирующему знамени, особенно для тех, кто находится в кризисе. Это платоновский идеал, придающий всему необходимую и небесную форму даже посреди багрового хаоса. Когда же уставший Моисей поневоле опускает свой посох, мародерствующие амаликитяне набирают силу.

К счастью, пророк послушал Бога и объединился с сильными и надежными соотечественниками. Когда силы покидают Моисея и он не может держать руки и волшебную палочку воздетыми вверх, то политик Аарон, его брат и помощник, и новый союзник Ор помогают ему и дальше поддерживать вдохновенную веру. Ор выступает как символ обывателя – добропорядочного гражданина, несущего совершенно обычную, но абсолютно необходимую ответственность, с чем потрясающе справляются подавляющее большинство людей, хорошо выполняющих свою работу, несмотря на все жизненные трудности. (Внук Ора, Веселеил – продолжатель достойного рода – позже удостаивается славы и похвал за мастерство и божественное вдохновение при строительстве Скинии [Исх 31:1–5, Исх 35:30–35]). Мотив помощи вождю в очередной раз указывает на принцип субсидиарности: даже самый талантливый предводитель не может в одиночку сохранять традицию и обычай, которые оберегают и направляют. Однако у троих уже хватает сил, чтобы держать развевающееся знамя от восхода до заката, и израильтяне побеждают.