В христианстве есть представление, согласно которому страдание порождено грехом Евы и Адама. Эта идея напрямую выводится из наказания, определенного Богом для змея, мужчины и женщины после грехопадения (или по праву заслуженного как рептилией, так и людьми). Горделивый змей обречен ползать в пыли себе на гибель, дерзкая женщина – страдать и в муках своих служить мужчине, а надменный и беспечный мужчина – тяжко трудиться, терпеть скорби и умирать:

И сказал Господь Бог змею: за то, что ты сделал это, проклят ты пред всеми скотами и пред всеми зверями полевыми; ты будешь ходить на чреве твоем, и будешь есть прах во все дни жизни твоей;

и вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем ее; оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту.

Жене сказал: умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей; и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою.

Адаму же сказал: за то, что ты послушал голоса жены твоей и ел от дерева, о котором Я заповедал тебе, сказав: не ешь от него, проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей;

терния и волчцы произрастит она тебе; и будешь питаться полевою травою;

в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься.

Задумайтесь на мгновение о вашей собственной жизни. Если вы не сталкивались с духом, наказывающим вас за самонадеянную гордыню, то вы либо настолько везучи, что в это невозможно поверить, либо вы обманывали себя так часто, что сумели утвердиться в заблуждении. Верно сказано, что «погибели предшествует гордость, и падению – надменность» (Притч 16:18). Если вы слишком много о себе мните, и если вы полагаете, что ваша забота (Ева) или компетенция (Адам) превыше тех, какими вы наделены, тогда вы взяли на себя задачу, с которой вам не справиться, даже если вы, вероятно, не сразу это поймете. Сложность мира, который вы столь беспечно призвали, захлестнет вас, и ваши страдания будут ужасны. Если вы, поддавшись тщеславным посулам, взвалите на себя больше, чем можете унести, тогда плата будет непомерно высокой: то, что вы предприняли, закончится неудачей, а вам останутся лишь тревога, горе, стыд и боль. Поэтому остается открытым вопрос о том, чем вызвано страдание – устройством бытия (тем, что над нами властны болезни, безумие, социальное отвержение, злоба и смерть) или в такой же или большей степени (а может, и полностью) глупым нарциссическим самодовольством, которое искушает нас притязать на большее, чем нам положено по праву.

Вообразите, что мы противостоим аномальному – тому, что отвергнуто и находится за чертой, – именно так, как нужно, и беремся решать только те проблемы, которые нам по силам. Представьте, что женщины спокойно говорят о том, что могут оказать лишь ту заботу, для которой у них есть необходимые навыки, и не испытывают по этому поводу негодования и обид. Представьте, что мужчины, признав неполноценность своих знаний и представлений, перестали эгоистично или тиранически настаивать на их всеохватности или совершенстве – и бездумно менять их под влиянием желания кого-нибудь впечатлить. Если все будет именно так, то насколько хорошо мы сможем противостоять вызовам мира, пусть даже непростым, и справляться с ними, позволив пробудиться направляющему духу? Можем ли мы увидеть в этом трудную игру, а не рискованную авантюру – слишком затратную и обременительную, а потому исполненную страданий? Прежде всего мы желаем найти то, к чему можем устремиться, – и то, с чем сможем бороться. В этом нет ничего неуместного. Мы ищем не младенческую зависимость, а оптимальный вызов; нам нужны приключения, столкновения и бой. Мы надеемся найти именно таких драконов, которых сможем убить, – иными словами, таких, чей размер сопоставим с нашей уверенностью и уровнем способностей или даже слегка их превосходит. Это зона ближайшего развития – место, где мы можем играть с наибольшей эффективностью и осознаем себя лучше всего. Разве мы не распростимся с большей частью жизненных страданий – и не вступим в противоборство со смертью с максимумом возможностей – если от всего сердца и безоговорочно направим на решение своих проблем все свои силы? Насколько мы страдаем от того, что страдание неизбежно, учитывая ограниченность наших смертных тел, и насколько – от того, что слишком много мним о себе, поддавшись гордыне?

В плане сострадания – со стороны Евы – мы душим детей своей «чудесной» опекой, купаясь в самолюбовании, пока нас хвалят беззаботные свидетели нашей далеко не бескорыстной жертвы. В плане концептуализации и порядка – со стороны Адама – мы можем получать нарциссическую выгоду, ложно завышая свою ценность перед другими, и выдвигать себя на первый план (типично мужское искушение), притворяясь великодушными людьми и эффективными дельцами, когда на самом деле не обладаем ни ресурсами, ни умением их распределять. Именно в этом и заключается уловка представителей «темной тетрады» – нарциссов, манипуляторов, психопатов и садистов, воплотивших в себе худшие стороны мужской гордыни. (Женский эквивалент изучен недостаточно хорошо – возможно, потому, что его проявления в виде серьезного насилия или воровства не столь вероятны.) Почему же последняя из этих четырех патологических черт – садизм, или переживание восторга при виде боли других, – встречается наравне с тремя предыдущими и, что несомненно, проявляется как у мужчин, так и у женщин? Склонность использовать других в роли «пешек» во имя выгоды, полученной неправедным путем, определенно сочетается с желанием применять силу. В свою очередь, эта черта может превратиться – и превращается – в высокомерное презрение. (Как еще оправдать свою выгоду?) А что потом? Вера в то, что все презренное достойно пыток? И даже в то, что этих пыток требует мораль? «Может быть, слабым нужен урок. Может быть, я один из тех, кто их научит». Вероятно, отчасти это рациональное обоснование лишь маскирует жажду мести, направленной на тех, кого пытают, за то, что они, прежде всего, стали слабыми жертвами, дозволившими совершить великий грех эксплуатации людей в качестве орудий. Наступает ли момент, когда тиран в силу необходимости начинает ненавидеть рабов, чья уступка – неважно, можно ли ее оправдать и была ли она вынужденной, – извратила его душу?

Это главный вопрос религиозной веры. Верите ли вы, что существует дух, который одновременно предостерегает от гордыни и противостоит ей? Если вы, просматривая свою жизнь, придете к выводу, что никогда не падали из-за гордыни и никогда не принимали обязательств из склонности к переоценке сил, то либо вы почти святой; либо вы умышленно слепы и неизбежно упадете в яму; либо вы отъявленный лгун, и поэтому вы обречены. Иных вариантов нет, поскольку гордыня всегда предшествует падению. Какой ужасный дух к нему приводит? И как он подчиняет вас на уровне суждений, независимо от вашей веры или от притязаний на нее? Лишь после того, как Ева прислушивается к настойчивому шепоту змея, внушающего, что она может принять в себя погибельный яд, – и после того, как Адам, первозданный глупец, позволяет себе претендовать на подобную власть или иммунитет, – происходит падение. С глаз заблудших детей Божьих спадает пелена. Теперь они могут видеть – «как боги» – большую часть того, чего еще не могли сознательно постичь. Они приняли бремя незаслуженной мудрости, они обрели знание – но не знают, как жить с ним дальше. Именно в этот момент в мир входит страдание – познание добра и зла; осведомленность о смерти или даже сама смерть; изгнание из Рая; требование приносить жертвы и трудиться. Несчастная пара обнаружила свою изначальную наготу.

И увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что дает знание; и взяла плодов его и ела; и дала также мужу своему, и он ел.

И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания.

Я уже долгое время интерпретирую улучшение зрения (упавшую пелену) как потерю детской невинности и начало истинного самосознания: в какой-то момент давнего прошлого и мужчина, и женщина постигли, что человеческое существование ограничено временем и что жизнь непредставима без страданий, смерти и злобы. При таком толковании самосознание и осознание своей наготы – это одно и то же. Представьте себя без одежды, на сцене, перед тысячами людей: именно так себя чувствует тот, кто явил всему свету свою слишком человеческую хрупкость, свое несовершенство, свою уязвимость, свою неспособность произнести божественные слова, которые помогли бы преодолеть ее, вселив уверенность, и свой стыд, без которого просто невозможно преподнести свое жалкое «я».

Сложная самореализация приходит с годами, и это позволяет предположить, что отчасти падение – это просто следствие развития. Нам приходится отказаться от детской наивности по мере того, как мы все чаще сталкиваемся с фундаментальной реальностью жизни – с жестокостью природы; с тиранией общества; с греховными влечениями и гедонистическими наклонностями соблазненного человека; и этот процесс всегда сопряжен с болью. Более того, очень непросто увидеть, что наше нисхождение в цинизм, столь часто приходящий на смену детскому доверию и способности изумляться – это вовсе не улучшение, произведенное каким-то тайным образом. Здесь есть парадоксальное сопоставление: без отказа от детской наивности мы никогда не повзрослеем – однако вновь падению предшествует гордыня, отчего мы часто, в каком-то смысле, падаем с гораздо большей и более опасной высоты. Падение в каком-то смысле представляется необходимым, но его тяжесть несомненно возрастает из-за ненужной самонадеянности и из-за желания незаконно захватить то, что тебе не принадлежит. Как примирить эти несовместимые противоположности? Подозреваю, что весь библейский нарратив в каком-то плане является попыткой это сделать. Как нам идти вперед – вечно, не теряя надежды, с минимумом катастроф?

Осознать себя – это значит постичь наготу, ограниченность и смертность; счесть это возникшее «я» чем-то отделенным от всего, что находится снаружи; почувствовать отчуждение от близкого человека или родственника, от более широкой культуры, от природы, от космоса и от Бога, – ощутить себя особенным. Непременный спутник самосознания, отделенность, рождает и страдание – отчасти потому, что все, имеющее отношение к «не-я» (а это очень много) теперь воспринимается в виде ограничений и угроз, в некоем фундаментальном смысле выстроенных, подобно войску, против отныне обособленного индивида. С самосознанием приходит и желание строить тайные планы, в которых проявляются склонность к инструментальным действиям и эгоистичность, – столь же ограниченные, как новое представление о себе, предполагающее, помимо прочего, мотив служения лишь этому отделенному «я». Но что плохого в том, чтобы тревожиться за собственную шкуру, столь драгоценную и уязвимую? Немного уточним вопрос и выскажем здесь три соображения. Во-первых, переживание самосознания, строго говоря, неотделимо от страдания. Во-вторых, сосредоточенность на собственном «я», с какого-то момента воспринимаемом как ограниченное и отдельное, становится движущей силой эгоистичного, инструментального и манипулятивного поведения. В-третьих, появление самосознания напрямую влияет на практические действия и поступки.

Связь между самосознанием и страданием непреднамеренно открыли психологи, когда анализировали понятия, формально применяемые для описания личности человека. Как известно, у личности пять факторов: экстраверсия, невротизм, доброжелательность, добросовестность и открытость опыту. Второй фактор, невротизм, также получивший название «негативной эмоциональности» – это наиболее полезная ось при рассмотрении психологической значимости невольного прозрения и, как следствие, осознания себя. Индивиды с высоким невротизмом наиболее уязвимы для тревоги и боли, а также их вариантов и коррелятов – таких как вина, стыд, разочарование, фрустрация, гнев, презрение и другие. Кроме того, исследователи, создавшие одну из первых и наиболее влиятельных обобщенных моделей личности и измерительные инструменты (так называемый опросник NEO PI-R), обнаружили, что опыт самосознания был настолько тесно связан с невротическим страданием, что лучше всего осмыслялся как неотъемлемая составляющая последнего.

Нам в какой-то мере удалось изучить связь точного восприятия собственного «я» и откровенного размышления о своих потребностях, желаниях и чувствах с тревогой, болью и подобными явлениями. Например, социальный психолог Марк Ричард Лири и его коллеги выяснили, что люди с высоким уровнем самосознания также проявляли более ярко выраженную склонность к вовлечению в стратегии «управления впечатлением», – иными словами, строили планы и интриги, чтобы увериться, что в социальных ситуациях их «воспринимают» именно так, как нужно им. Такие стратегии часто сопряжены с обманом и самообманом – и сопровождаются всеми «подводными камнями», с которыми ассоциируется ложь. Между сосредоточенностью на себе и страданием нет особой разницы. Эта мысль важна сама по себе, но в ней скрыто большее. Со страданием, неотделимым от самосознания, связано опасное искушение – это соблазн манипулировать всеми так, чтобы ослабить боль, которую нам причиняет мучительное переживание субъективной осведомленности и оценки. Это происходит, когда установку: «Я должен настроиться на непрестанное жертвенное служение во имя своего будущего “я” и других» заменяет установка: «Я должен манипулировать другими так, чтобы они думали обо мне хорошо».

Человек, внезапно осознающий себя, переживает неприятный момент: он словно пойман в ловушку. Постоянное пребывание в таком состоянии кажется почти неотличимым от личностной тревожности и склонности к депрессии (даже психозу), а также часто болезненной и пагубной социальной дезадаптации. Каковы последствия? Искушение «сговориться» со змеем; соблазн манипулировать, хитрить и искажать реальность так, чтобы любой ценой уменьшить боль от негативных эмоций; готовность подделать речь, действия, самовосприятие и восприятие других так, чтобы незаслуженные выгоды потекли полноводной рекой. Самосознание влияет и на эффективность действий, измеряемую более объективно, – даже в том случае, если их выполняет профессионал, – а также усиливает негативные эмоции и ослабляет позитивные. Переживание самосознания увеличивает «когнитивную нагрузку» тех, кто выступает на публике, отвлекая их от непосредственной задачи. Профессионалы часто «задыхаются от стресса», поскольку заменяют неврологические системы – связующие звенья для доведенных до автоматизма действий, – на совершенно не приспособленную для этого систему аварийной сигнализации, после чего та вызывает саморефлексивную негативную эмоцию, их внимание рассеивается, и им уже не удается сосредоточиться на конкретном деле. Вероятно, отчасти именно поэтому личностный невротизм отрицательно связан с успехом в академической деятельности и карьерным ростом.

Какова же альтернатива? Попытаться не думать о своем «я», что бесполезно, поскольку немедленно сосредоточитесь на нем опять? Или перенаправить тревогу и вместо мимолетных прихотей и переживаний, связанных с настоящим, тревожиться о будущем и обо всем, что происходит в обществе? Вместо того чтобы действовать «самосознательно», как прислужник узкого, нарциссического, сиюминутного «я», можно прежде всего думать о благе, скажем, вашего мужа или жены – или о благе других ваших родственников, общества, нации, природы или даже Бога. Точно так же можно действовать исходя из интересов личного, но высшего «я» – того, которое выходит за пределы мимолетных эмоций или мотивов, оптимально проявляется во многих ситуациях, составляющих полноту опыта, и неизбежно оказывается более мудрым, чем сиюминутное «я», и более ориентированным на взаимодействие с людьми, поскольку поневоле принимает во внимание долгие периоды и разные места и состояния.

До конца этот момент раскрыт в следующем нарративном сегменте книги Бытия. Вскоре после того, как Адам обретает новое, столь страшно преображенное видение, к нему в Эдем является Бог – и приглашает его на прогулку (по всей видимости, они гуляли вдвоем и прежде, и это был неоспоримый заведенный порядок). Адам не осмеливается на это и прячется за удобно подвернувшийся куст. Более того, он приписывает свое внезапное малодушие той наготе, которую отныне осознает: «И воззвал Господь Бог к Адаму и сказал ему: [Адам,] где ты? Он сказал: голос Твой я услышал в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся» (Быт 3:9–10). Сразу же после этого он усугубляет свой грех, обвиняя Еву, а затем – и Бога, сотворившего ее:

И сказал [Бог]: кто сказал тебе, что ты наг? не ел ли ты от дерева, с которого Я запретил тебе есть? Адам сказал: жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел. И сказал Господь Бог жене: что ты это сделала? Жена сказала: змей обольстил меня, и я ела.

Отношение Адама – его самовосхвалительная жалоба, обращенная к Богу; его тотальный отказ от ответственности за свое вечное падение. «Ты помнишь женщину, которую для меня сделал, эту ezer kenegdo? В гордыне своей, в желании присвоить то, над чем она не властна, она послушалась духа, чей плод отравлен и непригоден в пищу, и соблазнила меня, заставив сказать, что я могу вобрать и это. Я переоценил свои силы, взял на себя слишком трудную задачу – и теперь осознал, что я жалкая тварь, и мне так стыдно, что я уже не могу беспечно гулять в саду с истинным духом Божьим. Как она смеет существовать? Как смеешь Ты творить ее и предлагать ее мне?» Здесь тоже скрыта гордыня – и в самовольном притязании на право судить женщину и Бога, и в категорическом отказе признаться в неполноценности, ошибке или грехе. Вместо того чтобы выбрать путь, который мог вести к искуплению и даже к возвращению в Рай, Адам бросает тень на свою помощницу, необходимую, желанную, ставшую последним и окончательным даром Бога, – а затем усугубляет свой неблагодарный, возмутительный и глубокий грех, призывая к ответу самого Создателя.

Такова всеобщая история человечества и его горестей – архетипическая повесть о бесконечной войне полов. Женщина обвиняет мужчину в ограничениях и недостатках общественного порядка, который, по ее мнению, не способен охватить все, что требует приобщения. Мужчина винит женщину за обличение его же недостатков – и, хуже того, он возмущен до глубины души самим устройством бытия: «Как Бог мог сотворить настолько жуткий мир, полный ужасных критиканок?» Библию вечно осуждали за гипотетический «патриархальный уклон» – предположительно, настолько очевидный, что его даже незачем подтверждать документальными свидетельствами. Достаточно привести краткое, но очень серьезное возражение: для Адама этот самый главный и определяющий из споров закончился не очень хорошо.

Не в том ли причина столь многих страданий, что мы недостаточно смиренны, чтобы учиться? Не в том ли, что мы, как деспоты, твердим о полноте и совершенстве наших знаний? Не в том ли, что мы требуем незаслуженных прославлений всего лишь за соблюдение нравственного кодекса? Не в том ли, что мы трусливо избегаем огромного простора неведомой тайны? Не в том ли, что нам не хватает веры в благо Бытия и человеческую добродетель? Разве не очевидно, что ответственность за все это лежит на нас и представляет собой абсолютную истину? Если бы мы были в достаточной мере просвещенными – и если бы мы, повторим это снова, в полной мере использовали все, что нам предоставлено, – исчезло бы страдание? По крайней мере появилась бы возможность заменить его великим, добровольно принятым приключением, в которое превратилась бы наша жизнь? Возможно, такой вывод покажется слишком оптимистичным. Впрочем, он может быть таким, если рассматривать вопрос наивно – и если не принять во внимание всю трудность такого просвещения. В христианском мире оно, с формальной точки зрения, неотличимо от призыва взять крест и идти по пути Иисуса (Мф 16:24) – самого требовательного из всех путей, странствий и отношений: это громкое, устрашающе храброе и, по всей видимости, невозможное для подражания «да!», сказанное всему, независимо от страданий.

Как только Бог обнаруживает, что в мире появилось это обнаженное самосознание, начинается катастрофа грехопадения. Теперь Он проявляет себя как дух, который ставит душу женщины в противостояние с вечным змеем (Быт 3:15); указывает, пусть даже с сожалением и без оснований, на то, что Ева теперь подвластна боли в беременности и родах, а также влечению к мужчине, ее господину в их общем грехе (Быт 3:16); говорит, что земля отныне проклята и поэтому необходимы каторжный труд и смерть (Быт 3:17–19); предназначает шкуры жертвенных животных на роль защитного барьера между мужчиной, женщиной и отныне враждебной природой (Быт 3:21) и провозглашает теперь уже неизбежный уход сотворенных Им людей из Рая (Быт 3:23).

Почему женщины испытывают боль в беременности и родах? Это эволюционный компромисс между расширением коры головного мозга – которое ассоциируется с соизмеримым увеличением размера черепа младенца – и шириной женского таза. Будь он чуть уже, дети рождались бы еще более недоразвитыми, зависимыми и беспомощными, чем сейчас – в мире млекопитающих, в сущности, и так не найдется параллелей; однако будь он чуть шире, и женщинам было бы трудно бегать. Родовой канал у людей столь тесен, что дети, чтобы проходить через него, развили черепа, способные сжиматься. Так что роды – это нелегкий труд. Почему Адаму отдана власть над женщиной? Не потому, что мужчины обладают каким-либо явным превосходством, скажем, в общих когнитивных способностях или добросовестности (два лучших предиктора общей компетентности). Нет, у этого была другая, наиболее простая и очевидная причина. Возросшая зависимость, которая неизбежно проявляется у беременных и кормящих женщин, которые в первую очередь бросают все силы на заботу о младенцах (а также о других иждивенцах), ставит их в сравнительно неудобное положение в борьбе с мужчинами за социальное положение и «доминирование». Кроме того, во всем мире женщины ищут мужчин, чей социальный статус выше, чем у них самих. Без этой дистанции вероятность романтического или эротического влечения невелика – пусть даже при ее наличии есть опасность попасть в подчинение.

Почему проклята земля? Разве не потому, что возросшее самосознание – как и приходящее вместе с ним знание о том, что будущее неопределенно, – побуждает нас утомительно трудиться сейчас, забывая об удовольствиях, чтобы предотвратить нужду и страдания в дальнейшем? В сущности, концепции труда и жертвы идентичны. Труд – это принесение сиюминутных наслаждений в жертву ради будущего и общества, и поскольку после изгнания из Рая он становится необходимым, тут же возникает вопрос о том, какая форма труда оказывается лучшей или худшей – иными словами, какая форма жертвы нравится Богу больше всего, а какая совершенно Ему неприятна. Человек призван к тому, чтобы трудиться. В таком случае какой же труд будет великим – и какая жертва станет наиболее угодной высочайшему? Это главная проблема библейского корпуса и всех его литературных дериватов; иногда она в полном смысле слова неотделима от вопроса о смысле жизни и самого Бытия – или даже о природе самого Создателя в отношении к человеку.

Зачем облачаться в звериные шкуры? Разве не потому, что свою ужасную осознанную наготу теперь необходимо оберегать за счет других живых существ? И разве дело не в том, что такое посредничество – это сущность культуры и ее главная цель, поскольку она стоит между мужчиной и женщиной и природой? Разве не из-за жертвы, которой требует такая защита, «патриархат» в силу необходимости пропитан кровью? Это означает, что изначальные облачения, данные Богом нагому и отчужденному человеку, символизируют всю морально двусмысленную, дефектную, но по-прежнему героическую культурную («патриархальную») инициативу, предпринятую мужчиной, чтобы защитить свое обнаженное тело и душу – ведь он больше не прогуливается с Богом по райскому саду. О чем же эта история? Мужчина навсегда защищен от пагубных действий отныне враждебной природы при помощи посредника – общества. И наилучшую защиту предлагает общество, утвержденное на добровольных приношениях Богу (пусть даже человек изгнан из Рая, дарованного Им). И, наконец, в чем смысл изгнания из Рая? В том, что самосознание – неизбежный итог высокомерной гордыни – неотличимо от страданий и разлуки с божественным.