Узнав от Бога, что ад, разверзшийся в душе, рожден его собственным недостатком, его прегрешением, его мстительностью, Каин мог бы поступить разумно: скрыться, все обдумать и раскаяться, пусть даже возвращение из такого ужасного места было бы непростым и маловероятным. Он поступает иначе, чего можно ожидать, учитывая темную сторону человеческой натуры. Каин усиливает гордость и надменность, находит оправдание гневу, дает ему волю и убивает Авеля: «И сказал Каин Авелю, брату своему: [пойдем в поле]. И когда они были в поле, восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его» (Быт 4:8). Более того, перед этим он, как ни парадоксально, еще и лжет своему доброму, достойному восхищения брату, вероломно заманивая его в ловушку, – после того как попросил его содействия в той самой жертве, из-за которой разошлись их пути и возникли их разногласия. Хуже того, Каин еще и рассказывает брату о недавней беседе с Богом – иными словами, предает его после того, как поделился сокровенной мучительной болью и создал узы доверия («Каин говорил с Авелем, братом своим [о том, что сказал Бог]» [Amplified Bible]). Трудно представить более лживый и коварный замысел.

Каин убивает любимца Бога – Его идеал – во имя мести обоим. Однако он уничтожает и свой идеал, ведь именно Авелем он хочет стать сильнее всего. У него нет того, что есть у Авеля – вот глубочайший источник его мучений. Со смертью брата Каин губит все, что делает его цельным; все, что защищает его от отчаяния; все, что направляет его и дает упование; все, что позволяет ему восходить к вечной обетованной земле. Существует моральный порядок. Бойтесь нарушить его. Братоубийца, в прямом смысле, совершает непростительный грех, лишая себя любой возможности дальнейших отношений с Богом. Из некоторых темных земель нет надежды на возвращение.

Ибо если мы, получив познание истины, произвольно грешим, то не остается более жертвы за грехи,

но некое страшное ожидание суда и ярость огня, готового пожрать противников.

Если отвергшийся закона Моисеева, при двух или трех свидетелях, без милосердия наказывается смертью,

то сколь тягчайшему, думаете, наказанию повинен будет тот, кто попирает Сына Божия и не почитает за святыню Кровь завета, которою освящен, и Духа благодати оскорбляет?

Поскольку Авель – предвестник, предтеча или «тип» Христа, а Каин – Сатаны, уместна параллель между грехом Каина и грехом против Святого Духа (Мф 12:31–32). Поэтому Бог говорит Каину:

…и ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей;

когда ты будешь возделывать землю, она не станет более давать силы своей для тебя; ты будешь изгнанником и скитальцем на земле.

Отныне не сбудется ничто, к чему бы ни стремился отныне проклятый брат. Его удел – вечно прятаться и скитаться. Такова судьба того, кто убивает свои высшие порывы; возможно, это окончательная форма сокрытия света под пресловутым «сосудом» (Мф 5:15). Каин понимает, что он погиб, и его уверенность в этом столь же определенна, как и знание о его вине по завершении последнего диалога с Богом. Он кричит из глубин бездны: «…наказание мое больше, нежели снести можно; вот, Ты теперь сгоняешь меня с лица земли, и от лица Твоего я скроюсь, и буду изгнанником и скитальцем на земле; и всякий, кто встретится со мною, убьет меня» (Быт 4:14–15). Так Раскольников, совершив ужасное преступление, – гипотетически успешное и оправданное, – оказывается настолько отчужденным от всего, неосознанно воспринимаемого как должное, что наказание лишь облегчает его муки.

Кто сможет жить, убив свой идеал, – причем умышленно, когда убийца понимает, что несомненно виноват? Кто сможет жить, порвав всю связь с трансцендентным и абсолютным? И почему Каин блуждает в земле Нод – в «земле скитальца»? Потому что его подражатели становятся чужими для всех остальных: они обманывают, мошенничают, предлагают товар второго сорта. Другие, очень быстро это осознав, отказываются от дальнейших отношений – и потому озлобленным и «добровольно второсортным» приходится искать новые территории для грабежа, новых хозяев, на которых можно паразитировать, новых невинных, которых можно развратить. В английском языке, стараниями Роберта Льюиса Стивенсона, у выражения «побывать в земле Нод» появился любопытный смысл – «отойти ко сну»: уснуть, дремать или забыться – добровольно – закрыв глаза от нежелания признать свою природу и свой долг перед Богом; так поступают Каин и другие, скрывшие свой свет.

И это лишь начало: возникший ад множится и ширится все быстрее. Дети Каина и их дети идут по ужасным стопам отца. Потомок Каина в пятом поколении, Ламех, убивает человека за то, что тот нанес ему рану (Быт 4:23), гордо пророчествуя, что любому, кто посмеет убить его, отмстится не всемеро, как возможному убийце Каина (Быт 4:15), а в семьдесят раз всемеро (Быт 4:24). Вот как говорится об этом в Кембриджской Библии для школ и колледжей:

В этом яростном ликовании от поступка, который вышел за пределы самозащиты и перешел в область кровной мести, звучит первая нота войны. О жажде отмщения и обладании новым оружием здесь уже говорится как о типичных элементах духа войны. «Хотя формально закон мести звучал как “жизнь за жизнь”, на деле возмездие за пролитую кровь часто становилось свирепым и беспощадным. За одну жизнь отнимали жизни многих – как убийцы, так и его родных».

В дальнейшем все становится еще хуже, в очередной раз доказывая, что ад – это поистине бездонная пропасть и что как бы ни было плохо, нечто дьявольское может усугубить и без того ужасную ситуацию. Потомки Каина, духовные наследники его греха, вырождаются все быстрее и становятся все кровожаднее – возможно, эта тенденция достигает своего апогея в деяниях Тувалкаина, ковача «всех орудий из меди и железа» (Быт 4:22). Вместе со своими братьями, Иавалом и Иувалом, он создает первое оружие – и многие, облачившись в доспехи, вступают в войну, начав испытывать их изобретения. «Еще при жизни Адама потомки Каина были крайне преступны, так что, следуя друг за другом [по пятам] и подражая один другому, они становились под конец все хуже и хуже, вели беспрерывные войны и постоянно отправлялись на грабежи».

Этот путь ведет не только к развращению души, но и к вырождению государства и технологий, от которых оно гипотетически зависит и которые, безусловно, использует. Во-первых, человек не приносит надлежащих жертв; во-вторых, корыстно лжет об этом; в-третьих, лелеет свою злобу и умышленно отходит от божественного, а со временем доходит до фарисейства, действуя в согласии с духом греха. Затем он сокрушает собственный идеал, чтобы уничтожить ужасного судью и отомстить духу космического порядка, а в дальнейшем его потомки распространяют эту пагубную модель на все общество, развращая всех до последнего, как мужчин, так и женщин – прежде всего из-за неспособности трудиться с благодарностью и полной отдачей, – и одновременно с этим все начинают воздавать ложные почести технологическому мастерству. Затем происходит катастрофа, и рушится все. Не случайно вслед за ужасной историей о братьях-антагонистах мы читаем о Всемирном потопе и – в рассказе о рухнувшей Вавилонской башне – о крушении дерзких и утративших веру деспотий. Мы нисколько не ошибемся, сказав, что подобная компоновка – это сокровенное, даже чудесное указание на гениальность коллективного бессознательного или божественной руки, написавшей эти тексты и собравшей их воедино.

В попытке остановить этот стремительный спуск в бездну и не допустить процесса непрестанной и все более жестокой мести и взаимного уничтожения Бог «делает Каину знамение». Зачем? Смысл этого действия подробно раскрыт в «Комментариях к Библии» Дональда Спенса-Джонса, написанных в конце XIX века:

1. Показать: «Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь».

2. Явить грешникам сокровище божественного милосердия.

3. Предостеречь от совершения убийства. На это, вероятно, указывает заключительная фраза: [ «]И сделал Господь [Бог] Каину знамение (LXX.) – Каину, чтобы никто, встретившись с ним, не убил его[»]. Комментаторы расходятся во мнениях относительно того, был ли это видимый знак, призванный остановить мстителей (раввины, Лютер, Кальвин, Пискатор и т. д.), или речь о вложенной в душу самого Каина уверенности в том, что он не будет уничтожен (Абен-Езра, Дате, Розенмюллер, Гесемус, Тух, Калиш, Делич).

«Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь» (Рим 12:19). В чем смысл этих слов? Почему необходимо делегировать ответственность за месть – и, возможно, даже за справедливость? Потому что в цивилизованном обществе с момента раскрытия преступления и опознания преступника до реакции на преступление должно пройти определенное время: во-первых, чтобы снять с жертвы или с ее семьи ужасное бремя мести, а во-вторых – чтобы защитить общество от последствий стремления к возмездию. Жажда справедливости требует не оставлять виновных безнаказанными («Голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли» [Быт 4:10]), но очень трудно отличить ее от желания мести, способного поглотить и душу, и общество. Конечно, можно утверждать, что стремление к справедливости – это более сложное или уравновешенное выражение импульса к мести, возникавшее постепенно, а период промедления и посредничество внешней и сравнительно беспристрастной силы нужны для того, чтобы вынести необходимый приговор с учетом всех существенных фактов.

Таким образом, в грехе Каина можно усмотреть начало типичной реакции «око за око», сперва достигшей апогея в кровной мести, способной тянуться на протяжении поколений и становиться образцом для ведения более или менее непрерывной войны – вероятно, вполне нормального явления для наших предков. Почему нам, так давно обретшим свою генетическую идентичность, потребовались сотни тысяч лет, чтобы прийти к сложному сотрудничеству и изобильному миру? Не потому ли, по крайней мере отчасти, что мы погрязли в бессмысленном круговороте мести, питающей саму себя? Это, конечно, не все: силу, которая дозволяет воровать плоды труда и оправдывает вора, трудно заменить плодотворным общественным договором – но, безусловно, именно неспособность это сделать в первую очередь и привела к тому, что люди обнищали и дошли до звероподобного состояния. Общество, где царит недоверие, никогда не будет изобильным и мирным. Однако там, где постоянно грозит убийство чести, доверие просто не может появиться, пусть даже эту угрозу можно счесть моральным улучшением по сравнению с позицией «трусливых страусов», при первой опасности прячущих голову в песок. Более того, и именно поэтому, импульс, побуждающий к такой «чести», скрыт очень глубоко и предшествует опыту – он изначален; он представляет собой неразвитый, но мощный инстинкт (опять же, повторим, что жалкая трусость не имеет к нему никакого отношения), и подавить его – или, вернее, преодолеть – очень непросто.

Если вы или ваши близкие пострадали от чьего-то поступка, особенно злонамеренного, беспечного или ставшего следствием непростительной умышленной слепоты, то желание возмездия наиболее соблазнительно проявляется под видом моральной необходимости: «Как хороший, честный, смелый человек – надлежащий защитник своей семьи и владений – я обязан истребить тех, кто нарушил закон и совершил злодейство (безусловно, такие слова могут получить самую широкую поддержку). Но это опасный путь. Во-первых, на уровне души этот импульс к мести быстро становится неотличимым от гордости. Отцы, убивающие своих дочерей, когда те становятся жертвой насильника, делают это только из гордости: по сути, именно она (их «честь») запятнана проступком. Это не желание справедливости или даже мести. Это чрезмерная самонадеянность, способная нарушить равновесие – и готовая на это.

Цивилизованные общества, обладающие монополией на власть, принимают на себя весы и меч правосудия. Тем самым они снимают моральное бремя с жертв преступления и злобы, позволяют им вернуться к жизни, свободной от требований справедливого наказания, и одновременно берегут общество от опасности столь извращенно чтимого кодекса чести:

Отсюда видно, что, пока люди живут без общей власти, держащей всех их в страхе, они находятся в том состоянии, которое называется войной, и именно в состоянии войны всех против всех… В таком состоянии нет места для трудолюбия, так как никому не гарантированы плоды его труда, и потому нет земледелия, судоходства, морской торговли, удобных зданий, нет средств движения и передвижения вещей, требующих большой силы, нет знания земной поверхности, исчисления времени, ремесла, литературы, нет общества, а, что хуже всего, есть вечный страх и постоянная опасность насильственной смерти, и жизнь человека одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратковременна.

Если государство, о котором мы говорим, может по праву называться цивилизованным (допускающим сложную социализацию и психологическую интеграцию, а также поддерживающим плодотворный, щедрый и стабильный мир), тогда именно оно – а если взглянуть глубже, то закон, правящий в нем, – становится посредником между преступником и жертвой. Уместно будет сказать, что государство берет на себя эту роль как эмиссар божественной воли, в той степени, в какой ее возможно реализовать в этом оскверненном мире. Каинова печать – в соответствии с этим – представляет собой защиту Бога, дух закона, распространившийся на преступника, чтобы защитить не только его, но также и жертву, и стабильность общества – в самом сокровенном смысле. Именно поэтому право на месть с полным основанием сохранено за трансцендентным духом единства.

Бог делает Каину знамение, и тот уходит: «И пошел Каин от лица Господня и поселился в земле Нод, на восток от Едема» (Быт 4:16). Вернее сказать так: он столь далек от благодати Божьей, что его обитель неотличима от ада. Вот как Мильтон описывает участь Люцифера, отпавшего от Бога:

Здесь совершенно уместен фрагмент «Комментария с кафедры»:

И пошел Каин от лица Господня. Не просто завершил разговор и приготовился переселиться из места, где жил в юности (Калиш); но, что более важно, удалился от соседства херувимов (см. ст. 14). И поселился в земле Нод. О географическом положении земли Нод (Кнобель: Китай?) нам известно лишь то, что она находилась на восток от Эдема, а само имя «Нод», или «скитания» (ср.: ст. 12, 14; Пс 55:9), явно произошло от бродячей жизни Каина (см.: Михаэлис, «Suppl.», р. 1612; и ср.: Фурст, «Lex.», s. v.), «и это, как справедливо предполагает Иосиф Флавий, показывает, что наказание не исправило Каина: он становился все хуже и хуже, предавшись грабежу, разбою, притеснению, обману» (Уиллет).

«От лица Господня» – это та самая жуткая отдаленность, которая у Мильтона «втрое дальше от лучей Небес и Господа, чем самый дальний полюс от центра Мирозданья отстоит». Именно она указана в географии дантовского Ада как глубочайшая бездна, где пребывает сам Сатана. Так отражается моральное утверждение, гласящее, что зло – это лишь следствие удаления от Бога и что само по себе оно не существует. Юнг в какой-то мере возражал против такого представления, указывая, что так мы рискуем недооценить автономную природу зла, его способность овладевать людьми и таящуюся в нем угрозу. Он принял более дуалистический взгляд, одно из достоинств которого – это привлечение внимания к серьезности гипотезы о деятельном духе зла, способном побуждать людей к поступкам. Полезно принять во внимание и альтернативную христианскую точку зрения, более близкую к классическим представлениям (не для того, чтобы бросить тень на Юнга: его внимание к центральности зла было особенно уместным после Второй мировой войны). Согласно ей, Бог считается центром, мировой осью добра, великим древом жизни и морального знания, а жестокость ада возрастает соразмерно удалению от этого центра и приближению к периферии.

Именно образ жизни бродяги – отчужденного кочевника, далекого от общественной нормы или идеала – избирают безжалостные профессиональные преступники с наклонностями садистов, в современном мире названные психопатами и даже в криминальной среде составляющие меньшинство, а также те, кто совершает самые частые и часто самые страшные преступления. «Недостойные войти в приличное общество» – это не устаревшее викторианское морализаторство, а мудрость: те, кто отказывается приносить надлежащие жертвы и в злобе нападают на братьев (особенно заслуживших свой успех), также обречены на скитания, поскольку их братья, в свою очередь, выявляют их склонность к обману, предательству и мести, разрывают с ними все связи и заставляют их искать новых и все еще наивных жертв. Этот мотив ужасающей, адской отдаленности отражен в том, сколь настойчиво в «Комментарии» повторяется фраза о Каине, который «удалился от соседства херувимов». Херувимы, как мы уже упоминали, – это крылатые стражи восточных врат в Эдемский сад, оберегающие рай наравне с пламенным мечом, который оборачивается во все стороны. Это ангелы суда, чье проницательное око позволит пройти лишь божественному; это монстры, которые возвышаются на самой границе категорий, там, где суд требуется прежде всего и где он наиболее труден. Они – судьи пограничных случаев.

Проясним этот момент и вновь поговорим о взаимосвязи периферии и центра. У каждого элемента порядка – то есть у каждого воспринятого образа и концепции, а также у каждой формы организации, психологической и социальной, – идеал находится в центре, окруженном периферией (можно обобщенно сказать, что центр у них есть). Еще раз повторим: периферия не противоположна центру, и их нельзя сопоставлять просто как тезис и антитезис. Периферия – это бесконечно градуированная множественность различий или противопоставлений, окружающая все, что можно опознать. Это мир во всем своем сложном многообразии, противостоящий конкретному, постижимому, знакомому, особенному и полезному. И если опираться на предпосылки определений, позволяющие существовать хоть чему-то центральному, то граница по определению «менее идеальна». Ее появление неизбежно, поскольку множественность, в противовес единству, занимает свое место, – и это также место необходимой свободы и экспериментирования. Однако все же в ней присутствуют «чудовищные формы». В этом смысле она может оказаться и адом, не в последнюю очередь как отдаление от идеала или Бога, чей суд становится все более страшным и грозным именно в той мере, насколько велико отклонение. Поэтому грешник, упорствующий в своем грехе и не желающий раскаяться, способен ощутить лишь возрастающий Божий гнев, но ничего больше – и неспособность к иным чувствам, как бы противоестественно это ни звучало, может стать оправданием для продолжения греха; так происходит самопожирающий, все более стремительный спуск в бездну.

Каин привыкает лгать. Это ведет его к братоубийству, к разрушению собственного идеала и отчуждению от себя, человека и Бога – от центра к одинокой окраине, месту скитаний. Нет никаких сомнений в том, что лжец отходит от Добра, от правдивого Логоса, ориентированного на высшее и создающего благое мироздание. Наверное, если выразиться более прозаично, то лжец отходит от собственного суждения. Это происходит сначала в пограничных случаях, где провести точное различие наиболее сложно и где легче всего солгать и оправдать свою ложь. Однако к этому слишком легко привыкнуть по мере того, как иерархия ценностей, определяющая наше мировоззрение, начинает носить патологический характер. Ложь, начавшись как отклонение от правильного и правдивого способа бытия, со временем все чаще становится линзой, через которую мы смотрим на мир. Поэтому в истории лжеца все выстраивается в неверном порядке. Он воздает должное чему-то совершенно неправильному. Это искажает мир, делая его местом отчуждения от собственного «я», от общества, от Бога, – полем, рождающим лишь тернии, так что само божественное становится не более чем ужаснейшим судом. В глазах лжецов неправильное становится ценным – они идут на это сознательно, по крайней мере каждый раз, когда лгут.

Есть и альтернативный взгляд, более поэтичный: лжецы поклоняются ложным кумирам (в духе Каина, который открыт к одержимости и сговору с люциферианским духом). Это неверное присвоение ценности, которое по мере повторения входит в привычку, совершается «на автомате» и становится частью характера, приводит к тому, что мир подчиняется ложному порядку, его явления получают неправильные имена и оказываются не на своем месте, а маловажным вещам отдается приоритет перед более важными. Может ли быть иначе, если ложь – это по определению фальсификация реального? Она калечит нашу способность к верному суждению, особенно когда становится привычкой, укоренившейся настолько глубоко, что мы уже не можем воспринимать мир иначе. Именно поэтому отец Зосима в «Братьях Карамазовых» предупреждает:

Главное, самому себе не лгите. Лгущий самому себе и собственную ложь свою слушающий до того доходит, что уж никакой правды ни в себе, ни кругом не различает, а стало быть, входит в неуважение и к себе и к другим. Не уважая же никого, перестает любить, а чтобы, не имея любви, занять себя и развлечь, предается страстям и грубым сладостям и доходит совсем до скотства в пороках своих, а все от беспрерывной лжи и людям и себе самому. Лгущий себе самому прежде всех и обидеться может. Ведь обидеться иногда очень приятно, не так ли? И ведь знает человек, что никто не обидел его, а что он сам себе обиду навыдумал и налгал для красы, сам преувеличил, чтобы картину создать, к слову привязался и из горошинки сделал гору, – знает сам это, а все-таки самый первый обижается, обижается до приятности, до ощущения большого удовольствия, а тем самым доходит и до вражды истинной…

Да, это нисхождение в ад Данте, путь в преисподнюю, которая все глубже и все шире с каждым шагом. Когда человек живет в ложной истории – оценивает, прославляет, именует, подчиняет все не так, как нужно, – у него ничего не может получиться. Хуже того, становятся ложными, как мы уже упоминали, все его приключения, поскольку все его стремления основаны на обмане и самообмане и в силу этого иллюзорны.

Манящие возможности – мираж; препятствия, преодолеваемые в погоне за химерой, – всего лишь плод воображения. В мире с неверной иерархией ничто не претворится в жизнь. Предпосылки, способные в ином случае стать основой планов, из-за лжи становятся ненадежными и неплодотворными. Лжец обречен на постоянные неудачи – его жертвы, все более ложные, будут все чаще и навсегда жестоко отвергаться. Именно так происходит, например, в великой истории Исхода с фараоном, который все ярче проявляет свою тираническую сущность по мере совершения ужасных казней (Исх 7–13). Во власти ложных и недостаточных жертв растут тревога и безнадежность. Как может будущее казаться светлым, если ничего не получается так, как должно, или даже если желаемая, но ложная цель достигнута, но подлинного счастья это не дает? Как можно поддерживать отношения, когда правит обман – хуже того, самообман? Лжец безнадежен, он не видит верной дороги, он обречен на конфликт не только со всеми остальными, которые не могут понять или отказываются разделить его ложь, но и с тем, что осталось от его истинного «я»; с его истинной совестью; с его истинным призванием. Ухудшайте способность к суждению, пока не утратите ее совсем, а затем умрите, и мучительно, потому что вы отказались (и постоянно отказывались) пожертвовать своим самомнением и своими ложными идеями, – даже точно зная, что они ложны. Мы подошли к концу истории враждующих братьев, хотя и не стали рассматривать все ее расширенные последствия. Грех Каина ведет не только к хаосу потопа – ведь обида и злоба запускают каскад, захлестывающий не только личность, но и общество, – но и к авторитарной катастрофе Вавилонской башни, поскольку те, кто отворачивается от Бога и от принесения должных жертв, неизбежно обращаются к альтернативным средствам для объединения и успешной адаптации. Потомки Каина – строители, инженеры, создатели городов, музыкальных инструментов и оружия (Быт 4:17–22). Это не означает, что строительство или инженерное дело неправильны сами по себе – просто главную проблему этического поведения не решить технологически. У заблудших искателей нет «лучших инструментов». Если неправильна цель, тогда такие инструменты лишь позволят быстрее двигаться по ложному пути или восходить не к той вершине.

Если мы отвергаем должное поведение как основу необходимого завета с бытием и становлением, – подобно Каину и его потомкам, – то власть над технологией манит и кажется привлекательной заменой. Она влечет и тем, что обращена к люциферианской гордыне, неизбежно сопровождающей желание и готовность отречься от абсолютного и трансцендентного. Несомненно, орудия в прямом смысле облегчили бремя нашей жизни – однако верно и то, что любую технологию можно использовать как во зло, так и во благо (и что она извечно таит еще одну непростую проблему – закон непреднамеренных последствий). Какому богу служит технологическое развитие? Это вечная загадка, отраженная в популярном и частом образе технологий, вырвавшихся из-под контроля, – перечислим хотя бы несколько фильмов, где он запечатлен: «Из машины» (2014), «Конец света» (2013), «Матрица» (1999), «Шоу Трумана» (1998), «Парк юрского периода» (1993), «Робокоп» (1987), «Терминатор» (1984), «Бегущий по лезвию» (1982), «Черная дыра» (1979), «Степфордские жены» (1975), «Западный мир» (1973), «Штамм “Андромеда”» (1971), «Космическая одиссея 2001 года» (1968), «Машина времени» (1960), «Муха» (1958), «Война миров» (1953), «Человек в белом костюме» (1951), «День, когда Земля остановилась» (1951), «Человек-невидимка» (1933), «Остров потерянных душ» (1932), «Франкенштейн» (1931) и «Метрополис» (1926).

Этот всеохватный список ни в коем случае не является исчерпывающим – но он показывает степень, в которой объединенная проблема гордыни, обиды и поклонения технологиям волнует наше воображение и грозит самому человечеству. Какой же ответ, впоследствии отраженный в своде библейских книг, дают нам самые первые истории, приведенные в книге Бытия? Никакое решение, насколько бы концептуальным и технически сложным оно ни было, не в силах унять тревогу, внушить надежду и успокоить социальную рознь, если оно принято вне должного этоса, который носит универсальный характер и играет объединяющую роль. При его отсутствии технология бесполезна и опасна: она становится служанкой власти или средством ухода от ответственности и истинного морального порядка. Отказ от Бога и неспособность приносить верные жертвы развращают, ведут к вырождению и в то же время заставляют гордый интеллект возводить структуры, устраняющие необходимость в Боге и в обременительных нравственных усилиях, которых требуют отношения с Ним.

Куда же неизбежно направится история потомков Адама и Евы? Вниз, к абсолютному хаосу потопа – и вверх, к тоталитарному порядку, к небоскребу, триумфально вознесшемуся к небесам и тем не менее обреченному на падение. Это два пути, которые мы рассмотрим в дальнейшем. Есть ли альтернативный путь? Есть, но он намного более тернист, тяжел и труден: это путь желанной, предельной и в конечном счете богоугодной жертвы, сущность которой раскрыта в других книгах Библии.