Почему змей, живущий в Эдеме, ассоциируется с самим Сатаной? Текст не указывает на это прямо, и для того, чтобы найти ответ, придется взглянуть шире – в чем нам помогут природа, традиция и контекст. Змей – это ближайший к нам хищник и враг, его сущность – погибельный яд, он поглощает в прямом смысле слова, как делают это гадюка, питон, крокодил. Сатана, напротив – и если брать шире – это враг как таковой. Укус ядовитой змеи, конечно же, страшен; детей от него нужно уберечь, а обеспечить такую защиту, сразившись с ядовитой рептилией – миссия для героев. Теперь представим эту задачу, увеличив масштаб: Сатана – это психологический или абстрактный эквивалент реальных ядовитых хищников; худший из всех мыслимых змей; вечный метазмей. Он обитает не в подлеске и не в садах естественного мира, а в безднах человеческой души. Его не победить охотой и убийством – например, спалив змеиное кубло; его способны поразить лишь подлинные нравственные усилия, великие подвиги святых-змееборцев – святого Георгия и святого Патрика – и архангела Михаила в конце времен.

И произошла на небе война: Михаил и Ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них, но не устояли, и не нашлось уже для них места на небе.

И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним.

Сатана как квинтэссенция хищного, паразитического, рептильного – это дух убийственного негодования, князь лжи и тьмы, враг бытия, бесстыдный обвинитель, суть злорадства. И точно так же он – Король Гордыни, которая влечет его возвыситься над Богом и уверять, что можно, даровав ему всю власть, отбросить трансцендентное. Этот словесный образ подчеркнут и усилен во вступительных строфах «Потерянного рая», произведения великого английского поэта Джона Мильтона. В них о великом обманщике сказано так:

Как утверждает Мильтон, именно гордыня Сатаны рождает соответствующее чувство – и желание властвовать – в Еве и впоследствии в Адаме. Познание добра и зла – это не просто постижение нравственного, поскольку правила уже известны им обоим: «И заповедал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь» (Быт 2:16–17). «Познание», о котором идет речь, относится к абсолютной власти, которая позволит человеку, по собственному умыслу, формировать, менять и определять добро и зло. Именно это внушает Еве дух сатанинской гордыни, неявно намекая на то, что чувство, побудившее Бога установить изначальный запрет, было сродни ревности или зависти: «…но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло» (Быт 3:5). Это присвоение права не только на переоценку всех ценностей, в духе Фридриха Ницше, но и на саму способность их создавать – иными словами, на то, чтобы стать их подлинным источником, заменив собой Бога.

Однако людям эта сфера просто неподвластна. Вечные ценности даны как краеугольный камень идентичности, которая наделяет мужчину и женщину их человеческой сутью. Быть человеком – значит разделять не только физическую, но и метафизическую форму, само тождество ценности. Это непременное условие любого общения, если только оно не вырождается в бесконечный регресс, состоящий из одних вопросов. Мы можем спросить другого: «Почему ты злишься?», но ему незачем спрашивать в ответ: «Что значит “злишься”? О чем ты говоришь?», поскольку нам, благодаря общей структуре фундаментальных ценностей, уже известен смысл слова «злиться». То же можно сказать не только о наших базовых эмоциях или мотивах, но и о том, как эти состояния, потенциально способные к взаимному соперничеству, со временем сами собой организуются в психологические и социальные единства высшего порядка. Есть область допустимых отклонений, а на периферии разрешены и даже поощряются эксперименты – но есть и неизменный центр, и именно этот самоочевидный факт делает концепцию «общей человеческой природы» или даже «человеческого существа» как реальной, так и постижимой.

Поэтому любой мужчина и любая женщина, выходящие за пределы вечных человеческих ценностей, в силу необходимости перестают быть людьми и не столько превосходят человека, сколько уничтожают его. К чему почти неизбежно ведет такое нарушение границ? Нет, не к той переоценке, которую придумал себе Ницше, – грандиозной, героической, возвышающей, – но к раздроблению объединяющей морали, к ее вырождению в гедонистическую прихоть, к становлению единым целым с ложью и фальшью или к подавлению всех порабощающих влечений железной рукой. Это возведение узкого своеволия на высочайший из мыслимых пьедесталов, скрытое под личиной максимальной свободы. («Я могу поступать в соответствии с любыми ценностями, какие выбираю», – установка, которая почти немедленно деградирует, принимая иную форму: «Творю что захочу», или, более точно: «Мной управляет любое влечение, которое меня охватит»). В то же время оно становится предпосылкой для чувства субъективного всеведения, вездеприсутствия и всемогущества. («Я наделен способностью установить само определение правильного и неправильного, ценного и презренного, добра и зла»). Можно возразить: разве эта способность не желанна? Уместен будет следующий ответ: «Вы уже сейчас, на данный момент, живете в Раю?» А если нет, то в чем причина? В том, что сомнительна законность самого порядка мироздания – или в том, что ваш ракурс ужасно искажен? Лучше молитесь, чтобы правдой оказалось второе: в противном случае надежды нет. Лучше направить внимание на собственную неполноценность и попытаться ее исправить, прежде чем взывать к Богу, крича о Его некомпетентности.

Сатана Мильтона – это горделивый дух, вечно стремящийся реализовать свои амбиции и влечение к власти, «пускай в Аду» – эта судьба ему кажется лучше, чем «служить на Небесах». В символике, в традиции, в литературе подобная гордыня соединена с надменностью ума, люциферианским духом, который, как ни парадоксально, расценивает собственное знание как достаточное для обретения суверенитета и способное к безграничному расширению. Фауст, главный герой одноименной великой драмы Иоганна Вольфганга фон Гёте – идеальный пример горделивого выхода за границы дозволенного. Им движет высокомерная жажда знаний, понимания и опыта, превосходящего все необходимые и желаемые пределы, установленные для человека. Как Ева, а вслед за ней – Адам, Фауст желает обладать большим, чем справедливо дозволено на земле, и Мефистофель объясняет это Богу:

Мотив рождает вопрос: чего же Фауст жаждет больше – знаний или власти, если все эти интеллектуальные исследования служат лишь притворством? Он, несомненно, мыслит о себе довольно высоко, оправдывая самые циничные допущения, связанные с его целью:

Конечно же, не просто так Мефистофель приходит в облачении странствующего схоласта!

Но что же Ева? Она считает, что порядок, который не служит самым уязвимым (а такое служение – это нравственная директива самой женственности, отчасти в прямом смысле), несовершенен по умолчанию. Однако это вовсе не значит, что все, оставшееся за его чертой, – все маргинальное, – по праву следует считать незащищенным и достойным. Более того, на таком основании нельзя делать вывод, что будет правильно одобрять абсолютно все и служить абсолютно всему, и более того, всему сразу, не разбирая и не вынося оценок. И, наконец, это не позволяет полагать, что выставление напоказ своего всеохватного сострадания заслуживает похвалы. Само по себе внимание к «слабым звеньям», насколько бы искренним ни было сочувствие, лежащее в его основе, нисколько не составляет всеобщего добра, и уверение в ином – это квинтэссенция женской гордыни, причем извечной, возникшей еще до грехопадения. Добро намного сложнее и таинственнее сострадания, которое, независимо от его глубины, представляет собой лишь инстинкт или божественный дар. Обращая внимание мужчин на уязвимых и на тех, кому не оказывается должного служения, женщины, несомненно, проявляют свою суть, достойную восхищения. Однако снова повторим: соблазны нарциссической гордыни могут так усилить интенсивность их воззваний, что всем станет только хуже. Именно дух Божий предупреждает нас остерегаться вечного змея, таящегося в саду, опасаться искушений и не брать на себя, занимая неправильную позицию, больше того, с чем мы действительно способны совладать.