Что значит делать доброе или не делать доброго; преуспевать или терпеть неудачу? Те, кто излагал и пересказывал библейские истории в попытке ответить на эти вечные вопросы, были столь же умны и мудры, как мы – и, возможно, даже мудрее, если учесть, насколько экстремально сложной была их жизнь и какие моральные требования перед ними стояли. Они пытались что-то понять, расставить приоритеты в соответствии с этим пониманием и, как следствие, устремиться к правильным целям. Они пытались определить, как вести себя так, чтобы иметь возможность торговаться – заключать контракт, соглашение или завет – с главным духом самого Бытия, и делать это как победители; и еще они старались сформулировать представление о девиантном пути, уводящем от победы к провалу, ради контраста, чтобы уберечься от общения с духом-искусителем. Все неизменно желали и всегда, в силу необходимости, будут желать узнать, как выбрать верный путь, пройти по нему и избежать наихудших окольных дорог и ловушек. Именно это наставление нам дают призвание и совесть, главные и неразрывно связанные посланники Бога.

В самом прозаичном и упрощенном смысле это можно понять как попытку уравновесить требования настоящего – потребности, проявленные в форме сиюминутных желаний, – с более абстрактной, но жизненно важной реальностью будущего. Смысл такой: «Не делай сегодня, во власти влечения, ничего, что подвергло бы тебя опасности завтра (или на следующей неделе, или через месяц, или через год)». Можно сказать и иначе, хотя, в сущности, различия между двумя утверждениями нет: «Не рискуйте социальными отношениями (с учетом того, насколько сильно вас превосходят в численности) и не отдавайте потребностям момента главную роль». Впрочем, подобный редукционизм ведет к неполному и слишком поверхностному пониманию такого «баланса». Завет – это не только сделка между настоящим и будущим, а также между индивидом и обществом, но и контракт, обеспечивающий взаимоотношения между последними и самим духом личного и общественного. Этот дух осмыслен нами как процесс, создающий порядок, который противостоит обилию возможностей; как небесный отец, устанавливающий моральный порядок, запрещающий его изменение и наказывающий за отклонение от прямого и узкого пути; как верный адресат жертвоприношений и как тот, кто оценивает их качество. Это не только сам по себе порядок – можно сказать, Бог, или Отец, – хотя, конечно, порядок составляет его сущность. Равно так же это модель активного противостояния с неизвестным, от которой зависит даже Отец и которой он в каком-то смысле является. Это не призывы к детскому предрассудку – это определения, или словесные описания, высочайшего духа. Это определения Бога. Это попытки установить аксиому максимального единства как основу реального – как то, что вечно оберегает нас от ужаса, боли и отчаяния, придает смысл, ставит цель и внушает надежду.

Жертвы Авеля принимаются с похвалой, жертвы Каина – нет. Каин ничего не достигает в жизни не потому, что Бог – капризный деспот, а потому, что его жертвы недостаточны. В этом слышны отголоски божественного запрета на вкушение плода с древа познания добра и зла; и это настойчивое указание на присутствие имплицитного морального порядка – наполнения бытия и становления творческим духом, его Создателем и Продолжателем. Ни мужчина, ни женщина не вправе притязать ни на сотворение этого морального порядка, ни на попытку обойти его ограничения под влиянием гордыни либо при помощи коварных, вероломных манипуляций и хитроумной лжи. Напротив, мы созданы для того, чтобы почтить и отразить этот порядок – подстроиться под него, увидеть в знаках неудачи не неполноценность мироздания и его Творца, а свидетельство личной некомпетентности, и устремиться к тому, чтобы приносить в дар только самое лучшее, а если наш дар недостаточно хорош, продолжить поиск.

Каин отказывается от всего – от всей личной ответственности – и пытается создать мир по образу своей неадекватности. Потерпев закономерный крах, он призывает злобу и обиду и проникается ими, вместо того чтобы «навести порядок в доме», и отвергает даже совет Бога, который совершенно ясно говорит о том, что его заблудший сын по-прежнему был бы принят, если бы делал доброе, и что его озлобленность и негодование – это следствие его добровольного заигрывания с грехом. Вместо того чтобы прислушаться к Богу и измениться – очень раннее проявление идеи совести как внутреннего голоса, – Каин убивает брата, тем самым выступив против бытия и становления; а если взглянуть еще глубже – то против самого Бога, творца этого бытия. Вместо того чтобы с благодарностью держать ответ за свои действия и их последствия, Каин становится убийцей – и хуже того, богоубийцей: в конечном счете, он убивает Авеля для того, чтобы отомстить Богу. Это верное описание глубочайшей злобы и ненависти. Озлобленный, поникший лицом человек делает это в том же духе, какой овладевает Адамом, когда тот с негодованием обвиняет женщину и Бога за свое падение и за трусливые попытки скрыться; в том же духе, какой жена Иова хочет внушить своему страдающему мужу, когда он, подвергнутый унижениям вследствие происков Сатаны, теряет все: богатство, здоровье, достоинство, друзей. «Похули Бога и умри» (Иов 2:9) – говорит она, и даже, возможно, с состраданием, видя крайнее и, по всей видимости, совершенно незаслуженное несчастье мужа.

В конце концов, Авель, чей успех для Каина словно кость в горле, – любимый сын Божий. Следовательно, его убийство – это максимальная месть Отцу, гипотетически несправедливому в своей благосклонности. Не требуется особой проницательности, чтобы увидеть в этом убиении невинного и воистину доброго прообраз распятия Христа. Каин, как и его родители в Эдемском саду, соблазнен самим духом греха, только в слегка иной форме, – и, приняв эту ужасную сущность с распростертыми объятьями, творит самую жуткую месть, какую только смог вообразить. В этом свете интересен поразительный факт: в современном мире хватает атеистов, которые, несмотря на свое неверие, по-прежнему всегда готовы, подобно Каину – и в отличие от Авеля и Иова – грозить Богу кулаком. Они могут заявлять, что делают это от имени всех страдальцев мира и в том числе от себя самих; они могут даже верить в это, пусть даже истинный прозорливец с очень большим сомнением отнесся бы к правомерности такой атрибуции. И все же в таких словах таится огромная неосознанная тьма. Так и Раскольников определенно мнит себя героем, спасителем бедных и угнетенных, а также отважным нарушителем даже самых основополагающих норм и идеалов мира.

Чтобы понять Каина, не нужно особой интроспекции – особенно в том, что касается злобы. Среди живых нет ни мужчин, ни женщин, которым были бы неведомы муки обиды, терзания от неудачи и желание навредить тем, кто достиг относительного успеха (ужасно идеальным). Очень трудно не проклинать Бога, когда рушится все и особенно когда справедливость такого разрушения кажется сомнительной, – а она кажется такой довольно часто. Каин терпит крах, а потом проявляет столько лицемерия, циничности и злобы, что вступает в спор с самим Богом. Это, мягко говоря, самонадеянно, это подлинный грех высокомерия, обиды и обмана. Бог – чем бы и кем бы Он ни был – по определению выше любых человеческих суждений, о чем Он намного позже напоминает Иову:

Можешь ли ты удою вытащить левиафана и веревкою схватить за язык его?

вденешь ли кольцо в ноздри его? проколешь ли иглою челюсть его?

будет ли он много умолять тебя и будет ли говорить с тобою кротко?

сделает ли он договор с тобою, и возьмешь ли его навсегда себе в рабы?

станешь ли забавляться им, как птичкою, и свяжешь ли его для девочек твоих?

будут ли продавать его товарищи ловли, разделят ли его между Хананейскими купцами?

можешь ли пронзить кожу его копьем и голову его рыбачьею острогою?

Клади на него руку твою, и помни о борьбе: вперед не будешь.

Надежда тщетна: не упадешь ли от одного взгляда его?

Нет столь отважного, который осмелился бы потревожить его; кто же может устоять перед Моим лицем?

На все высокое смотрит смело; он царь над всеми сынами гордости.

Бог – это вечный победитель чудовищного левиафана; тот, кто одолевает хаос, преисподнюю и непроявленную вероятность, символом которых, в частности, становится ужасный дракон, источник величайших сокровищ мира. К Богу нельзя относиться несерьезно, каким бы ни было оправдание.

Человек просто не имеет права сомневаться в основополагающем порядке реальности на самых глубинных уровнях. Такой поступок – восстание, и вовсе не героическое, несмотря на любые обличья. Это грех гордыни; это настояние на том, что можно вкусить запретный плод и обрести мудрость; это надменность, которая не просто предшествует грехопадению, но является его сутью. Неспособность соблюдать моральный порядок, установленный творческим духом бытия и становления, считать его хорошим и подражать ему ничем не отличается от провала в попытке адаптироваться к сокровенной реальности – или, точнее, от упрямого, озлобленного и горделивого отказа сделать это, что представляет собой самую вопиющую, глубинную и пагубную форму краха. Это в самом полном смысле слова крах веры, от которой вечно и непременно зависит сама жизнь, не говоря уже об ее полноте. Следовательно, самое серьезное моральное требование – это считать жизнь и Бога хорошими, независимо ни от чего. Это страшная истина. Нет никаких обстоятельств, при которых этот крах можно было бы переопределить как успех, даже когда (как в случае многострадального Иова и самого Христа) решение прервать свою жизнь – или наброситься на кого-то, поддавшись убийственному гневу, способному склонить даже на геноцид, – может быть понятным сострадательному и слишком гуманному наблюдателю. Даже в минуту неимоверной боли, которая кажется совершенно несправедливой, намного лучше вновь утвердиться в желании жить полной жизнью и меняться так, как требует наш жуткий крест. Это страшная истина, особенно если вспомнить, что люди вечно призваны нести тяготы жизни. Впрочем, завет говорит о том, что дух Божий, отраженный в таком радикальном принятии, поддержит нас в страдании и в борьбе со злом. А что выстоит против человека, которого поддерживает Бог?

В отличие от Каина, Иову хватает здравомыслия придержать язык, когда Бог напоминает о своей невыразимой тайне и о всеведущей, вездесущей и всемогущей власти. Иов понимает, верно и прагматично (с учетом того, что упрямство и озлобленность лишь усиливают страдания), что он, смертное творение, не вправе судить о правильности не только бытия, но и Создателя – предпосылки этого бытия – и он в своем несчастье отвечает Богу сокрушенно, в совершенно ином духе, нежели Каин:

знаю, что Ты все можешь, и что намерение Твое не может быть остановлено.

Кто сей, омрачающий Провидение, ничего не разумея? – Так, я говорил о том, чего не разумел, о делах чудных для меня, которых я не знал.

Выслушай, взывал я, и я буду говорить, и что буду спрашивать у Тебя, объясни мне.

Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя;

поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле.

Пусть даже природа грехов Иова, какими бы они ни были, ему не очевидна – и пусть даже в некоем фундаментальном смысле он, может быть, невинен – он не поддается соблазну гордыни, а обращается к своей совести, ищет свои недостатки и кается настолько полно, как только возможно. Можно даже вспомнить известное и спорное предположение Юнга, который говорил, что это решение ставит Иова в позицию морального превосходства над самим Богом, поскольку Яхве подверг его предельному испытанию, навлекая на него одну трагедию за другой, причем по наущению Сатаны, самого заблудшего и непостижимого сына Божьего, и что именно это несоответствие в моральном порядке стало причиной Страстей Христовых. В конце концов, в тексте нет указаний на то, что Иов, в отличие от Каина, хоть чем-то заслужил свою ужасную судьбу, – напротив, сам Бог свидетельствует о его добродетельности (Иов 8).

Тем не менее Бог подвергает своего верного сына «серьезной проверке» и отдает его на мучения дьяволу, заключая с последним пари, что Иов не утратит веру. Это решение по меньшей мере кажется в корне несправедливым. Даже если отвлечься от теологии, то как понимать эту страшную историю в экзистенциальном плане? Во-первых: совершенно ясно, что невинные страдают, и часто хуже виновных, которые хотя бы испытывают облегчение – в глубочайшем смысле этого слова – от самого факта их наказания, что мастерски показал Достоевский в образе Раскольникова. Факт этого незаслуженного страдания – одна из экзистенциальных истин, из-за которой сама жизнь кажется если и не совершенно невыносимой, то по крайней мере недостойной оправдания. Его реальность столь глубока, что становится главным мотивом воплощения Христа. Во-вторых: по крайней мере вероятно то, что мы можем призвать Бога внутри, чтобы защититься, так сказать, от Бога снаружи – от превратностей судьбы.

Все ужасы жизни – разрушение семьи, болезни, уродство, обвинения, неправедный суд – ливнем проливаются на Иова, который, несмотря ни на что, отказывается терять веру и поддаваться озлобленности, негодованию и нигилизму (если точнее, заигрывать с этими чувствами). Он отвергает путь Каина, поддерживает веру в себя, жизнь и Господа и, в конечном счете, получает в награду нечто более полное и качественное, чем все, что он потерял. И, наконец, возможно: Иов верит в себя и верит в Бога – однако и Бог верит в Иова и, в общем, в человека. Он – отеческий дух, настаивающий на том, что мы можем восторжествовать над несчастьями, насколько бы сложным ни был вызов. Он – дух поощрения, проявленный в совете отцов и храбрых матерей: «Иди в мир, пройди его испытания, познай его возможности и одержи победу; научись справляться со змеями, вместо того чтобы прятаться или бежать от них». Зачем Богу бросать Иова или любого из нас в поединок с самим дьяволом? Потому что Он уверен в нашей победе. Тогда кто же такой Бог? Дух внутри нас, вечно уверенный в том, что мы победим. Это очередное указание на то, что достойно вершины, поскольку это правильно и необходимо – очередная характеристика максимального единства, еще одно определение Бога.

Безусловно, в жизни хватает и столкновений, надолго оставляющих свой след, и того, что кажется несправедливым, так что злоба, обида и цинизм вполне могут показаться необходимыми и приятными спутниками стремления к правосудию. Кто из нас не уступал – или осмелится сказать, что никогда не уступит – соблазну выплеснуть в крике, обращенном к небесам, свое разочарование, свое отчаяние, свою ярость? Кто не желал проклясть судьбу за страшное бремя бытия? Кому не угрожало искушение не просто утратить веру, но и расценить эту потерю как моральную неизбежность и даже как требование – при виде совершенно ясных доказательств и ужасных фактов бытия? Ничто из этого не оказывает благотворного влияния. Однако горькое безверие, пусть даже оно, на первый взгляд, оправдано и необходимо, превращает «всего лишь» трагедию в нечто гораздо более похожее на ад. Разве в тот миг, когда приходится терпеть несправедливость и трагедию, согласие с льстивыми речами, склоняющими нас к гневу, зависти, возмущению и мстительности, не умножает наши страдания многократно? Сколько бы яда ни источал змей, вечно таящийся в райском саду, ему лучше всего противостоять в духе, противоположном духу обиды и уязвленной гордости. Неужели не лучше избрать этот путь во время настоящих бедствий? Именно поэтому оба Завета – и Ветхий, и Новый – причисляют смирение к добродетелям и уделяют ему столько внимания. А именно: «Страх Господень научает мудрости, и славе предшествует смирение» (Притч 15:33); «Ибо, кто возвышает себя, тот унижен будет, а кто унижает себя, тот возвысится» (Мф 23:12).

Каин почитает все это за ничто, вступает в творческий союз с духом греха и делается воплощением убийственной мести – отвергнув саму мысль о преображающей метанойе, об исповеди, о раскаянии и об исправлении своих путей даже после того, как его к этому призывает сам Бог. Это отвержение – тот самый грех против Святого Духа, который Христос называет непростительным (Мф 3:28–30). Иов выбирает другой путь. Он остается верным – сохраняет веру в добродетель, присущую ему самому, людям и Богу, даже вопреки тому, что жизнь его полна страданий, выдержать которые уже немыслимо ни одному человеку. Однако его неизменная устремленность к высшему и недрогнувшая вера позволяют ему обрести все, что он потерял (все, что у него так несправедливо отняли) – и даже больше:

И благословил Бог последние дни Иова более, нежели прежние: у него было четырнадцать тысяч мелкого скота, шесть тысяч верблюдов, тысяча пар волов и тысяча ослиц.

И было у него семь сыновей и три дочери.

И нарек он имя первой Емима, имя второй – Кассия, а имя третьей – Керенгаппух.

И не было на всей земле таких прекрасных женщин, как дочери Иова, и дал им отец их наследство между братьями их.

После того Иов жил сто сорок лет, и видел сыновей своих и сыновей сыновних до четвертого рода;

и умер Иов в старости, насыщенный днями.

Конечно, можно возразить, сказав, что цель не оправдывает средства, и пусть даже Бог возносит Иова превыше всех прежних высот, это не значит, что Абсолюту позволительно по мановению волшебной палочки убить его детей, уничтожить его имущество, лишить его здоровья и разрушить репутацию, – по крайней мере, если оценивать по человеческим стандартам. Однако дух бытия и становления остается за их пределами – и в каком-то важном смысле так должно быть всегда, не в последнюю очередь потому, что перед нами стоит задача любой ценой примириться с превратностями жизни. Почему? По крайней мере потому, что альтернатива – парализующий, отнимающий волю ужас; утрата любой надежды, грозящая гибелью; одержимость яростью; навязчивые мысли о мести и падение в безумие – все это хуже, невообразимо хуже. Иов настаивает на том, что истинно верующий сохраняет свою возвышенную цель и преданность, несмотря ни на что. Это поистине страшные слова, но именно эта настойчивость позволяет Иову снова подняться, одержать победу и даже достичь большего после катастрофы. Учитывая неизбежность бедствий и неудач и даже очевидную несправедливость судьбы, – можем ли мы услышать весть, еще более благую и близкую к правде?

Наверное, с точки зрения обычного человека непросто, так сказать, простить Бога за ужасные беды и лишения, независимо от того, заслужены они или нет. Однако история Каина и Авеля, как и история Иова, говорят о другом – о том, что в минуты ужаса, трагедии, несправедливости лучшим решением – повторю это снова – будут вера, смирение и смелость, и именно они откроют лучший путь. Конечно, он не будет устлан красными розами – и, возможно, покажется средоточием страданий, особенно в краткосрочной перспективе, – но все равно он будет лучше, чем бесконечно ужасная потенциальная альтернатива. Всем нам отчаянно нужно знать, как извлечь максимум пользы из плохой сделки. Нарушение обещания, данного духу бытия и становления – это совершенно неразумная стратегия.

Как мыслит Каин? «Я ломаю себя, стараюсь изо всех сил, и все напрасно. А мой брат беспечно и легко вальсирует по жизни – всем одарен, любим людьми и Богом. Где справедливость? Может, ее и вовсе нет – и это знак сокровенного, фундаментального изъяна бытия?» Думая так – осмеливаясь на подобные мысли – будущий братоубийца взывает к Богу: «Что Ты задумал? Какой мир Ты создал, где мой труд тщетен, мои жертвы не приняты, я всем чужой – однако Авель весело танцует с любящими его на бесконечно радостном и плодородном поле, где вечная весна, в окружении женщин, среди цветов?» И Бог немедленно ухудшает и без того плохую ситуацию для заблудшего сына – голос совести выбирает самые неприятные выражения, какие только можно себе представить: «Если делаешь доброе, то не поднимаешь ли лица? а если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит; он влечет тебя к себе, но ты господствуй над ним» (Быт 4:7). Выразительны и акцент на влечении, и образ порога, и необходимость приглашения, без которой грех не может войти – и, как альтернатива, подчинение воле Бога и настояние на том, что преодолеть такой соблазн необходимо и возможно.

Бог, в сущности, говорит Каину: «Грех притаился у твоих дверей, как возбужденный хищник, и ты позвал его к себе, прекрасно зная, кого зовешь, и позволил ему добиться желаемого». Бог однозначно дает Каину знать, что вина лежит на человеке, – и это говорит сам Бог, от этих слов не отмахнуться, поэтому опустошение только возрастает. Господь говорит: «Изъян не во Мне. Он в тебе. Ты позволил ужасному войти в твою душу и вступил с этим в порочную связь. Хуже того: ты сделал это по своей свободной воле – и ты это знаешь; ты мог бы поступить иначе – и ты это знаешь». Как это понимать? Представьте, что вы стали озлобленным циничным нигилистом, поскольку не верили в то, что ваше желание сбудется. Возможно, у вас есть на то свои причины. О чем вы будете думать? Что возникнет в вашей душе? Какой дух вы к себе призовете? Это варианты сексуальной метафоры – что соблазнит вас на сотворчество со злом? Если еще раз выразить наиболее грубо и вульгарно: насколько сильно вы готовы к тому, чтобы вас поимели?

Каин ревностно желает, чтобы Бог взял на себя ответственность за боль и разочарование – вечных спутников человека. Он жаждет услышать это признание – но слышит от Бога только упрек, прямо противоположный по смыслу. Бог не просто отвергает требование Каина. Бог меняется с ним ролями, и несчастье Каина становится еще горестнее, а желание мести – еще сильнее. Когда вашу жертву отвергают – это ужасно. Но ваше экзистенциальное несчастье выходит на абсолютно новый уровень, когда вы неопровержимо узнаете от того, кого обвиняете, что вина за ваш крах и несчастье целиком и полностью лежит на вас и что после вашего отказа поступить правильно – причем сознательного отказа – все стало намного хуже. Это убийственное осуждение, и Каин слышит его в худший час – впрочем, так обычно и происходит.