Наша способность общаться загадочна. Почему мы – отдельные, автономные и независимые существа – в принципе способны понять друг друга? Отчасти потому, что мы очень похожи по материальной природе, если судить с точки зрения биологии и эволюции. Наши фундаментальные психофизиологические структуры почти идентичны. Это сходство распространяется далеко по направлению к истокам иерархической филогенетической системы. Кроме того, у нас много общего с существами, не принадлежащими к роду человеческому, – нашими соседями по саду. То, что Бог не позволяет людям сомневаться в аксиомах, предостерегая от окончательного «познания» добра и зла, репрезентированного запретным плодом, не в последнюю очередь проистекает из этой общей психофизиологической идентичности.
Именно такая общность позволяет нам понимать не только других людей, но и животных – прежде всего в той степени, в какой любое животное генетически, а значит, психологически и физически, похоже на нас. Конечно же, общая культура (а значит, и общий порядок осуществления действий, общее воображение и общее эксплицитное, семантически опосредованное знание как о вымысле, так и о фактах) усиливает это сходство, поэтому нам легче понимать других, если они разделяют с нами одну традицию, одни мечты и говорят на одном языке. Все эти сходства позволяют нам начинать наши разговорные или коммуникативные усилия с одинаковых предположений – и придавать словам, которыми мы обмениваемся, единую основу, в которой у нас одинаковы и «фон» для мысленных представлений, и практическая реализация внимания и действия. Это дает нам твердую опору для общения. Если бы нам пришлось говорить обо всем, эта опора быстро рассыпалась бы прахом, а нас ждал бы бесконечный разочаровывающий регресс, в котором приходилось бы объяснять все снова и снова – и так до бесконечности. Это состояние (или его отсутствие) изображено в «умножении языков», случившимся наравне с падением Вавилонской башни. Наши слова имеют смысл лишь постольку, поскольку они относятся к переживаниям, очевидным без слов и укорененным в таких областях, как материя, поведение и воображение.
Когда вы, споря с кем-то, говорите: «Я на тебя злюсь!», в ответ обычно звучит: «Почему?» – и собеседник не уточняет: «О чем ты? Что значит злиться?» Ему уже знаком смысл слова, и не только в семантическом аспекте – иными словами, слово не воспринимается лишь как элемент, встроенный в сеть других. Этот смысл запечатлен в материальной форме, отражен в пережитых эмоциях и познан на опыте, нам известны мотивы, скрытые за ним. Нам не нужно спрашивать, что значит злиться; мы даже можем понять гнев, проявленный животными, потому что сами испытывали его и разделяем с собеседником одну биологическую платформу; нам всем доступен вывод о несемантическом сходстве опыта, похожего на ярость. Именно запечатление, единое для всех, а не абстрактное понимание – вот та основа, без которой общение просто немыслимо. Это не значит, что все человеческое можно перевести на язык животных или наоборот. «Умей лев говорить, мы бы его не поняли», – утверждал Витгенштейн. Точнее было бы сказать: «Если бы лев мог говорить, нам все равно было бы сложно понять его точку зрения».
Отчасти причина в том, что «понимание» – это перевод из области семантического в область образного, а затем в реализованное: это изменение способа, при помощи которого мы воспринимаем, осмысляем и действуем в ходе общения. Это очень серьезное указание на то, что полное «понимание» требует общего запечатления – сходных эмоций, мотивации и возможности для восприятия и действия. Иначе мы не смогли бы обойтись без постоянного перевода. Для любой беседы нам нужен общий фундамент достоверности. Это центр, который обязательно закрепляет даже маргинальное и дает ему возможность бытия, подчиненное место в иерархии и цель. Если гордо отвергнуть эту основополагающую общность, любое общение станет невозможным. Это становится очевидным, как только мы верно постигнем природу предпосылок, без которых нам не достичь понимания.
Некоторые основы должны считаться аксиомой, прежде чем можно будет хотя бы задуматься о чем-то другом. Нужна некая данность, «майское дерево» для хоровода, ось, вокруг которой беспрекословно вращается все остальное. Вот то самое единственное чудо, без которого творение просто не сможет существовать. Поэтому вера не только необходима, но и просто неизбежна, и вместо того, чтобы спрашивать: «Необходима ли вера?», главный вопрос, связанный с ней, правильнее всего осмыслить так: «В какой форме необходимая вера реализуется лучше всего?» Без этого общего центра область разногласий расширяется настолько, что нам не избежать либо конфликта, либо воцарения хаоса. Непросто сохранять мир, даже когда мы решаем спорные моменты поочередно, – но когда нельзя определиться вообще ни в чем, у нас не находится даже исходной точки для переговоров или потенциально общей взаимной цели.
Путь к миру всегда начинается с вопросов, звучащих примерно так: «В чем мы согласны, несмотря на разногласия, – иными словами: что мы храним неизменным; полагаем священным; взаимно считаем бесспорным? Можем ли мы расширить область общей территории, на которой уже совместно живем?» Супругам, вступившим в спор, лучше согласиться хотя бы с тем, что брак должен продолжаться и что любовь, которая у них когда-то была, могла бы проявиться снова – или, по крайней мере, в том, что нужно стремиться к возрождению и восстановлению желанных отношений. Верно и то, что столп традиции или жезл патриархальной уверенности лучше ставить в правильном месте, иначе размеченную землю не заселить и игра не получится. Распространенный образ мага, волшебника или даже бога, который прикасается волшебной палочкой к земле или бьет по ней молотом, отчего вокруг расходятся волны незримой силы, отражает подобную истину или указывает на нее. Что все это значит в истории о Вавилонской башне? Если цель замысла, связанного с технологиями, слишком далека от необходимого психологического и социального идеала, – центральной объединяющей оси, – то мы не сможем даже общаться друг с другом и запутаемся в своем языке.
Сейчас мы ведем войну из-за самой главной проблемы: вопроса пола. Что приводит нас в смятение? Безусловно, есть вероятность, что основная концептуальная или даже перцептивная аксиома, самая главная категория реальности, какой бы она ни была (и она, безусловно, больше, чем просто «объективный» мир) – это «мужчина» и «женщина», как подразумевается в Быт 1:27. («И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их».) Неспособность проводить различение на основе пола означает неспособность размножаться – и это уже не просто смерть, а истинное вымирание. Таким образом, способность различать мужчину и женщину эквивалентна способности и готовности обойти само небытие. Возможно, есть еще более фундаментальная способность к категоризации: способность отличать съедобное от несъедобного, верх от низа, день от ночи или даже жизнь от смерти. Тем не менее различие полов – это самая что ни на есть основа, и при ее отсутствии прекращается жизнь. Может ли простое общение избегнуть подобной участи, когда расплывается смысл самых главных дефиниций?
С момента, когда произошла половая дифференциация, минуло уже 1,2–1,5 миллиарда лет; еще миллиард ушел на развитие нервной системы. Вдумайтесь: половые различия были объективным фактом на протяжении тысячи миллионов лет (!) до того, как стали возможны даже зачатки сознательного восприятия! Именно поэтому – да и по многим другим причинам – половая дифференциация служит универсальной метафорой для бинарных отношений между многими другими явлениями или даже между самыми базовыми классами явлений. Скажем, даосы воспринимают весь постижимый мир сквозь призму «инь и ян» и полагают, что сама реальность соткана из вечного взаимодействия двух этих неизменных категорий (связанных с полом: инь – это женское начало, символ хаоса, ночи, тьмы, возможности и перемен; ян – мужское, символ порядка, дня, света, реальности и постоянства).
Почему мы усомнились в этой аксиоме? Как эта путаница связана с гордостью, злобой, обидой, порочностью, обожествлением технологий и гедонизмом Вавилонской башни? Потому что мы решили узурпировать право на абсолютное самоопределение вместо того, чтобы оставить его в области трансцендентного или аксиоматического, – как элемент веры, необходимой и неизбежной. Человек, настаивающий на неоспоримом первенстве самоопределения, в конце концов заявляет: «Я есмь сущий» или «Я есмь тот, кто я есмь», – пытаясь возвысить себя до уровня исходной аксиомы, как ветхозаветный Бог, говорящий Моисею о своем Бытии. («Бог сказал Моисею: Я есмь Сущий. И сказал: так скажи сынам Израилевым: Сущий [Иегова] послал меня к вам» [Исх 3:14].) Так мы отрицаем не только трансцендентное в духовном аспекте, но и другие аспекты – материальный, биологический, социальный. Нарцисс, влюбившийся в свое отражение, утонул не случайно – и ничего более нарциссического, чем абсолютное притязание на самоидентичность, нельзя постулировать или даже вообразить. Более того, какое «я» так опознается? Природа «я» совсем не очевидна. Мимолетный каприз (особенно в вопросах пола) плохо подходит для этой возвышенной, главной позиции. Инстинкту подвластны младенцы, а если ему покоряются взрослые мужчины и женщины, то они – просто инфантильные эгоисты.
И почему аксиоматически предполагается, что «я», провозглашенное господином в царстве «субъективной идентификации», окажется идентичным последней модной прихоти, прославляемой в поп-культуре? Слова «я выберу какой угодно пол» опасны – от них совсем недалеко до фразы «я имею право на все, чего хочу сейчас» по отношению к любому сиюминутному потребительскому желанию. Я могу требовать, чтобы другие удовлетворили все мои экономические потребности; я могу требовать, чтобы идеи, тревожащие меня, навек исчезли; я могу отвергать все стандарты красоты, заслуг или ценности (способные внушить мне сомнения в моем трансцендентном достоинстве и абсолютном праве на немедленное исполнение моих желаний). Кроме поразительно нарциссического желания иметь все, что захочется, здесь и сейчас – и к черту весь мир! – нет убедительной априорной причины отождествлять целостность «я» с любым элементом этого вечно изменчивого множества желаний. И все же нас заставляют верить в обратное, утверждать истинность обратного, действовать исходя из обратного. Эта компульсивная тяга равноценна возведению беспорядка, разобщенности и идиотской сиюминутности в ранг кумира.
Конечно же, из этого следует вывод, что так называемое «истинное я», неоспоримый голос «жизненного опыта», должно преобладать не только над потребностями и желаниями других, но и над долгосрочной стабильностью, над надеждой, над продуктивной функцией. Однако это «я» – не более чем преобладающее сиюминутное влечение. Следуя ему, мы приносим другого в жертву собственному «я», а ради настоящего жертвуем будущим – даже, возможно, своим. Едва ли можно представить себе более низкую и пагубную форму самоопределения. Несомненно, на этом неизменно зыбучем песке не основать ни общества, ни тем более цивилизации. Поэтому мы и не видим объединенных племен двухлетних детей, успешно прокладывающих свой жизненный путь.
Настойчивый призыв поставить субъективное самоопределение во главу угла не только подразумевает подчинение всего деспотичным приказам настоящего – что не дает никакой основы для стабильного и плодотворного общества, – но и устранить любые приближения к высшему «я», способному действовать в интересах более широкого социального контекста и будущего. Лучше всего это заметно в хорошо задокументированной склонности представителей «темной тетрады» (нарциссов, макиавеллистов, психопатов и садистов) к «краткосрочным репродуктивным стратегиям» – то есть к личному сексуальному удовольствию при отсутствии каких-либо практических или эмоциональных обязательств (а значит, без каких-либо подлинных отношений). Для нарциссов характерно повышенное чувство собственной важности, жажда восхищения и отсутствие эмпатии, что выражается в их отказе отвечать взаимностью. Краткосрочные сексуальные связи нужны им, чтобы подтвердить и повысить свой сравнительный социальный статус (свое «эго») и удовлетворить свои ограниченные желания. Макиавеллисты, манипуляторы, эксплуататоры и знатоки социальных маневров достигают своих целей – в том числе тех, которые связаны с сексуальным удовлетворением, – при помощи обмана. Они используют других для личной выгоды, вступая в случайные сексуальные связи или открыто совершая измену без эмоциональной привязанности. У психопатов нет эмпатии, им неведомо раскаяние, они игнорируют или даже презирают социальные нормы, они абсолютно импульсивны и не способны откладывать удовлетворение (вот оно – отношение «хочу это прямо сейчас, и к черту всех и будущее»), а также никогда или почти никогда не учатся на ошибках.
В сексе ими движет лишь желание эксплуатировать другого – что неудивительно, поскольку они не заботятся даже о себе. Они готовы отказаться от таких тонкостей, как истинное согласие; они манипулируют чувствами, а если это не работает, переходят к тактикам принуждения. Наконец, садисты получают удовольствие от унижения и причинения боли и страданий другим. Краткосрочные репродуктивные стратегии позволяют им осуществлять контроль, доминирование или власть над сексуальными партнерами. Видимо, эта склонность входит в более широкую модель оценки: предпочтение кратких связей сосуществует с желанием власти и готовностью или даже ревностной решимостью ее использовать, а также выраженным и заметным потребительством и связанным с ним материализмом. Все это – отзвуки оргиастического прославления золотого тельца.
Уверенность в том, что требования кратковременного «я» превыше всех других соображений, социальных и будущих – это следствие инфантильности, поразительно бесплодной и опасной как для личности, так и для общества. Это плохо, но это еще не все: такая инфантильность сопряжена с отказом от ответственности за совершение подлинного жизненного подвига – и если мы ей подвержены, то начинаем находить смысл, ценности, душевные переживания и идентичность в ложных и гипотетически легкодоступных вариантах. Это Остров Удовольствий, куда малолетний преступник Фитиль (по-итальянски Lucignolo – явная отсылка к Люциферу) заманивает Пиноккио, убежденного лжеврачами в том, что он – больная жертва, которой нужны отдых, развлечения и праздник; это Нетландия, в которой решает царить Питер Пэн со своей воображаемой спутницей, порно-феей Динь-динь. Те. кто выбрал это ложное приключение, в стремлении к сиюминутным удовольствиям часто злоупотребляют наркотиками и алкоголем (практики, неотъемлемо связанные как с «темной тетрадой», так и с антисоциальными чертами личности), а также из корыстных и морализаторских побуждений оправдывают свою намеренно безрассудную озлобленность и обиду, и, если это удобно, принимают связанную с ними идеологию и содействуют ей.
Почему еще нам грозит смятение, одержимость духом люциферианства, желание возводить бесконечные Вавилонские башни? Возможно, потому, что наши собственные «я» утратили ориентиры из-за расширения нашей идентичности в виртуальный мир. В наших онлайн-формах мы можем быть кем угодно – по крайней мере нам так кажется. Чем больше времени мы проводим там, тем меньше у нас уверенности в том, кто мы такие, и тем дольше мы можем, вступая в отношения, многие из которых в конечном итоге разрушительны, пребывать в свободе от ограничений, которые связывают нас в «реальном» мире. Границы между вымыслом, фантазией и фактом в онлайн-мире размыты, и это сделано преднамеренно – он подходит для экспериментов. Но одно дело – играть с альтернативными «я», чтобы претворить в жизнь более эффективный способ бытия или становления, и совсем другое – поддерживать инфантильность или принимать иллюзорное «я» ради удовлетворения мимолетных желаний и избегания ответственности. Способность к отвлеченному мышлению позволяет создать мысль, призванную умереть вместо нас, – но если ложь растет, как раковая опухоль, а разум не в состоянии ее отсечь, тогда иллюзия способна завладеть нами совершенно. Это еще одна опасность гордой и неразумной самонадеянности технопоклонников.
Возможно, причина и в том, что мы вмешались в ролевые игры, при помощи которых дети создают свою взрослую идентичность, – половую и иную, – и теперь они заменяют эти игры временем, проведенным за экраном. Или в том, что мы стали слишком неосмотрительно, даже «трансгуманно», мечтать о побеге от ограничений своей смертной оболочки, не испытывая должной благодарности за предоставленные ею возможности, проблемы и приключения. Кроме того, мы презрели традиции и отказались от уважения к предкам и отцовскому/материнскому авторитету, от которых непременно зависят и желание взрослеть, и само взросление. Это комплекс, из-за которого мы постоянно нарушаем другую главную заповедь – ту самую, от которой зависит оптимальное протекание детства и воспитание детей, а также достойное старение и, если говорить кратко, то само сотрудничество разных поколений: «Почитай отца твоего и мать твою» (Исх 20:12). Без этого исчезают все необходимые ограничения, налагаемые традицией; и, что хуже, вырождается само будущее, – поскольку отсутствие уважения к отцу и матери означает отсутствие уважения к будущему себе. Мы лицезрим наготу наших родителей – и не испытываем соразмерного стыда. О чем еще это может свидетельствовать, если не о неизбежном вырождении? Что еще может вызвать мысль об этой возможности, помимо тревоги и убийственного нигилистического мировоззрения?
Все эти установки – варианты духа, создавшего Вавилонскую башню, нашу обитель, которую мы возводим все выше, отрекаясь от самих основ вежливости, мира и плодотворного труда – и поэтому вырождается как цельность нашей души, так и наша способность к мирному или даже любому общению друг с другом.
На всей земле был один язык и одно наречие.
Двинувшись с востока, они нашли в земле Сеннаар равнину и поселились там.
И сказали друг другу: наделаем кирпичей и обожжем огнем. И стали у них кирпичи вместо камней, а земляная смола вместо извести.
И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес, и сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли.
И сошел Господь посмотреть город и башню, которые строили сыны человеческие.
И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать;
сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого.
И рассеял их Господь оттуда по всей земле; и они перестали строить город [и башню].
Посему дано ему имя: Вавилон, ибо там смешал Господь язык всей земли, и оттуда рассеял их Господь по всей земле.
Люди решают возвеличить свои творения, приблизиться к идеалу, «сделать себе имя», прославиться, создать себе статус и объединиться под этой ложью («прежде нежели рассеемся по лицу всей земли» – то есть до того, как мы разделимся и утратим единство). Здесь есть цель, амбиции и общность – и это аспект, достойный восхищения, но не тогда, когда они узко эгоистичны или направлены на службу себе или местному властелину. Осознав это, мы видим, что дальше происходит ряд событий или череда случайностей, которые в противном случае можно было бы счесть явной ревностью со стороны Бога. («И не отстанут они от того, что задумали делать».) Неужели Бог в предосудительной ревности противится любым посягательствам на Его владения? Или же воображение людей, исполнившись претензий, способно создать такой ад, что нет пределов его низости, – и Бог справедливо пытается вмешаться и предотвратить такую возможность? В конце концов, изобретательностью и талантом отличались даже национал-социалисты, хотя они и возносили свою башню не до Бога, а к утренней звезде. Разве так добрый Бог не становится силой, сеющей смятение и раздор посреди ложного единства? Разве это божественная зависть? Или все же это – по определению – попытка помешать люциферианскому духу, очередной проявленный аспект единого Добра? Об этом нам и говорит история о Вавилонской башне.