Итак, Бог признает жертву Авеля – но не дары его брата. Почему? Создается впечатление, что Каин что-то скрывает, утаивает, не пытается проявить свои лучшие качества. Сперва его дары осуждаются слабой похвалой: приношения Авеля откровенно названы лучшими – а лепта Каина едва упоминается. Затем, и более определенно, Бог прямо укоряет Каина за равнодушные и неискренние усилия: «Если делаешь доброе, то не поднимаешь ли лица? а если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит» (Быт 4:7). Есть и альтернативные переводы:

«Если делаешь то, что правильно, разве не будешь ты принят? Но если не делаешь того, что правильно, грех таится у твоих дверей; он желает овладеть тобой, но ты должен властвовать над ним» (New International Version).

«Если делаешь доброе, разве не будешь ты принят? А если не делаешь доброго, то грех таится у дверей. Желание его противно твоему, но ты должен властвовать над ним» (English Standard Version).

«Если делаешь доброе, разве не будешь ты принят? Но если не делаешь доброго, то грех, готовый напасть, лежит у твоих дверей. Он хочет управлять тобой, но ты должен господствовать над ним» (God’s Word Translation).

«Если бы ты поступил правильно, ты бы улыбался; но поскольку ты совершил зло, грех таится у твоих дверей. Он хочет править тобой, но ты должен преодолеть его» (Good News Translation).

Эта идея «подступающего» греха появляется в Библии снова, в иной форме, намного позже, в Первом послании Петра: «Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить» (1 Пет 5:8). Полезно было бы в общих чертах поговорить о том, в каком положении находился Каин, чтобы понять, что обозначено фактом присутствия дьявола у дверей. Заблудший брат Авеля несчастен – он поник лицом, потерпев крах. Он упрекает в этом Бога. Он слышит, что достиг бы успеха, лишь если бы делал доброе, – иными словами, если бы принес исключительную жертву, которой по-настоящему требует жизнь. Затем Бог разъясняет всю суть проблемы Каина – и слова становятся более резкими, пронзительными, осуждающими. Вовсе не крах как таковой привел к страданиям и несчастью истца, желающего преуспеть. Божественное указывает на то, что виной всему иное – его реакция на крах. Вместо того чтобы заметить ошибку, исправить свои пути и улучшить свой дар – иными словами, вместо исповеди, покаяния и искупления, – Каин распахивает дверь, впуская то, что оправдывает и усиливает его восстание и обиду.

В нескольких кратких строках происходит очень глубокий каузальный анализ существования греха, затаившегося у дверей, его воздействия на нас и наших отношений с ним, в которые мы вступаем добровольно. Полезнее всего рассмотреть этот момент в двух формах: во-первых, в традиции самой библейской экзегезы; а во-вторых – в объяснении объяснении параллели между этой историей и определенными малоизвестными вариациями мифа о битве Гора, египетского бога-искупителя, с Сетом – египетской версией Сатаны, вечным разрушителем традиции и искупительного и возрождающего видения. В первую очередь обратим внимание на то, к чему ведет неспособность Каина сделать доброе и отдать лучшее, или его отказ «пойти ва-банк» и в полной мере принять обязательства. Можно сказать, что Бог улыбнулся Авелю и его жертве, «а на Каина и на дар его не призрел» (Быт 4:5). Другие переводы усиливают характер этой реакции: Каин разгневан и поник лицом (New International Version); удручен (New Living Translation); возмущен, раздражен и враждебен (Amplified Bible); пребывает в неистовстве и отчаянии (Holman Christian Standard Bible); печален (Brenton Septuagint Translation); не способен скрыть свои чувства (Contemporary English Version); склонен хмуриться (Good News Translation); а также расстроен и подавлен (International Standard Version). Шотландский проповедник и писатель Александр Макларен (1910), прославленный библеист, сказал об этом фрагменте следующее:

Как бы странно ни звучали эти слова, они, если я не ошибаюсь, преподают нам ряд очень серьезных уроков, и глубокие размышления позволят нам увидеть сокрытый в них смысл. Ключ к их интерпретации – помнить, что они описывают последствия, к которым привело совершение греха. Все они держатся на одном: если не делаешь доброе. Тогда, и прежде всего в этом случае – грех лежит у дверей. Слово, переведенное как лежит, применяется лишь для того, чтобы описать зверя, припавшего к земле, и часто – дикого зверя. В таком случае перед нами изображен грех преступника, затаившийся у его дверей, как тигр, готовый к броску, и если он прыгнет, то прыжок его будет смертелен. «Если не делаешь доброе, дикий зверь приник к земле у твоих дверей».

Метафора стремительно меняется, и смысл дальнейших слов истолковать еще труднее – в сущности, их интерпретации были очень разными. «Он влечет тебя к себе, но ты господствуй над ним». Где мы слышали это прежде? В словах, обращенных к Еве, когда оглашалось ее наказание. В них содержится благословение, внедренное в проклятие. «К мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою». Стремление чистого женского сердца к любимому мужу и власть мужа над любящей женой – источник глубочайшей земной радости и чистоты – переносится, при помощи особенно смелой метафоры, на эти иные отношения, и перед нами возникает жуткая пародия на любовный союз, скрепленный узами брака – образ греха, который мыслится как дикий зверь, затаившийся у дверей грешника и как будто повенчанный с ним. Грех тянется к человеку с кровожадным, убийственным влечением, в то время как сам грешник, вступивший с ним в брак, должен, в свою очередь, подчинить его и держать в своей власти.

У библейской истории о братьях-антагонистах есть интереснейшая параллель – мифы, в которых фигурируют главные боги и богиня Древнего Египта: Осирис, Сет, Изида и Гор. Гор и Сет – соперники, и их конфликт во многом напоминает противостояние Каина и Авеля. Первый – египетский бог заботливого внимания и обновления; второй – вечный интриган, жаждущий взойти к вершинам власти. Гор проводит юные годы в изгнании, но потом возвращается и бросает вызов Сету, своему злому дяде, низвергшему его отца и обманом захватившему трон (та же судьба у короля Артура или у Симбы в «Короле Льве»). Они вступают в битву за господство – или, если речь о герое, за законную власть. В одних текстах говорится, что Гор теряет в битве глаз – это указание на опасность, которую таит для сознания запредельная злоба. В других, например в «Спорах Гора и Сета», акцент сделан на том, что Сет насильно вступает с Гором в сексуальные отношения (отчасти успешно или безуспешно, в зависимости от текста) – видимо, нечто подобное происходит между Каином и грехом. Когда боги вступают в борьбу, Сет пытается растлить Гора. Есть версии, в которых семя Сета заражает Гора, попав в его тело. Это очень похоже на идею крестражей, развитую Джоанной Роулинг, – внедрение в душу чего-то живого, подобного семени. В других версиях, а также в самих «Спорах», Гор рушит планы Сета, поймав семя руками, после чего его мать, Изида, переворачивает ход игры: она тайно предлагает Сету семя Гора, благодаря чему одерживает над ним победу. Следует прояснить смысл этого действия: плодотворная идея Сета – его развращающее влияние; плодотворная идея Гора – его искупительное влияние. Первый может становиться для последнего страшной опасностью, но и второй может восторжествовать – и делать это непрестанно.

Сексуальная метафора уместна, равно как и опасна, поскольку в добровольном союзе Каина с грехом есть творческий элемент. Мы понимаем это на имплицитном уровне, и даже в проклятиях, обращенных к злодейке-судьбе, мы отражаем такое понимание или воспроизводим этот комплекс смыслов. Мы говорим, что нас поимели, когда становимся жертвой хитрости или обмана; когда что-то идет не по-нашему; когда вообще все не так, как хочется (видимо, поскольку наши жертвы были действительно второсортными). В таких протестах, если они не высказаны в шутливом тоне, присутствует реальная обида, в которой слышны и притязание на хваленый статус «вечно правой» жертвы, и обвинение в несовершенстве космического или даже божественного порядка.

Бог лично решает донести до Каина верную мысль и настоятельно повторяет, что ни его второсортная жертва, ни его посредственный труд, если говорить в простом детерминистическом ключе, не стали причиной его страданий (хотя к краху привели именно они). Несомненно, он потерпел крах – однако этот провал мыслится отдельно от эмоций и даже от осознания последствий, вызванных его причинами. Бог намекает на то, что Каин совершил неверный выбор, поскольку мог бы воспринять свое падение и интерпретировать его совершенно иным образом, причем более подходящим, уместным и плодотворным. Например, он мог раскаяться и устремиться к тому, чтобы стать лучше, – и даже быть благодарным за урок, который преподала ему неудача. Он мог бы даже радикально признать свою вину и в дальнейшем, преодолевая мучения и боль, перестраивать свою личность. Он мог добровольно подставить повинную голову под ужасный стремительный меч, позволив срубить и бросить в огонь сухое дерево, не приносящее плода. Вместо этого Каин приглашает самого дьявола – и, что еще хуже, не просто уступает одержимости, превратившись в несчастную безвольную марионетку, подвластную простому детерминизму. Совсем наоборот: наделенный ненарушимой свободной волей, он добровольно вступает в «темное» сотворчество с хищником-искушением, затаившимся у порога, и охотно позволяет себя подчинить, а потом грезит о том, какие плоды может принести этот жуткий союз. Никто не переходит от обиды к убийству, если этому не предшествует период «восхитительных» маниакальных размышлений и фантазий.

Извращенная связь Каина с грехом позволяет этому страшному духу расцвести во всей красе – так проявляется в определенном времени и месте манящий дух абстрактного зла; так воплощается античеловеческое духовное начало, делающее людей соперниками. Так грешник вступает в общение, свободно и добровольно – совершая malitia praecogitata, «злое предумышление» – с духом нанесения увечий; так он принимает внутрь «закваску» злобы и становится с ней одним целым. Так в мире совершается его особая, материализованная, творческая судьба – изувечение, оправдываемое его обидами, завистью, разочарованиями, крушением надежд, гневом и виктимизацией (часто реальной, поскольку так же реальны и страдания, и несправедливость). У каждого «школьного стрелка» есть свой стереотипный манифест, его ложное пророчество, плод долгих размышлений – детально развитое логическое обоснование. Такие послания часто понятны и даже могут вызвать признание и сочувствие, поскольку чувства, породившие их, свойственны и даже слишком свойственны людям – однако это не делает обдуманное преступление, связанное с ними, сколь-либо менее предосудительным. У всех хватает причин для зла.

Наличие этого промежуточного сотворчества неоспоримо, и в свете этого становятся смешны любые глупые попытки установить причинно-следственную связь трагедий, постигших человека, и его дальнейшего падения в адскую бездну. Это очередной вариант грубого эмпиризма и идиотского детерминизма: «Те, кому делают больно, будут плохими». Каузальную теорию на этом не развить. Столь же правдоподобна и гипотеза, согласно которой плохие люди, неизбежно испытав боль, – вероятно, ими же и навлеченную, – будут оправдывать ею свои пороки и сотворенное ими зло, и нет причин отказываться от мысли, что отчасти верны оба предположения. Можно сказать и несколько слов в пользу аргументов, указывающих на то, что на путь ко злу уводит не боль, а манипулятивная виктимность. Во-первых, совершенно очевидно, что люди, заинтересованные в причинении вреда, будут оправдывать свой поступок всеми правдами и неправдами, и что само его совершение – это неотделимая часть или даже главная черта желанного ими зла. Во-вторых, пусть даже искушение поддаться, скажем, чувству обиды может принимать угрожающие размеры – особенно когда человека предали или нанесли ему ущерб, – это вовсе не значит, что мы должны вступать в союз с грехом, не говоря уже о том, чтобы холить его и лелеять.

Жертва преследования, травли, издевок и лжи, пусть даже несправедливых, не всегда приходит к мысли о том, что в ее боли виноват Бог и что такую же боль нужно причинить другим. Пострадавший человек вполне может – как и следует сделать – осознать, что подобные действия неправильны, и отказаться от них, вместо того чтобы подражать преступнику и делаться его копией. Например, тот, кому довелось пережить жестокое обращение в детстве, способен понять, что нельзя поступать так со своими детьми и воспитывать в этом духе новые поколения. Будь это не так, каждая семья быстро превратилась бы в цирк ужасов, поскольку оскорбления и надругательства продолжались бы постоянно и случались бы все чаще, до тех пор, пока все без исключения не пали бы жертвой заразы и не начали творить подобные преступления. Большинство людей отвергнут саму мысль о том, чтобы вести себя как школьный хулиган, так что ущерб со временем не усиливается и не растет, а напротив, ослабевает. Будь все иначе, род человеческий моментально оказался бы в печальном положении. Таким образом, модель «зло рождается из боли» (неравенства, предательства, угнетения, даже трагедии) не столь точна, как модель «люди, которым причинили боль, залечивают раны, прощают и идут дальше».

Труд как жертва в истории Каина и Авеля – это попытка «отыграть» сущность труда, понять его главную тенденцию, осмыслить и описать природу человеческих усилий. Это происходит в первую очередь в драматической репрезентации – в эквиваленте символической игры, столь благотворной для развития детей. В дальнейшем все представляется в драматической фантазии, а впоследствии, по возможности, эксплицитно формулируется в форме событийной истории. Если говорить о полном понимании жертвы, то даже за все минувшие столетия мы еще не прошли последний этап: осознать ее с абсолютной точностью очень сложно, и нам не известно, сколько это займет и до каких пределов нам удастся дойти. Великий швейцарский психолог Жан Пиаже, создатель теории когнитивного развития и генетической эпистемологии, говорил, что дети склонны подражать сами себе: заметив, что их действия производят желанный или интересно неожиданный эффект, они «осознают» эти действия (иными словами, отмечают, что они их совершили, и то, как именно они это сделали), а затем копируют или пародируют себя, заново представляя действие в отыгрывании события. Отчасти это формирование навыка, способности или привычки (при достаточном повторении), а отчасти – в отличие от простого делания – мостик к пониманию.

Такие детские игры, как «ку-ку!», позволяют ребенку и взрослому вместе исполнить подобные акты ритуализации, синхронизировать усилия, установить в повторяемых и ответных действиях закономерность, подобную правилам игры, постоянный и предсказуемо честный обмен с оптимально интересной вариацией – это первые ростки торговли. Мы торгуемся каждый раз, когда подражаем друг другу, каждый раз, когда готовимся произнести слово. Мы предлагаем друг другу плоды наших сознательных исследований – и получаем огромную «подпитку». Это не просто метафора: накормить кого-то – это одно, а научить полностью себя обеспечивать – совсем другое. Например, Христос – чудесный источник воды (Ин 4:13–14), а также хлебов и рыб (Мф 14:15–21), поскольку Он воплощает, или обозначает, или олицетворяет, или представляет собой этос абсолютного добровольного самопожертвования, на котором покоится здание плодотворной деятельности и торговли. Это можно осмыслить как совершенное проявление даров Авеля, на которые, в отличие от жертв Каина, призрел Господь (Быт 4:4). В таком подходе учтена уверенность в распределении даже так называемых «природных ресурсов» на основе личного и подтверждаемого обществом этоса, благодаря которому само использование и даже обнаружение таких ресурсов становится возможным, плодотворным и неистощимым.

Подражание самому себе, столь хорошо описанное в трудах Пиаже, вполне можно счесть основой ритуала. Впрочем, представим, что для игр, в которые играют люди, имитация подразумевает нечто намного более сложное, чем простое подражание серии связанных действий. В данном случае эти действия станут способом и средством отказаться от чего-то в настоящем, чтобы максимально увериться в будущем и в обещанной им прибыли – или, по крайней мере, сделать на это ставку. Последствие такого подражания – это, в наиболее конкретной форме, драма принесения жертвы на алтарь. В более абстрактном или психологическом плане – это драма торговли с возможностью; переговоров с будущим или со своим будущим «я»; установления завета с самим духом бытия. В полной мере она проявится в личности, утвержденной на принесении самой полной жертвы из всех возможных или даже из всех постижимых. Это будет воплощение личности, озаряющей или просвещающей мир (Мф 5:14–15); самого Слова, ставшего плотью (Ин 1:14).

Совокупность художественных приемов, призванных отобразить способ общения с божественным в древних историях, очень конкретна и архаична – в сравнении с теми общепринятыми правилами, на которых основано наше современное мировосприятие, – и опирается на ряд имплицитных метафорических условностей или допущений. «Вверх» – это хорошо; «вниз» – нет. «Вниз» – это упадок духа, сгорбленная спина, тяжелая походка. «Вниз» – это поникшее лицо и потупленный взгляд. «Вниз» – это грязь, порча, многочисленность. «Вверх» – это прогресс, развитие и успех по сравнению со спуском, падением и крахом. Небеса – это хорошо (и это движение вперед). Небеса – это верх, и это единство всех возвышенных стремлений, предстающих как одно целое. Окончательная цель – устремление ввысь, к небу; таким образом, рай – в вышине, в небесах. Бог – это окончательное благо; значит, оно – в небесном раю. Дым возносится вверх. Дым – это эссенция, сущность, или дух. Сущность, пребывающая в предельной точке пути наверх или характеризующая ее, может счесть жертвой дым, который возносится вверх. Наконец, жертвенный дар, у которого больше всего шансов быть принятым – это совершенное, идеальное вложение сил, угодное Богу превыше всего. Из-за конкретности этого архаического смысла и образов современным людям легко (и они испытывают от этого экзистенциальное облегчение) упустить из вида то, насколько сложные проблемы ставит перед нами эта короткая история, насколько глубоки ее откровения, какие вопросы из нее можно сделать и на какие размышления она наводит. Однако как только становятся ясны причины или логика обозначаемых объектов, это случайное упущение уже невозможно. Именно такое понимание приводит нас к реальным проблемам – настоящим приключениям.

Почему небесный рай может быть вверху? Поскольку небо далеко, высоко, запредельно – и, соответственно, становится репрезентацией того, что всегда находится за гранью. Поскольку «наверх» – это верное устремление, в метафорическом противопоставлении с направлением «вниз»; поскольку мы «смотрим снизу вверх» на тех, кем восхищаемся; поскольку мы, посмотрев вниз, увидим только то, на чем стоим, но не увидим, куда идем; поскольку взгляд свысока (иными словами, «сверху вниз») выражает наше презрение; поскольку мысль о небесах, которые мы можем увидеть, вскинув голову, внушает нам восторг и желание им подражать; поскольку мы можем стать тем, чему подражаем с наибольшим рвением; и поскольку мы в полном смысле слова можем находить путь, глядя на небесные тела. Если сослаться на исследования лингвиста и философа Джорджа Лакоффа, то можно сказать так:

Вверх – это хорошо: перед нами образ-схема, основанная на универсальном человеческом опыте прямостояния, удержания вертикальной позы и ориентированности на небо. Метафорические импликатуры образа-схемы в высшей степени систематизированы, и их можно увидеть в широком спектре разнообразных областей. Это всепроникающая метафора, укорененная в языке и мышлении и принявшая крайне конвенциональный характер.

Теперь мы понимаем, почему метафора «верх против низа» сразу же приходит на ум, легко применима, осмысленна и может быть передана другим – и, в равной степени, каким образом этот смысл, доступный для передачи, зависит от материальной формы. Человек с прямой спиной мотивирован, оптимистичен и смотрит вперед; в своих движениях он разительно отличается от того, кто потерпел крах и тяжело бредет, вперив взгляд в землю. Вверх — это положительные эмоции и позитивный подход; вниз – это упадок, замкнутость, избегание общения. Итак, смысл слова «вверх» заключается не просто в отражении его отношения с другими словами, но в отсылке на общую для всех нас категорию опыта, природа которого, в свою очередь, зависит от наших общих психофизиологических структур – иными словами, от материального воплощения. Так всем нашим впечатлениям и переживаниям придается особое качество, которое делает их сходными и понятными, а рассказ о них – возможным.

Почему Бог пребывает в небесном раю? Потому что восторг, охватывающий и вдохновляющий нас при взгляде вверх, на солнце, луну или на усыпанное звездами ночное небо, позволяет нам соприкоснуться, на уровне инстинктов, с «нисшедшим» духом, который «есть и восшедший превыше всех небес, дабы наполнить все» (Еф 4:10). Почему Бог, стоящий превыше всех на пути наверх, беспокоится о качестве жертвы? Именно то, почему это так, далеко не ясно; ответ на этот вопрос неизбежно скрыт в тени невыразимого. Отчасти причина в том, что все дела, достойные свершения, либо не связаны друг с другом, либо порождают конфликт при их претворении в жизнь, либо отражают само запредельное благо и соединены с ним неким таинственным образом, – есть только эти три варианта. Если у дел нет ничего общего, то их соединение в границах отдельной личности или общества становится сложным и требует немалых усилий – и это может даже стать невозможным, если они существуют в непримиримом разногласии. Тогда к какой же конечной цели – если она есть – стремится и должно стремиться все? Возможно, к «верхнему» пределу? К окончательному благу, какими бы ни были его описания? Видимо, именно об этом говорит Библия, настойчиво утверждая монотеизм, и это по определению оказывается альтернативой разобщению или парадоксальному противопоставлению. Нет никаких сомнений в том, что в имплицитной форме эта идея присутствует в образной системе лестницы Иакова – репрезентации бесконечной иерархии, спирально восходящей к небесам, которые уже хороши, но по-прежнему и неизменно становятся лучше.

Иаков же вышел из Вирсавии и пошел в Харран,

и пришел на одно место, и остался там ночевать, потому что зашло солнце. И взял один из камней того места, и положил себе изголовьем, и лег на том месте.

И увидел во сне: вот, лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот, Ангелы Божии восходят и нисходят по ней.

И вот, Господь стоит на ней и говорит: Я Господь, Бог Авраама, отца твоего, и Бог Исаака…

Кроме того, примем во внимание – или вспомним – о том, что любое направленное внимание или действие представляет собой единство, пусть и временное, многих разнообразных расположений духа и материи. Даже для того, чтобы приблизить руку к стакану, взять его и поднести ко рту, требуются жертва и специфичность цели: во-первых, мы позволяем жажде стать приоритетом над любой другой духовной мотивацией, во-вторых – допускаем преобладание модели внимания и действия, благодаря которой совершается упомянутое движение, над всеми прочими потенциальными действиями. Подобное единство непременно интегрируется в единство высшего порядка, иначе действие оказывается малосодержательным, даже бесполезным. И хотя в последствиях такого действия присутствует непосредственное наслаждение от освежающего напитка, однако в сущности – если смотреть в корень – жажда утоляется ради иных целей. Они выстраиваются по направлению к высшему, причем иерархически, в той мере, в какой все поступки, понимаемые в самом широком плане, имеют намерение и цель. Нет никакой причины произвольно приписывать этому стремлению какой-либо предельный уровень, пытаясь постулировать, что единство существует, скажем, на уровне локального действия, но отсутствует на любом из высших уровней или, более того, в наивысшей из всех постижимых точек. Символически – в смысловой нагрузке образов, в драматизме, в литературном стиле – это выражается в идее лестницы, столпа или дерева, соединяющих Землю и Небо, словно мост. Это одна из древнейших идей человечества, восходящая еще ко временам палеолита и шаманским ритуалам с символикой космического древа. Вот как объяснял это великий румынский историк религии Мирча Элиаде:

Символику лианы или лозы, протянувшейся от земли к небесам, мы находим у иранцев, славян и финно-угорских народов; символику космического древа (к которому относится и лиана) – у иранцев, индоевропейцев и жителей Алтая, а равно так же на американском континенте и среди народов Океании.

Древо часто считается лестницей, связующей три космических уровня – преисподнюю, землю и небо.

Символика Космического Древа и Мирового Столпа, Древа Жизни и Лестницы Богов – одна из самых распространенных и глубоко укорененных в человеческой культуре. Не будет преувеличением сказать, что ни один другой символ не затрагивает сокровенную сущность священного столь повсеместно, и ни один не способен столь же ясно внушить разуму, независимо от культурного происхождения, такой же смысл.

Дух бытия и становления стремится вверх, к непрерывному развертыванию форм. Человек сотворен по образу этого духа и ради его проявления призван жертвовать, ничего не утаивая. На готовности это сделать утверждаются цельность души, а также стабильность и эффективность общества. Это ни в коем случае не произвольное суждение. Напротив, это глубочайшее отражение космического порядка, основанное на принципе добровольного дара, мыслимого как жертва, принесенная высшему. Это порядок, который не может быть горделиво отвергнут женщиной или мужчиной без самых страшных и тяжелых последствий; это, по определению, тот самый порядок, которому – опять же, по определению – противостоит, пытаясь его узурпировать, люциферианский дух.

Некоторые жертвы приносят результат и принимаются, другие отвергаются. Это один из неотъемлемых фактов жизни. Он становится поводом как для радости и торжества, так и для нескончаемой и неизмеримой злобы. В таком случае главный вопрос бытия – скорее, даже не вопрос, а моральное наставление – может звучать так: «Что или как именно следует приносить Богу в дар, чтобы понять, что приемлемо для Бога, – что, по всей вероятности, окажется успешным в наивысшем из возможных смыслов?» Какой же ответ дали нам древние авторы? Лучший, каким мы только располагаем: «Да помогут вам небеса»; или, даже более резко: «Когда вы рождаете это в себе, то, что вы имеете, спасет вас. Если вы не имеете этого в себе, то, чего вы не имеете в себе, умертвит вас». Именно в этом соотношении таланта, возможности и ответственности Бог поддерживает вечное равновесие справедливости. В этом смысл похожего предостережения: «И от всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут» (Лк 12:48). Уровень жертвы, требуемый божественным, пропорционален степени привилегий, которые, пусть и произвольно, предоставлены счастливцам и в которых отказано тем, кто находится на дне.

Следовательно, великий и архетипический грех Каина лучше всего понимать как утаивание, как сокрытие данного Богом света «под сосудом», как помещение его «в сокровенном месте» (Лк 11:33), как неспособность принести в дар самое лучшее. Это плохо по отношению к Богу – Бог этого не приемлет – но это также неприемлемо и плохо для самого Каина, а как оказывается впоследствии – и для Авеля, и для Бога, и для потомков Каина, и для всех людей, в той мере, в какой они соблазнены тем духом, что влек к себе кровожадного брата, лежа у его дверей. Каин полыхает гневом не только потому, что утаил лучшее и разгневал божественное, но потому, что этим поступком он отказывается от лучшего в жизни. Жертвенный ритуал – в данном случае жертва всесожжения, – это попытка подать ясный сигнал, подтвердив, что дар, а на более глубинном уровне – само намерение обладает качеством, восходящим в иерархии ценностей (так сказать, на космическом древе) к наивысшему «небесному» месту. Это позволяет установить верные отношения с высшим. Каин не может сделать это правильно, а значит, лишает себя настоящего романтического приключения, способного оправдать его жизнь и придать ей важность – самого эффективного противоядия от нигилистической злобы и мятежности. Брат-антагонист Авеля озлоблен вовсе не потому, что ему недостает внешних, общественных атрибутов успеха (а их нет, поскольку ему недостает истинных усилий). Смысл отсутствует в самой его жизни – это спутник его надменного, обманчивого и бездеятельного утаивания.

В чем же мораль? В чем суть истории, на что она нацелена? Это настойчивая мысль о том, что изобильная жизнь требует абсолютной и тотальной приверженности – в каждом взгляде, в каждом слове, в каждом действии. Перед лицом подавляющих трудностей и поразительных возможностей мы призваны принести в дар – ни много ни мало – совершенно все, чем обладаем, а если осмыслить это более уместным образом, то все, что нам дано и за что нам следует быть благодарными (это лучше выражения «чем нам следует гордиться»). Каин и Авель отображают эту модель в своих поступках – в принесении материальных даров. Позже в библейских историях и в глубинах все более сложной и саморефлексивной души сущностью жертвы становится ее намерение, а не конкретная реальность; психологический дар или нацеленность, а не отданная вещь – однако семена этого представления уже посеяны в истории о первых братьях. Стремитесь вверх – и приносите в дар все, чем обладаете.