Именно в этот момент истории Аврам становится Авраамом – под этим именем он гораздо более известен. Его завет с Богом снова обновлен и расширен – на этот раз, как предполагается, в форме настолько революционной, что происходит смена идентичности.

Аврам был девяноста девяти лет, и Господь явился Авраму и сказал ему: Я Бог Всемогущий; ходи предо Мною и будь непорочен;

и поставлю завет Мой между Мною и тобою, и весьма, весьма размножу тебя.

И пал Аврам на лицо свое. Бог продолжал говорить с ним и сказал:

Я – вот завет Мой с тобою: ты будешь отцом множества народов,

и не будешь ты больше называться Аврамом, но будет тебе имя: Авраам, ибо Я сделаю тебя отцом множества народов;

и весьма, весьма распложу тебя, и произведу от тебя народы, и цари произойдут от тебя.

Со временем, прилагая усилия, мы меняемся и в малом, и в великом. Небольшие перемены не делают нас другими людьми, но если их масштаб будет достаточен, они способны стать возрождением (более того, символический мотив возрождения – крещение, если говорить в ритуальном смысле, – изображает или призван ускорить именно это, как и обычная практика подростковой инициации). Если наши нравственные усилия были усердными, нас может потрясти до глубины души, и мы станем совершенно другими: наше внимание направится на иные приоритеты, а поступки поразительно изменятся. Это происходит со сменой фундаментальных ценностных предпосылок, определяющих наше восприятие. Очевидно, именно это случается с Аврамом, который теперь ходит перед Богом и стремится стать совершенным (Быт 17:1). То, что он падает «на лицо свое» (Быт 17:3), получая откровение свыше, подчеркивает этот момент: падение ниц перед вечной истиной свидетельствует о полном добровольном подчинении эгоистичного и инструментального – импульсивного, обманчивого, гедонистического – тому, что по-настоящему превыше всего; тому, что объединяет, дает направление, успокаивает тревогу и питает неисчерпаемый источник надежды. Это изменение настолько полное (как у Иакова, позже ставшего Израилем), что оно требует обозначения новым именем.

Все это часть (теперь) непрерывного обновления Авраама через приключение. Его странствие – не сизифов труд, он развивается, и не затаскивает проклятый валун на гору, а постоянно движется то вверх, то вниз, восходя ко все более высоким вершинам, – возможно, это по-прежнему испытание, но у него есть цель. Это и есть архетип личности, устремленной к высшему, – героя, который восстанавливает надлежащую модель личного бытия после катастрофы хаоса, репрезентированной в потопе, и катастрофы порядка – крушения обреченной Вавилонской башни. Возможно, здесь уместен известнейший афоризм Ницше, в вольном переводе звучащий так: «Тот, у кого есть зачем жить, может вынести любое как». Первоначальное имя Аврама означает «высокий отец»; его новая и преображенная личность – «отец множества». Именно к тому предельному совершенству, к которому призван стремиться Авраам, поскольку его жертвы возрастают, а личность проходит трансформацию, гораздо позже призывает своих последователей Христос, повторяя идею, скрытую в заграждении райских врат: пламенный меч, который обращается во все стороны, уничтожает все несовершенное, которому не дано войти в вечный сад. «Итак, будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф 5:48). Поскольку Авраам идет к высшему – хорошему или весьма хорошему (или даже к совершенному), – он приносит небеса на землю и формирует из себя нового Адама.

Эта идея доводится до сознания в череде странных событий. Потомки Авраама должны отметить свой завет или договор с Богом – чем? Жертвой всего инородного? Возможно.

Сей есть завет Мой, который вы должны соблюдать между Мною и между вами и между потомками твоими после тебя [в роды их]: да будет у вас обрезан весь мужеский пол;

обрезывайте крайнюю плоть вашу: и сие будет знамением завета между Мною и вами.

Восьми дней от рождения да будет обрезан у вас в роды ваши всякий младенец мужеского пола, рожденный в доме и купленный за серебро у какого-нибудь иноплеменника, который не от твоего семени.

Непременно да будет обрезан рожденный в доме твоем и купленный за серебро твое, и будет завет Мой на теле вашем заветом вечным.

Необрезанный же мужеского пола, который не обрежет крайней плоти своей [в восьмой день], истребится душа та из народа своего, ибо он нарушил завет Мой.

Назначенная и, видимо, необходимая операция делается на самой уязвимой части тела – оставляя ее еще более уязвимой. Возможно, это не только жест отбрасывания лишнего, даже части тела – «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну. И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну» (Мф 5:29–30) – но и намек на совершенно неприкрытую наготу и принятие смертной хрупкости, желание снова смело ходить без покрова (без одежды; без обмана) с Богом в саду, не осознавая собственного «я». Это фантастические тайны, которые все еще находятся в процессе развития; они по-прежнему запечатлены в материальной оболочке, а не в форме эксплицитно постигаемых абстракций. Их смысл выходит даже за рамки воображения, оставаясь чем-то, что должно быть разыграно (и, возможно, в рамках сообщества), чтобы стать «понятным». Здесь есть и элемент кровавой жертвы Авеля, а не бескровной жертвы Каина.

Распространение этого требования на всех родственников, партнеров или подчиненных, истинно преданных Богу, указывает на иерархическую организацию всей социальной структуры под началом единого монотеистического животворящего духа. Сам факт установления этой практики указывает на необходимость гармоничных отношений с правильной «сонастройкой» цели, интереса и базовой идентичности – они становятся предпосылкой для плодотворной, щедрой, стабильной и вдохновляющей политики и подобного же менталитета. Без этого трансцендентного единства наш удел – бесцельное блуждание (отсутствие четкого пути), хаос (слишком много возможностей и вариантов выбора), безнадежность (отсутствие влекущего идеала), разобщенность, а в дальнейшем – раздор (поскольку все тянут в разные стороны). Подобная раздробленность опасна, и ее не следует недооценивать: разнообразие может при некоторых условиях оказаться силой, но чаще, в силу своей природы, привести к смятению, потере ориентиров и войне всех против всех. Означает ли это, что обрезание – это необходимое условие бытия? В любом случае ясно одно: для того чтобы любое сообщество смогло утвердиться, объединиться и процветать, необходимы значительные жертвы – и в каком-то жизненно важном смысле их приносит коллектив.

Сара («моя владычица») также обретает новую идентичность, становясь Саррой – «владычицей как таковой». Ей также обещано, что ее потомство станет неисчислимым. Это преображение личностной сути отмечено обещанием Бога благословить ее рождением сына, несмотря на преклонные годы, в награду за столь же великий нравственный подвиг и столь же верное и непреклонное стремление к высшему, как у ее мужа. Итак, она уже не просто спутница Аврама, «великого отца», хотя и это было честью, но мать царей и народа. Теперь она стоит не во главе одной семьи, но во главе множества; она – мать как таковая, так же как Авраам теперь – отец как таковой. Аналогичная трансформация идентичности происходит у внука Аврама (отныне Авраама) – Иакова. Мать Иакова, Ревекка, была бесплодна, как и Сара (отныне Сарра). Она молилась о детях и зачала близнецов, Иакова и Исава. Они – изначальные антагонисты, как Каин и Авель. Братья борются в утробе матери, и Иаков выходит, буквально схватившись за пяту Исава (Быт 25:26). Это событие дает ему имя: еврейское «Яаков» связано со словом акев, которое в роли существительного означает «пята», а в роли глагола – «овладевать», «одолевать хитростью» или «вытеснять». Таким образом, можно считать, что тот, кто хватается за пяту – обманщик или узурпатор, как Люцифер, искушающий Еву, Адама и Каина. Эти слова прекрасно отражают характер Иакова, который сговаривается с матерью лишить Исава положенного права первородства.

Исав – дикарь, стереотипно мужественный, волосатый, постоянно живущий в полях – охотник и любимец отца, Исаака (сына Авраама). Иаков – житель шатров, книжный ребенок, более разумный и хитрый; более цивилизованный, со всеми сопутствующими добродетелями и пороками, и любимец матери – настоящий маменькин сынок. Первый двуличный поступок он совершает, обратив себе на пользу импульсивную натуру Исава и его безрассудное безразличие к будущему:

И сварил Иаков кушанье; а Исав пришел с поля усталый.

И сказал Исав Иакову: дай мне поесть красного, красного этого, ибо я устал. От сего дано ему прозвание: Едом.

Но Иаков сказал [Исаву]: продай мне теперь же свое первородство.

Исав сказал: вот, я умираю, что мне в этом первородстве?

Иаков сказал [ему]: поклянись мне теперь же. Он поклялся ему, и продал [Исав] первородство свое Иакову.

И дал Иаков Исаву хлеба и кушанья из чечевицы; и он ел и пил, и встал и пошел; и пренебрег Исав первородство.

Итак, Иаков готовит еду и дает ее ненасытному брату, но дорогой ценой: он убеждает старшего брата отказаться от своих прав первенца. В древнееврейской культуре право первородства было особой честью. Его обладатель, главный наследник, получал вдвое больше всех остальных. Первенец отвечал за продолжение рода и мог во многом повелевать младшими братьями и сестрами. Именно все это Исав так небрежно отдает за миску каши. Однако нельзя возлагать всю вину на старшего брата: предложение о «продаже» – очень коварный поступок Иакова и, как мы узнаем из истории, эта ловушка готовилась не один день. Создается впечатление, что пороки братьев взаимно создают этот ужасный завет.

Нечто подобное – и нечто худшее – происходит позже. Старый слепой Исаак, находясь на пороге смерти, желает, чтобы его любимый сын, охотник Исав, приготовил ему, возможно, последнюю трапезу: «Возьми теперь орудия твои, колчан твой и лук твой, пойди в поле, и налови мне дичи, и приготовь мне кушанье, какое я люблю, и принеси мне есть, чтобы благословила тебя душа моя, прежде нежели я умру» (Быт 27:3–4). Исаак просит об этом и готовится снова даровать Исаву благословение, принадлежащее по праву, пусть даже Иаков и пытался коварно им завладеть. Однако Ревекка снова придумывает хитрый замысел: Иаков должен выдать себя за Исава и неправедным путем получить великий дар. Иаков, одетый в одежду Исава и козьи шкуры, чтобы подражать волосатости Исава, приносит Исааку еду и обманывает отца:

Он подошел и поцеловал его. И ощутил Исаак запах от одежды его и благословил его и сказал: вот, запах от сына моего, как запах от поля [полного], которое благословил Господь;

да даст тебе Бог от росы небесной и от тука земли, и множество хлеба и вина;

да послужат тебе народы, и да поклонятся тебе племена; будь господином над братьями твоими, и да поклонятся тебе сыны матери твоей; проклинающие тебя – прокляты; благословляющие тебя – благословенны!

Когда вернувшийся Исав понимает, что Иаков забрал его благословение, он кричит Исааку: «Неужели ты не оставил [и] мне благословения?» (Быт 27:36). Можно представить, как огорчен и разгневан вторым обманом отец братьев-антагонистов. Однако по законам времени он морально обязан держать слово. Великое благословение достается Иакову, а меньшее – Исаву. Тем не менее Иаков платит большую цену за обман. Разъяренный Исав замышляет убить коварного брата после смерти Исаака, поэтому Иаков бежит прочь из семьи – тем самым, к счастью, отделившись от матери, – и становится учеником своего дяди Лавана. С этого начинается его приключение как человека правды, а не лжи. Именно тогда он начинает преображаться в подобие своего деда Авраама – в воплощение Логоса.

Прибыв к Лавану, в Харран, Иаков встречает у колодца Рахиль, младшую дочь дяди, и поражается ее красоте (Быт 29:10–11). Харран, следует отметить – это перекресток, или место выбора. Именно здесь ненадолго задержался Авраам, а Лот ушел от дяди в сторону Содома (Быт 11:31). Первые события, которые происходят с Иаковом в Харране или его окрестностях, точно соответствуют этой теме выбора:

Иаков же вышел из Вирсавии и пошел в Харран,

и пришел на одно место, и остался там ночевать, потому что зашло солнце. И взял один из камней того места, и положил себе изголовьем, и лег на том месте.

И увидел во сне: вот, лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот, Ангелы Божии восходят и нисходят по ней.

И вот, Господь стоит на ней и говорит: Я Господь, Бог Авраама, отца твоего, и Бог Исаака; [не бойся]. Землю, на которой ты лежишь, Я дам тебе и потомству твоему;

и будет потомство твое, как песок земной; и распространишься к морю и к востоку, и к северу и к полудню; и благословятся в тебе и в семени твоем все племена земные;

и вот Я с тобою, и сохраню тебя везде, куда ты ни пойдешь; и возвращу тебя в сию землю, ибо Я не оставлю тебя, доколе не исполню того, что Я сказал тебе.

Иакову снится сон о возвышенной цели, уходящей к небесам, словно спиральная лестница, и соединяющей землю с божественным. Этот сон снится ему в Харране, там, где принимается самое важное в жизни решение, и небесное видение – архетипический образ выбора, совершаемого снова и снова и возводящего все выше, – открывает ему идею расширения возможностей и жертвенного прогресса. Вместо того чтобы жить обманом и вероломством, потворствуя матери, он мог бы стремиться вверх, к добру, которое на своей вершине тождественно Богу, – духу его пророческих предков.

Это решение принимает каждый, кто хочет измениться и стать лучше, насколько бы крошечным ни был его первый шаг наверх, и насколько бы неясным ни было его представление о том, где окончится его путь. Отчасти так происходит потому, что с каждым новым шагом мы лучше видим путь, ведущий выше, а также повышается вероятность того, что мы сделаем следующий шаг. Намерение всегда важнее, чем отправная точка. Это очень хорошая новость для тех, у кого, подобно Иакову, немало недостатков, – для всех несовершенных, а все мы таковы, особенно в начале приключений. Осознав, что к небесам – то есть к мечте – можно стремиться, Иаков клянется сделать попытку, жертвует прежним образом жизни и устанавливает новый завет с Богом. Знаком этого становится возведение алтаря – так делал и Авраам, принося свою жертву:

И встал Иаков рано утром, и взял камень, который он положил себе изголовьем, и поставил его памятником, и возлил елей на верх его.

И нарек [Иаков] имя месту тому: Вефиль, а прежнее имя того города было: Луз.

И положил Иаков обет, сказав: если [Господь] Бог будет со мною и сохранит меня в пути сем, в который я иду, и даст мне хлеб есть и одежду одеться,

и я в мире возвращусь в дом отца моего, и будет Господь моим Богом.

Иакова, покинувшего дом и решившего идти наверх, ждет еще более трудный выбор. Он заключает с дядей контракт и обязуется трудиться на него семь лет, чтобы заслужить право на брак с Рахилью, – и приносит эту жертву с радостью: «И служил Иаков за Рахиль семь лет; и они показались ему за несколько дней, потому что он любил ее» (Быт 29:20). Это первые ростки истинного служения, которое Иаков предпринимает добросовестно, во имя высшей цели. Это указывает на некоторое подлинное взросление; некоторое движение к целостности; некоторую направленную вверх трансформацию характера.

После того как Иаков приносит в жертву семь лет праведного труда, он, как и было обещано, празднует день своей свадьбы с Рахилью. Однако в ночь свадьбы Лаван тайно приводит в шатер Иакова не Рахиль, а Лию, старшую дочь, и брачный союз освящается с подменной дочерью. У Лавана есть свои причины: как отец, он несет ответственность за то, чтобы старшая дочь была устроена первой. Это не оправдывает его действий в полной мере или, возможно, даже совсем. Он мог бы сдержать слово или честно поговорить обо всем с Иаковом, объяснив, что находится в трудном положении (как и старшая дочь) вместо того, чтобы полагаться на обман. Возможно, сильнее удивляет то, что Иаков попадается на удочку. Из текста не совсем ясно, почему. Здесь явно сыграли свою роль факторы, уникальные для рассматриваемой культуры: невест в то время покрывали вуалью как днем, во время торжества, так и ночью, когда их приводили в шатер жениха. Как бы там ни было, Лавану удается совершить свой вероломный поступок, и Иаков осознает это лишь на рассвете следующего дня: «Утром же оказалось, что это Лия» (Быт 29:25). Если внимательные читатели вспомнят, как Иаков обманывал брата с помощью матери, возможно, им он будет не особенно симпатичен – и действия Лавана предстанут в духе поэтической справедливости или кармы, хотя даже в этом случае обида, нанесенная Рахили, кажется незаслуженной.

Здесь можно усмотреть двойную мораль, в библейском смысле: во-первых, ни один грех не остается нераспознанным или безнаказанным («Ибо нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано» [Мф 10:26]); во-вторых, все, взявшие меч, мечом погибнут (Мф 26:52). Возможно, если бы Иаков сам не жил так долго во лжи, и если бы взгляд его не был затуманен, ему, вероятно, хватило бы мудрости, чтобы либо обнаружить манипуляции Лавана – и, возможно, очень рано, – либо даже защититься от такого предательства. «Да, видно, тот, кто начал лгать, не обойдется ложью малой», как с сожалением говорил шотландский поэт Вальтер Скотт. В какой степени люди подставляются для предательства, транслируя, пусть и неосознанно, свою пригодность именно для такой судьбы? Редко кто не жаждет, по крайней мере в глубине души, наказания, способного восстановить моральный порядок после того, как преступление свершилось. Почему? Потому что мир, в котором нет ни настоящих взлетов, ни падений – ужасен и безнадежен.

В любом случае Иаков берет Лию в жены и повторяет правильный пример отца, Исаака, сдержавшего слово и передавшего Иакову благословение, положенное Исаву. Дело сделано, хотя и криво, и племянник Лавана, отныне решивший твердо соблюдать мораль, принимает ответственность за исход. Возможно, именно поэтому Лаван предлагает ему новую сделку. Он может работать еще семь лет – на этот раз действительно за руку Рахили: «Иаков так и сделал и окончил неделю этой. И [Лаван] дал Рахиль, дочь свою, ему в жену» (Быт 29:28). Можно представить, что Иаков стал намного мудрее к концу этого второго ученичества и принесения жертв. Он трудился четырнадцать лет, у него большая семья и достаток, он уже показал себя хорошим отцом и эффективным управленцем. Он прошел череду преображений, как в свое время Аврам. Более того, четырнадцать лет принесения жертв, которых от Иакова требовали Бог и судьба во искупление вины за злодейства, причиненные Исаву, – это, наверное, мудрое решение.

Параллели между Иаковом и Аврамом продолжаются. Рахиль бесплодна, как и Сара, и точно так же просит Иакова взять ее служанку Валлу, чтобы могли появиться дети. Все завершается успешно, и Рахиль, по-видимому, благодарна. История впервые намекает на то, как неимоверно трудно вести переговоры с судьбой. Когда у Валлы рождается второй сын, Рахиль провозглашает: «Борьбой сильною боролась я с сестрою моею и превозмогла» (Быт 30:8). Ей приходится идти долгим путем к детям через другую женщину, но она считает себя благословенной – и, по-видимому, принимает детей как родных. Ситуация явно непроста – особенно если учесть, как плодовита Лия, – но это решение гораздо лучше многих иных, и Рахиль, сумев примириться с судьбой, своей благодарностью показывает силу характера, которая, возможно, отчасти влечет Иакова к ней. С ней, как некогда с ее бабушкой, происходят перемены: «И вспомнил Бог о Рахили, и услышал ее Бог, и отверз утробу ее. Она зачала и родила [Иакову] сына, и сказала [Рахиль]: снял Бог позор мой. И нарекла ему имя: Иосиф, сказав: Господь даст мне и другого сына» (Быт 30:22–24). Возможно, ради такого исхода она сделала все, что было в ее силах. В любом случае, Рахиль благословенна – она представляет собой архетип положительной матери. Поэтому вполне уместно, что ее сын Иосиф становится прообразом Самого Христа и совершает великие дела.

В этот момент в душе Иакова пробуждается тоска по дому. Тому есть несколько причин. Во-первых, он очень хорошо пасет дядины стада и управляет его делами. Он даже забирает себе часть стад, с которой справляется еще лучше. Это превращает его в конкурента Лавана, и между ними начинаются конфликты. Во-вторых, в истории мы слышим намек на то, что совесть призывает Иакова вернуться на место его юношеского предательства, воссоединиться с семьей и, прежде всего, примириться с братом. В расставании с Лаваном, довольно сложном, заметны свои проблемы, но в конечном итоге все удается сделать мирно (Быт 31). Герой, в сопровождении жен и наложниц, со значительным имуществом, теперь может направиться к родной земле. Он посылает послов к Исаву, объявляя о приближении в надежде на то, что старший брат окажет ему милость. Однако те, вернувшись, сообщают, что Исав идет навстречу, взяв с собой не менее четырехсот человек. Иакова охватывает страх – он понимает, что с Исавом идет войско. И все же он подтверждает свои отношения с Богом, возносит молитву и идет вперед, решив предложить дар своему отчужденному брату. Это явно еще одна покаянная жертва – на этот раз в знак извинения и мира. Он разделяет своих коз, верблюдов, коров и ослов – а их немало – на несколько отдельных стад и отправляет их перед собой со слугами, повелев им сообщить Исаву, что каждое стадо – отдельный дар от брата и что сам Иаков последует за ними в конце. Затем он отправляет своих жен через реку, которая граничит с территорией его брата, и проводит в одиночестве еще одну ночь, прежде чем совершить этот переход самому. Именно там, перед самым примирением – или перед лицом возможной смерти от рук брата – с ним совершается еще одно преображение.

И остался Иаков один. И боролся Некто с ним до появления зари;

и, увидев, что не одолевает его, коснулся состава бедра его и повредил состав бедра у Иакова, когда он боролся с Ним.

И сказал [ему]: отпусти Меня, ибо взошла заря. Иаков сказал: не отпущу Тебя, пока не благословишь меня.

И сказал: как имя твое? Он сказал: Иаков.

И сказал [ему]: отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль, ибо ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь.

Спросил и Иаков, говоря: скажи [мне] имя Твое. И Он сказал: на что ты спрашиваешь о имени Моем? [оно чудно.] И благословил его там.

И нарек Иаков имя месту тому: Пенуэл; ибо, говорил он, я видел Бога лицем к лицу, и сохранилась душа моя.

На краю своей родины – на самой границе между собой нынешним и собой прежним; на грани столкновения со всеми оставшимися последствиями своей прошлой жизни – Иаков, конечно же, борется с Богом, как и все мы, когда нам предстоит принимать самые трудные решения. Какой путь мы изберем? Чему позволим направлять нас, что призовем? Какой дух овладеет нами? Некто, вступивший в борьбу с Иаковом, сперва представлен как человек, но позже раскрывается как Бог – тот самый Бог, с которым мы боремся, пытаясь проложить свой трудный путь вперед. И кто же входит в истинно избранный народ, как гласит эта история? Все те, кто борется с Богом честно и прямо – и побеждает. Иаков получает реальную травму – и ее, наверное, получаем мы все, когда наши решения судьбоносны, – но выходит из битвы, твердо решив поступать правильно. Он переходит реку вброд, встречается с отчужденным братом, искупает прошлое и заключает плодотворный и объединяющий мир – создавая благой порядок, подобно Богу, которому он поклоняется теперь. Это мучительное решение преображает его настолько, что он, как и Аврам, обретает новую личность, новое имя: теперь он – Израиль, тот, кто борется с Богом. На это преображение укажет и другая история, когда Бог продолжит завет с Иаковом, пообещав ему судьбу, очень похожую на судьбу его деда:

и сказал ему Бог: имя твое Иаков; отныне ты не будешь называться Иаковом, но будет имя тебе: Израиль. И нарек ему имя: Израиль.

И сказал ему Бог: Я Бог Всемогущий; плодись и умножайся; народ и множество народов будет от тебя, и цари произойдут из чресл твоих;

землю, которую Я дал Аврааму и Исааку, Я дам тебе, и потомству твоему по тебе дам землю сию.

Иаков, как и Аврам, начал свое приключение не самым лучшим образом. Однако оба решили исправиться, несмотря на существенные недостатки, и для этого вошли в завет с Богом. Это – настоящее решение; это – моральное решение, и это решение двинуться вверх и подняться к высшему благу по лестнице Иакова, спирально устремленной к небесам. Затем они сталкиваются с горизонтом расширяющихся возможностей, каждая из которых требует жертвы все большего масштаба – взросления и преображения характера. У обоих главных героев эта трансформация совершается столь радикально, что они в каком-то смысле перерождаются, становятся новыми людьми и получают новые имена, Авраам, «отец народов», и Израиль, «тот, кто борется с Богом». И если вести эту борьбу в правильном духе, то две этих идентичности – полученные в награду, совершенно цельные и основанные на правильной жертве, – не отличаются друг от друга ничем.