Раннее утро выдалось беспокойным. Еще ночью Шубин слышал отдаленные залпы артиллерии, звучавшей на юго-восточной стороне города. К утру канонада не смолкла и еще больше усилилась.

— Наши наступают, — заметил Энтин, который вместо Магды принес Глебу воды для умывания.

— Будет жарко, — согласился Шубин.

— Как думаете, когда возьмут город? — спросил Виталий.

— На днях и возьмут. Но не сегодня, — ответил Глеб. — Слишком еще много немцев осталось в городе.

— Я в окно видел ночью целую колонну грузовиков. Они мимо нас проезжали по направлению к западу. Драпают, — заметил Энтин, поливая Глебу из кувшина на руки.

— Ты что же, совсем не спал? — посмотрел на него Шубин.

— Спал малость, — Энтин подал полотенце и отвернул голову, чтобы Глеб не видел его смущения.

Шубин сразу же догадался, что Виталий провел ночь с Магдой, но говорить об этом не стал. Не его это дело — чужие отношения обсуждать. Магда хотя и была на вид сурова, но все же нравилась Глебу. Было в этой полячке какое-то достоинство и сдержанность. Судя по ее характеру, не стала бы она с кем попало делить постель. Значит, приглянулся ей чем-то этот спокойный, рассудительный и хозяйственный русский мужик.

Внизу раздался звонок. Энтин, глянув на Шубина, поспешно спустился вниз. Глеб, прихватив оружие, пошел за ним, но не успел он пройти через гостиную, как в нее почти вбежал Лагутенок.

— Наши уже в городе! — воскликнул он радостно. — А у нас для тебя, капитан, подарок! — добавил он и повернулся в сторону коридора.

В комнату вошел сначала Энтин, за ним шел подталкиваемый вооруженным винтовкой поляком Порошин.

— Где вы его нашли? — глядя на Порошина не предвещающим ничего хорошего взглядом, спросил Глеб.

— Это вот Казимеж его вчера вечером привел, — кивнул в сторону поляка Лагутенок. — Говорит, что этот черт прятался в саду одного особняка на улице Лещинского. Когда его поймали, он стал по-польски объяснять, что там сидит по поручению капитана Крупы и, мол, охраняет Филипковского. Хотели его даже отпустить, гада. Но с поляками на обход улиц наш Калинин ходил. Он и сказал им, кто такой есть этот Порошин. Привели его ко мне. Мы с Марининым его давай расспрашивать, что он там делал. Думали, что, может, вы его туда послали. А он молчит.

— На Лещинского, двадцать четыре, его взяли? — спросил по-польски Глеб у Казимежа.

— Докладний, там, — подтвердил поляк.

— В котором часу его обнаружили?

Ответ поляка заставил Шубина задуматься. Со слов Казимежа получалось, что Порошин мог вполне находиться в саду уже тогда, когда Глеб разговаривал с Янишевской, но уйти по какой-то причине не успел. Ведь его обнаружили почти сразу же после ухода Шубина.

— Ну, и что ты там делал? — обратился он к Порошину.

Тот молчал и, опустив голову, смотрел под ноги.

— Вот и мы когда его спрашивали — молчал. Как воды в рот набрал. Решили утром привести сюда, чтобы выяснить, что к чему, — пояснил Лагутенок.

— Он сбежал вчера утром, — ответил Шубин, пристально глядя на Порошина. — Обманул Виталия, сказал ему, что я его с запиской к тебе, Лагутенок, отправил, и сбежал.

— Вот ведь сволочь, — выругался Лагутенок. — Под трибунал его, и все дела. Наши наступают, а он вон что творит.

— Погоди, не торопись с трибуналом, — осадил его Глеб. — А ну-ка, сержант Порошин, иди сюда.

Тот стоял как вкопанный, но Энтин подтолкнул его. Тогда только он поднял глаза и, сделав шаг вперед, посмотрел на Шубина. В глазах сержанта стояла беспредельная тоска. Ни ненависти, как это обычно бывает у предателей Родины, ни испуга, как у трусов, Глеб в его взгляде не увидел. А вот тоска была.

— Я не буду спрашивать, что ты делал и зачем ты это делал, — сказал Шубин. — Мне и так это известно. Но прежде чем принять какое-то решение, мне надо знать одну вещь. Ты добровольно согласился шпионить за мной в пользу поляков или майор Литовцев как-то заставил тебя это сделать?

Порошин вдруг закрыл руками лицо, и все его тело сотрясла дрожь. Через сомкнутые ладони послышались то ли всхлипывания, то ли смех. Шубин ждал. Наконец Порошин отнял руки от лица. Его глаза были красными, а губы дрожали.

— Я попал в плен к немцам зимой сорок первого, — глухо сказал он. — Оттуда — в военный лагерь. Вы не представляете, чего я там насмотрелся. Нас гоняли на работы в каменоломни, кормили хуже свиней. Всех, кто провинился, по мнению охраны, били и иногда забивали насмерть, травили собаками. Нескольких человек на моих глазах просто на спор задушили…

Он замолчал, с трудом сохраняя спокойствие. Шубин ждал продолжения исповеди. Не рассказа, а именно исповеди. Как исповедуется перед казнью преступник, так и Порошин рассказывал о том, что все это время копилось у него в душе.

— Несколько человек пытались бежать, но их поймали и, сильно избив, повесили во дворе лагеря. Тела не снимали несколько дней в назидание тем, кто еще не понял, что убегать из лагеря нет смысла — все равно поймают. А потом в лагерь прибыл какой-то полковник. Не знаю, наверное, из немецкой разведки. Нас выстроили на плацу, и он подходил и спрашивал у каждого, не хочет ли кто-то верой и правдой служить великой Германии. Несколько человек, которые… которые были слабее остальных… Они согласились…

Порошин снова замолчал, потом попросил воды. Шубин посмотрел на Энтина, но тот даже не шевельнулся, чтобы пойти на кухню. Тогда Шубин крикнул и попросил принести воды Янину. Та принесла стакан и вопросительно посмотрела на Шубина. Глеб кивком указал ей на Порошина. И увидел, как у девушки, когда она взглянула на сержанта, задрожали руки. Порошин, стараясь не смотреть на Янину, взял у нее стакан и залпом опустошил его.

— Иди, Янина, на кухню, — приказал Глеб, видя, что служанка медлит.

Та быстрым шагом, опустив голову, ушла. Некоторое время царило молчание, потом Порошин продолжил рассказ:

— Я тоже шагнул вперед. Я думал, что нас просто отправят в Германию на работы, но оказалось, что это не так. Всех, кто согласился, должны были отправить в специальную диверсионную школу. Если бы я тогда знал об этом, то никогда бы…

Порошин взволнованно закрыл лицо ладонями, а когда отнял их, то снова был спокоен. Относительно спокоен.

— После двух месяцев обучения меня и еще двоих перебросили в тыл наших войск. Я все время думал, как бы мне сбежать, и ждал только подходящего случая. И этот случай представился. По заданию, которое мы получили от немцев, мы должны были выйти к указанной на карте точке и взорвать стратегически важный мост через Днепр. Один из тех, кого отправили со мной, был бывший зэк. Он ненавидел советскую власть и вообще ненавидел всех людей. Злой и беспощадный тип. Мог избить любого, кто ему не нравился или не выполнял его команд. Именно его и поставили немцы руководить операцией. Я его ненавидел. Его все у нас в школе ненавидели. Даже немцы.

Порошин замолчал, задумавшись и глядя в окно.

— Говори дальше и короче, — резко произнес Шубин. — У нас нет времени на неторопливый рассказ.

— Скажи спасибо, что капитан вообще тебя захотел слушать, — ударил Порошина по плечу Энтин.

— Я подговорил второго диверсанта, который был с нами, и мы с ним убили зэка. После этого мы ушли в лес. Мы хотели найти партизан, чтобы сказать им, что мы сбежали из плена, и остаться с ними воевать. Мы долго шли и устали. Легли спать, и нас нашли разведчики. Потом был допрос, и я наврал на том допросе… Рассказал, что был в плену и бежал оттуда. Я даже назвал номер того лагеря, где я был. Зря я это сделал…

— Почему?

— Оказалось, что нескольким человекам, которые были в этом лагере вместе со мной, действительно удалось бежать. Майор Литовцев… Он тогда был капитаном, — пояснил Порошин. — Он меня допрашивал тогда. И проверял мои слова. Когда выяснилось, что я соврал и что я сотрудничал с немцами… Он… Он предложил мне выбор. Или он передает мое дело в трибунал, или я соглашаюсь быть его… В общем, выполнять все, что он мне прикажет. Я выбрал второе.

— А тот второй, который был с тобой? — спросил Глеб. — Что с ним?

— Его, как я слышал, расстреляли, — ответил сержант.

— Значит, твое дело вел Литовцев. Это он создал тебе новую легенду и переписал твое личное дело?

— Да, наверное, — неуверенно ответил Порошин. — Во всяком случае, когда я написал ему бумагу о согласии сотрудничать с ним, он заявил мне, что теперь я могу не беспокоиться о своей судьбе и о жизни. Но если я вдруг надумаю что-то учудить, то и мое старое дело будет передано куда следует. То есть в НКВД.

— Значит, он его сохранил, чтобы тебя шантажировать и держать на коротком поводке… — задумчиво кивнул Шубин. — Понятно. А что точно было написано тобой в той бумаге о сотрудничестве?

— Обычная бумага, где я обязуюсь докладывать такому-то и такому обо всех антисоветских разговорах и настроениях среди бойцов, а особенно офицеров той части, куда меня направят, — пожал плечами сержант.

— То есть тебе предложили быть осведомителем и сотрудничать с НКВД. Так?

— Да. Но только все, что я узнаю, я должен был докладывать лично Литовцеву.

— А как он аргументировал тот факт, что надо следить за мной? И как это связано с Крупой?

— Не знаю точно, могу только догадываться, — потупил глаза Порошин.

Глеб понял, что тот точно знал, но боялся в этом признаться.

— Хорошо. Говори, что ты думаешь, — решил он не давить на сержанта.

— Я думаю, что майор Литовцев может каким-то образом быть связанным с поляками. Я так думаю, потому что он сам предложил мою кандидатуру совету, когда решался вопрос, кто будет задействован в этой операции и пойдет во Львов.

— Он знал, что с Садовским отправят меня? Он тебе говорил что-то лично обо мне?

— Нет, — покачал головой Порошин. — О вас он ничего не говорил. То есть сначала ничего не говорил. Моей задачей было следить за тем человеком, который будет сопровождать поляка во Львов. Кто бы это ни был. Но потом… Когда мы прибыли в расположение бригады полковника Быкова, Литовцев отвел меня в сторону и наказал глаз с вас не спускать. Мол, он вас знает и не доверяет вам.

— Порошин, скажи честно, ты догадывался, что Литовцев как-то связан с поляками?

Сержант пару секунд молчал, потом выдавил из себя:

— Да.

— Потому что он общался с Крупой?

— Не только поэтому. Я знал, что майор был задействован в операции по переброске нашей группы до территории, контролируемой АК. Он сам мне об этом сказал. И его общение с поляком было нормальным в такой ситуации. Но когда я случайно подслушал их разговор…

— Кстати, откуда ты так хорошо знаешь польский язык? — прервал его Лагутенок.

Порошин тоскливым взглядом посмотрел на него и ответил:

— В военном лагере, где меня содержали, было много поляков. И потом, в школе диверсантов я тоже с поляками много общался. Немцы поощряли изучение другого языка. Ведь нас могли забросить и на территорию Польши.

— Понятно. Рассказывай дальше. Что именно ты подслушал? — поторопил парня Шубин.

Порошин нахмурился. Было видно, что ему не хочется об этом рассказывать, но выбора у него не было.

— Крупа спрашивал Литовцева о том, что он узнал. Я так понял, что это касалось именно вас, — быстро глянул он на Глеба, — потому что майор сказал, что еще не до конца понял, какая задача поставлена перед капитаном Шубиным. Но что у него есть человек, который это выяснит… Он назвал меня. Как только все станет ясным, то Крупе об этом доложат.

— То есть ты должен был выяснить, для чего меня приставили к Садовскому, и сказать об этом капитану Крупе? — задал вопрос Глеб.

— Да, — кивнул Порошин. — Они подозревали, что в вашу задачу входит еще что-то, кроме как охранять подполковника Садовского. Но что именно, они не знали.

— Ладно. Еще что ты можешь сказать об отношениях Крупы и Литовцева?

Немного посомневавшись, Порошин неуверенно сказал:

— Мне кажется, что в планах поляков было устранить вас.

— Именно меня? — уточнил Шубин.

— Да.

— Почему ты так решил?

— Так мне показалось после слов Литовцева, которые он сказал напоследок Крупе. Там, в Дублянах. Мы уже собрались идти в разведку с капитаном, — он кивнул в сторону Лагутенка, — когда я увидел, что Литовцев о чем-то говорит у сарая с Крупой. Мне стало любопытно, я потихоньку пробрался вдоль стены сарая поближе к ним и подслушал. Не все, а только одну фразу успел услышать, а потом они разошлись.

— Что именно ты слышал? Говори! — толкнул его в бок Энтин.

— Крупа сказал, что они, поляки, не потерпят у себя в тылу шпионов, и если вы, товарищ капитан, станете для них опасны, то они будут вынуждены вас убрать. Литовцев пытался протестовать, но Крупа не стал его слушать, развернулся и ушел. Ушел и майор.

— Вот ведь гады! — стукнул кулаком по ладони Лагутенок и покосился на сидевшего у выхода в коридор поляка. — Мы им помогаем освобождать Львов и Польшу пойдем освобождать, а они нам пытаются сунуть нож в спину! — Последние слова он сказал уже тихо, чтобы Казимеж его не услышал.

— Не стоит тебе говорить обо всех поляках, — заметил Шубин. — Ты ведь сам недавно говорил, что среди них есть разные люди. Впрочем, как и среди русских, — кивнул он на Порошина. — И что мне с тобой делать, сержант? — обратился он к нему.

— Я искуплю свою вину. Я буду…

— Молчи уж, — махнул на него рукой Глеб. — Я ведь тебя только так, чисто формально спросил.

— Расстрелять его как предателя Родины, и вся недолга, — хмуро предложил Энтин.

Лагутенок поддержал его кивком и зло взглянул в сторону Порошина.

— Шустрые вы, — усмехнулся Шубин. — Нельзя нам его расстреливать сейчас — даже по меркам военного времени. Прежде его судить надо. Он многое знает о майоре Литовцеве и будет свидетельствовать против него. А если его расстрелять, то доказательств, что майор предатель, у нас не останется. Вот и получается, что Литовцев и дальше будет работать против нашей Родины и ее интересов. Поэтому нам надо Порошина беречь, как самих себя, и, когда город освободят, передать его в руки Смерша. Пускай там решают, что с ним дальше делать.

Решили, что надо пока посадить сержанта под замок. Но вот куда?

— У Магды есть ключи от кладовой, где хранятся продукты, — сказал Энтин. — В кладовой есть еще одно небольшое помещение — что-то вроде чулана. Там хлам разный валяется. Можно его туда посадить.

Глеб подумал и сказал:

— Нет, в этой квартире его оставлять не стоит.

— Почему? — удивился Энтин.

— Янина, — ответил Глеб и, усмехнувшись, посмотрел на реакцию Порошина. Тот поджал губы и еще ниже опустил голову. — Он нравится Янине, и она может его выпустить. Ты ведь не будешь сидеть рядом с чуланом и сутками охранять пленного? — заметил он Энтину.

— Тогда надо его к нам отвести, — предложил Лагутенок. — У нас есть куда его разместить со всем комфортом, — иронично добавил он и похлопал Порошина по плечу. — Я к нему двоих ребят приставлю. Никуда не денется.

— Да я и сам не сбегу… — попытался было высказаться Порошин, но Шубин его прервал:

— Нет тебе доверия, так что лучше молчи. Хорошо, забирай его, — обратился Глеб к Лагутенку. — Но помни, что отдаю его под твою ответственность.

Лагутенок кивнул и тронул Порошина за плечо.

— Пойдем, что ли… Казимеж, — позвал он поляка, — присмотри за ним, а я ненадолго отлучусь.

Порошина увели из квартиры, и Лагутенок спросил у Шубина:

— Вам прислать ребят для охраны?

— Нет, — удивленно посмотрел на него Шубин, но потом вспомнил, что Крупа обещал его устранить, и добавил: — В квартире у меня есть Энтин, а на улице… В общем, не переживай, я справлюсь.

Лагутенок ушел. Глеб сел в кресло, стоявшее у окна, и задумался.

— Пан бузе джедл снеданей? — спросила вышедшая из кухни Магда.

— Что? — не сразу расслышал ее вопрос Шубин.

— Завтракать, спрашивает, будете? — догадался, о чем спрашивала Магда, Энтин. — Давай, неси, — махнул он рукой, не дожидаясь согласия Глеба.

— Не хочу я ничего, — ответил наконец Шубин, но, когда женщина принесла поднос с чаем и рогаликами, возражать не стал. — Садись со мной, — позвал он Энтина. — Чего это я, как дурак или барин какой, буду один чаи распивать.

Энтин сел к столу, и Магда принесла чашку и для него. Глеб и вправду не хотел есть, ему сейчас было не до еды. Он размышлял о том, как бы ему добыть письмо. Проблема с Порошиным разрешилась сама собой и уже не волновала его. Ему бы, конечно, хотелось быть сейчас не тут, в относительно спокойном месте, а на передовой, вместе с танкистами полковника Слюсаренко бить немцев и освобождать город, а не размышлять о каком-то письме от польского правительства в изгнании. Но в то же время он понимал, что и это письмо, и его задача — добыть копию письма — тоже важны для общей победы над фашизмом. Он думал, что именно сейчас, когда 3-я танковая армия и другие части Красной армии совершают прорыв и бьются насмерть с врагом, другой враг в лице командиров и генералов Армии Крайовы готовится ударить по советским солдатам. Ударить по-подлому, в спину, притворяясь союзниками, но при этом готовясь убить тех, с кем сейчас плечом к плечу сражаются ее бойцы.

Глеб понимал, что врагами являются не простые поляки, которые были в большинстве своем настроены миролюбиво к советским бойцам, а верхушка АК. Но ведь нельзя не учитывать и тот факт, что простых поляков обманывают, наговаривают им разные гадости о русских и о советской власти. Поэтому кто знает, что будет после того, как освободят Львов и в город придет мирная жизнь? Как отреагирует простой народ, оболваненный пропагандой капиталистов, что сидят в правительстве и служат интересам Великобритании?

«Союзники, мать их за ногу, — мысленно усмехнулся Шубин. — Таких союзников иметь — и врагов не надо».

— Вы чего это не пьете чай? — глухо, словно через вату, услышал Глеб вопрос Энтина. — Остыл уже.

— Не хочу я никакого чаю, — вздохнул Шубин в ответ. — Хочу на передовую.

— Да… — с сожалением отозвался и Энтин. — Там сейчас жарко. У меня тоже душа не на месте. Все прислушиваюсь и прислушиваюсь к далекому гулу. Думаю, как там сейчас наши ребята…

Они помолчали.

— Пойду пройдусь, — Глеб встал.

— Давайте-ка и я с вами, — встал следом и Энтин. — Кого мне тут охранять? А вам одному опасно сейчас по городу ходить.

— И ты туда же, — усмехнулся Шубин. — Сейчас в городе всем опасно находиться. Немцам — потому что наши войска на них наступают, полякам — потому что их немцы могут напоследок начать отстреливать при отходе, а о мирных жителях и говорить не стоит. Ладно, скажу: есть у меня уже охрана. Но знать о ней полагается только мне, и больше никому. Понятно? Вернусь ближе к вечеру. А может, только утром. Так что… Ты лучше с Магдой и Яниной останься. В случае чего защитишь женщин.

Энтин подчинился приказу, но Глеб видел, что Виталий был недоволен и даже не стал провожать его до дверей. Он смотрел на Шубина угрюмо и обиженно.

На обед к Янишевской идти было еще рано.

«Как можно оставаться такой спокойной и назначать званый ужин малознакомому человеку, когда не сегодня ночью, так завтра утром в городе начнется сущий ад, и той же Эве надо будет прятаться в подвале дома, чтобы не попасть под обстрел? — размышлял Шубин, шагая по направлению к улице Кохановского. — Эта полька весьма самоуверенна. Или глупа и безрассудна? Если последнее, то мне легко будет склонить ее к тому, чтобы сделать копию письма, надавив на ее любовь к брату. А если нет? Если она не согласится? Ведь, по словам Читруса, Эва ярая националистка и считает Львов польским городом. Тем более что у нее где-то под Львовом было поместье, которое она мечтает вернуть. Что пересилит в этой женщине — любовь к брату или любовь к Польше и к своему богатству?»

В городе было неспокойно. И хотя активных боев на улицах пока что не наблюдалось, но в небе гудели самолеты, и то тут, то там слышались звуки взрывов, а далекая канонада практически не стихала. Особенно ее было слышно на юго-востоке города. Мимо Шубина пробегали люди. Это были и обычные гражданские, и люди в форме. Но не немцы, а, скорее всего, украинцы из охраны администрации дистрикта «Галиция» или поляки, которые работали на немцев и которые теперь, бросив своих хозяев, спешили удрать, чтобы сохранить свои жизни. Стальная волна 4-й танковой армии неизбежно приближалась.

Улица Кохановского, которая находилась практически в центре Львова, бурлила как кипящий котел. Поляки из Сопротивления и АК, объединившись, разбирали баррикады и завалы, готовя улицу к принятию советских войск. Тут же, прямо на улице, раздавались винтовки добровольцам из населения, среди которых Шубин, к своему удивлению, увидел много женщин и подростков. Были даже седовласые старики, но их было немного. Кроме оружия всем выдавались красно-белые повязки, которые тут же повязывались на руку как знак принадлежности к польской армии.

Внезапно среди сновавшего мимо него народа Шубин увидел Маринина и крикнул, позвав его. Тот остановился и, заметив капитана, махнул ему рукой и подбежал.

— А мы тут готовимся к прибытию наших, — махнул он рукой в сторону суетившихся людей.

— Вижу. Я смотрю, у поляков повязки на руках, — заметил Шубин. — Слушай, Маринин. Давай-ка и ты нашим ребятам раздобудь какие-нибудь красные повязки. Насчет флагов пока погоди. Наши возьмут город, тогда этот вопрос и будем решать. А вот насчет повязок ты уже сейчас подсуетись. Пускай видят, что не только поляки в городе хозяева. Мы на это право больше, чем они, имеем.

— Сделаем.

— Ты не знаешь, где Садовский и Роженек?

— Утром они с Филипковским и Червинским в штабе были, а потом куда-то отбыли на машине. Говорят, что в сторону Голоско поехали. Это туда, откуда мы позавчера в город попали. Там поляки развернули наступление и жмут немцев.

— Да-да, я знаю, где это, — ответил Глеб.

— А еще говорят, что со стороны Зеленой наша 29-я мотострелковая бригада уже в город вошла и бойцы АК из 14-го уланского полка, подчиненные Червинскому, им здорово помогают, — рассказывал Маринин новости. И вдруг, словно опомнившись от своего экстаза, замолчал и, оглядев Шубина с ног до головы, удивленно спросил: — А вы чего это, товарищ капитан, в таком костюмчике по улицам ходите? Не ровен час, вас за фашистского приспешника примут и, не задавая вопросов, к стенке поставят. Поляки сейчас всех подозрительных на улицах останавливают и долгих разговоров не ведут.

— Ничего, со мной все в порядке будет, — успокоил Маринина Глеб, но на всякий случай огляделся по сторонам.

Анджея, брата Кацпера, он увидел не сразу. Тот стоял возле здания, где располагался штаб, и, прислонившись к стене, спокойно смотрел на суету вокруг него. На него тоже никто не обращал внимания. Лишь один из проходивших мимо подростка поляков остановился и, пожав пареньку руку, что-то спросил у него. Тот коротко ответил, и поляк, рассмеявшись, зашагал по своим делам.

«Интересно, он один за мной присматривает или есть еще кто-то, кого я пока что не вижу?» — подумал Шубин и автоматически проверил пистолет, который у него был заткнут за пояс.

Распрощавшись с Марининым, Шубин развернулся и направился к центру города. Неторопливо прошел мимо какого-то собора, мимо старинной церкви и, свернув на одну из боковых улочек, неторопливо дошел до парка. В парке, если не считать быстро пробежавших мимо Шубина двух молодых женщин, никого не было. И хотя и сюда доносились звуки боя и грохот канонады, но все же здесь было относительно тихо. Глеб сел на одну из скамеек. Ему надо было подумать.

Никогда ему еще не приходилось выполнять такого задания — раздобыть копию письма, важного для советского командования. Нет, он и раньше, когда ходил в разведку, не раз приводил «языка», который обладал важной информацией, или добывал ценные документы, которые касались расположения частей и операций, проводимых фрицами на передовой. Но теперь перед ним стояла совершенно другая задача. Письмо, которое он должен раздобыть, находилось не в штабе какой-нибудь армии или дивизии, а в частном доме, хозяйкой которого была дама, а не немецкий генерал. Заставить ее силой найти письмо в комнате ее брата и отпечатать копию он не мог. Эва хотя и была настроена против советской власти, но она была всего лишь обычная женщина, а не враг. Будь все по-иному, Шубин бы не раздумывал, как ему быть.

«Может, попробовать уговорить ее? — размышлял он. — Воспользоваться ее чувствами к троюродному брату и сказать, что того ждут большие неприятности в случае, если она не выполнит мою просьбу? Но если она не согласится и, наоборот, все расскажет Филипковскому? Поляки, — думал Глеб, — пока наши войска окончательно не взяли город, чувствуют во Львове себя хозяевами положения и могут переиграть ситуацию. Узнав, что нашей разведке стало известно о правительственном письме к командирам АК, они начнут разыгрывать свою партию. Филипковский и Червинский, конечно, вряд ли пойдут на прямой вооруженный конфликт, но, как только из города уйдут основные части Красной армии, они могут поднять новое восстание уже у нас в тылу. И это восстание будет сложно подавить. Мы и так будем ослаблены наступлением…»

Глеб понимал, что действовать ему следует осторожно. Он, конечно же, мог каким-то образом обмануть пани Янишевскую и просто украсть письмо. Но и эти его действия откроют полякам то, чего они знать не должны — что против них ведется политическая игра. Сам же он копию с письма вряд ли сможет снять. От руки переписывать письмо у него нет времени, а есть ли в доме пишущая машинка — он не знает. Да и как, опять же, добраться до письма, чтобы не обнаружить своих намерений?

«А есть ли вообще это письмо сейчас в доме? — мелькнула вдруг у Шубина внезапная мысль. — Что, если Филипковский передал его Червинскому на хранение или постоянно возит с собой? Ведь и такое может быть!»

От всех этих вопросов Шубину стало не по себе. Но, в конце концов, задание есть задание, и выполнить его ему надо было непременно. Даже если оно кажется невыполнимым.

«Спокойно, — сказал сам себе Глеб. — У тебя еще есть больше суток, чтобы достать письмо. Прежде надо выяснить, находится ли оно сейчас в доме, когда Филипковский уехал. Если да, то это значит, он не возит его с собой и никому его не передал. Все остальные твои действия, Глеб, будут зависеть именно от этого факта».

Подумав так и приняв решение, Шубин успокоился.

«Да, быть разведчиком внешней разведки и быть разведчиком военной разведки, оказывается, совершенно разные вещи, — мысленно усмехнулся он. — Хотя если смотреть по сути — то это вроде бы как одно и то же. Что ж, будем действовать по обстановке. По крайней мере, действовать, отталкиваясь от внешних факторов, для меня привычное дело».

Шубин посмотрел на часы. До назначенной Эвой встречи в ее доме оставалось еще полтора часа. Шубин понимал, что для того, чтобы как-то воздействовать на Эву, он знал о ней слишком мало. И узнать о ней он мог только или поговорив с соседями, что было исключено в данной ситуации, или через служанку, которая работает в доме Янишевской.

«Ангелика, — вспомнил Шубин имя служанки. — Но как бы мне с ней поговорить? Как найти к ней подход?»

И тут он вспомнил об Анджее. Он огляделся, выискивая паренька взглядом, но так того и не увидел.

«Неужели он ушел? — подумал Глеб. — Нет, просто он хорошо умеет маскироваться», — тут же отмел он первую мысль.

Снова осмотревшись, нет ли кого поблизости, он громко позвал:

— Анджей. Я знаю, ты где-то рядом. Мне надо с тобой поговорить.

И он оказался прав. Паренек буквально вырос перед ним как из-под земли. Шубин, который, забывшись, позвал его по-русски, улыбнулся такой понятливости подростка и сказал, переходя на польский язык:

— Из тебя вышел бы отличный разведчик.

— Я можо чутц говоритц по-русски, — ответил с некоторой гордостью Анджей.

— Молодец, — улыбнулся Глеб и подмигнул ему. — Я тоже могу немного говорить по-польски. — Потом, посмотрев уже серьезно, спросил: — Ты ведь знаешь усадьбу Янишевской?

— Отлично знаю, — заговорил Анджей по-польски, и Глеб уже легко переводил его слова. — И пани Янишевскую я тоже хорошо знаю. Она добрая. Она прятала нашу семью у себя в подвале, когда пришли немцы.

Глеб кивнул, понимая, о чем говорит Анджей. Его семье — польским евреям — грозила не просто смерть, а мучительное уничтожение в одном из лагерей смерти.

— Только когда Кацпер связался с подпольем и пан Филипковский помог ему стать одним из командиров, нам нашли другое убежище. Мы благодарны пани за помощь, — с серьезным видом добавил Анджей.

Шубин задумался. Теперь, узнав, что Эва помогала еврейской семье прятаться, он посмотрел на нее совсем другими глазами.

— Как ты думаешь, если я попрошу ее помочь мне, она согласится? — не вдаваясь в подробности, спросил Глеб.

— Вы насчет письма? — спросил Анджей, и Глеб удивленно посмотрел на него.

— Откуда ты знаешь? — настороженно спросил он.

— Я помогаю своему брату освобождать наши земли от фашистов. Но я, как и он, не против советской власти, — с рассудительностью взрослого ответил подросток. — Я знаю, кем является Кацпер, и тоже хочу, как и он, быть разведчиком.

— Что ж, раз так и у твоего брата нет от тебя никаких секретов, то ты должен понимать, что значит это письмо для нашей разведки и вообще для всего нашего правительства, — серьезно посмотрел на Анджея Шубин. — Ты хорошо знаешь пани. Скажи — я могу к ней обратиться напрямую или мне лучше попросить сделать это Ангелику? Ты знаешь служанку пани Янишевской?

При упоминании имени Ангелики щеки парнишки внезапно вспыхнули, и Глеб с интересом посмотрел на него. Конечно же, служанка у Эвы была миленькая, насколько он успел ее рассмотреть, но она явно была старше шестнадцатилетнего паренька лет этак на восемь.

«Неужели он в нее влюблен?» — подумал Шубин, но решил не показывать виду, что он это понял.

— Ну, так что? — настойчиво поинтересовался он.

— Я знаю Ангелику, конечно, знаю, — взяв себя в руки, твердо ответил Анджей. — Она может нам помочь, я так думаю. А вот насчет пани Эвы я не знаю, — добавил он уже куда менее решительно. — Она ведь влюблена в пана Филипковского и не захочет… Ну, это я так думаю. Она может его предупредить насчет вас, — высказал он мысль, которую до этого обдумывал и сам Шубин.

— Значит, Ангелика могла бы нам помочь?

— Думаю, да. Она нам часто помогала, когда надо было проследить за кем-нибудь. И все рассказывала о том, что говорят в доме, когда во Львов тайно приезжал пан Филипковский. У него собирались командиры и часто обсуждали разные политические дела и военные операции, которые проводило АК.

— А ты, я смотрю, осведомлен не меньше, чем твой брат, — улыбнулся Шубин.

— Мы вместе с ним работаем, — гордо ответил Анджей. — У брата нет от меня секретов. Я умею хранить тайны и никогда не болтаю языком почем зря. Это я с вами так откровенен, потому что знаю, кто вы, — поспешно добавил он в оправдание тому, что разговорился с Глебом.

— Ну, хорошо. Тогда подскажи мне, удастся ли мне уговорить Ангелику добыть копию письма. Она умеет печатать на машинке?

— Нет, — покачал головой Анджей. — Она вообще почти неграмотная, — махнул он рукой. — Читает, и то с трудом, а уж про то, чтобы печатать на машинке, и говорить нечего.

— Но у пани есть пишущая машинка? — спросил Глеб.

— Есть. Она стоит в библиотеке.

Глеб ненадолго задумался, затем сказал:

— Тогда сделаем вот что. Тебе сейчас нужно будет вызвать Ангелику из дома. Сможешь это сделать?

— Запросто. Я уже так делал несколько раз, когда нужно было…

— Я понял, понял, — торопливо прервал его Шубин, взглянув на часы и определив, что до званого обеда осталось всего сорок минут. — Ты вызови ее не в сад, а пусть она выйдет за ограду, а еще лучше — пусть дойдет до поворота улицы. Там есть сквер. Мне надо с ней познакомиться и поговорить. Приведешь ее ко мне?

— Приведу, — кивнул Анджей, и они с Шубиным вместе дошли до того самого сквера, о котором и говорил Глеб.

Оставшись один, Шубин постарался продумать весь свой разговор со служанкой. Но предстоящая встреча и обед в доме пани Эвы было не единственным, что беспокоило его. Обстановка в городе с каждым часом становилась все напряженней. Самолеты пока еще не бомбили самый центр города, но на улицах по направлению к северо-западу становилось все больше и больше людей, которые стремились покинуть город. Среди гражданских лиц было немало и военных. Это были в основном солдаты, отставшие по каким-то причинам от своих частей или же служившие в полиции города. Из центра, в том числе и по улице Лещинского, ехали автомобили. Иногда проходили и танки, но их было немного.

Глеб видел, как из богатых домов, что стояли на улице Лещинского, выходили люди, нагруженные чемоданами и узлами, выезжали автомобили с вещами. И вся эта человеческая масса двигалась по направлению к Городоцкой или в сторону Яновской улиц, которые вели из города.

«По всей видимости, северо-западный и западный выходы из Львова пока что свободны, — думал Шубин. — А это значит, что наши войска еще не до конца окружили Львов».

Глеб снова мысленно вернулся к тем, кто сейчас в танках, самолетах, у пушек или просто пешим ходом с боями прорывался к городу. Вспомнил о танкистах Слюсаренко, о степенном и рассудительном Коломейце, о расторопном Коле Ревунце, о рыжеволосой Шуре Гороховой и подумал, что неплохо было бы сейчас оказаться рядом с ними и штурмовать город, как ему было привычней всего — в бою, с оружием в руках.

— Вот, я привел ее, — вывел Шубина из задумчивости голос Анджея.

Глеб поднял глаза и невольно улыбнулся. Рядом с подростком стояла Ангелика. Но теперь на ней не было белого передника и строгого форменного платья служанки на ней тоже не было. На ней была надета белая блузка и длинная, почти до пят, юбка. И оттого девушка выглядела еще моложе, и Глеб, если бы не знал, что она старше Анджея, сказал бы, что она его ровесница.

— Пан, говорите, что вы хотели. Я отпросилась буквально на минуту. Пани Эва будет сердиться, если я задержусь дольше, чем обещала… Ой, — вдруг воскликнула она. — А ведь я вас вчера с пани Эвой в саду видела. Вы с ней разговаривали. Я не ошиблась?

— Нет, Ангелика, все так, — стал серьезным Шубин и сразу же перешел к делу. — Вы сегодня на обед ждете гостя, — он чуть склонил голову, глядя в глаза девушке.

— Да, — она в недоумении посмотрела сначала на него, а потом на Анджея.

— Это я должен к вам прийти, — ответил на ее незаданный вопрос Шубин. — Пани Эва любезно пригласила меня в гости. Пригласила как некоего пана Яна Вальчака. Но я хотел поговорить с тобой не об этом. Ты ведь знаешь, вернее, догадываешься, кто я на самом деле?

— Судя по тому, что вы позвали меня через Анджея, то да, догадываюсь, — сдержанно улыбнулась Ангелика.

— Вот и умница. Тогда слушай меня внимательно. Как я понял, у пана Филипковского своя комната в доме?

— Да, и в мои обязанности входит прибирать в этих комнатах. У пани Эвы две служанки — я и Катаржина. Есть еще кухарка, но она никогда не выходит из кухни в комнаты. Есть еще садовник, он же сторож. Вернее, был до сегодняшнего дня. Пани Эва отпустила его по его просьбе, и сегодня он с семьей уедет из города. Кухарка тоже хочет уехать, но ее отпустят только вечером.

— Ты правильно меня поняла, Ангелика, — похвалил сметливую служанку Шубин. — Мне было очень важно узнать, кто останется в доме сегодня днем. Ну, и завтра тоже, — многозначительно посмотрел он на девушку.

— Пан Филипковский сегодня не будет ночевать в доме, — вдруг заявила служанка.

«Какая сообразительная девушка эта Ангелика, — мысленно улыбнулся Шубин. — Не зря Читрус выбрал именно ее в качестве своего осведомителя в доме пани Янишевской».

— Очень хорошо, — довольный сообщением, ответил Глеб. — И последний вопрос. Ты наверняка знаешь, где и что лежит в доме. Не скажешь ли ты, где держит свои бумаги и документы пан Филипковский? У себя в комнате?

— И в комнате, и в библиотеке, — уверенно сообщила девушка. — Я не очень грамотная, — смутившись, призналась она, — поэтому не могу сказать, что именно написано в этих бумагах и письмах, которые лежат в ящике письменного стола в библиотеке.

— А в комнате пана Филипковского какого-нибудь сейфа или что-то вроде потайного хранилища не имеется?

— Нет, в его комнате нет никакого сейфа. И вообще ничего такого в доме у нас нет. Пани Эва держит все свои самые важные документы у себя в спальне, в комоде. А пан Владислав — в основном в библиотеке, как я уже и сказала. Можно мне уже идти? — с беспокойством огляделась девушка.

— Беги, — разрешил Глеб и добавил: — Думаю, что мы сегодня с тобой еще увидимся.

Ангелика спешным шагом ушла.

— Эх, забыл спросить, на каком этаже находится библиотека, — вспомнил вдруг Шубин.

— На втором, — ответил Анджей.

Шубин немного подумал, потом спросил у подростка:

— Слушай, а ты не мог бы нарисовать план дома? Кто знает, получится ли у меня его осмотреть, когда я буду внутри, а мне обязательно надо знать, какие комнаты и где расположены.

— Запросто, — кивнул Анджей и, поискав что-то у себя под ногами, поднял с земли палочку.

— Смотрите, — начал он чертить палочкой на земле. — На первом этаже, когда входишь в дом, находится холл. Так пани Эва называет прихожую. Из холла ведут две двери и справа лестница, которая ведет на второй этаж. Вот тут. Одна дверь выводит в столовую и далее на кухню, а вторая — вот эта, напротив входной двери — в гостиную. Но из гостиной тоже есть дверь в столовую. Комната пани тоже на первом этаже, но в нее можно попасть только из гостиной. В остальные комнаты, которые на втором этаже, пройти можно только по лестнице. Для этого надо выйти обратно в холл. Есть еще одна дверь — в оранжерею и далее — на веранду, выходящую на задний двор сада. Но эта дверь на ночь закрывается. Как, впрочем, и входная дверь, — пояснял Анджей.

— Других дверей на улицу нет? Только две? — спросил Шубин.

— Да, есть еще одна дверь! Чуть не забыл про нее, — вспомнил подросток. — Дверь из кухни выходит на боковую часть дома, и там есть дорожка на задний двор. Через эту дверь обычно выносят мусор. А больше ею никак и не пользуются.

— А из кухни, как я правильно понял, если идти через столовую, то можно выйти в холл и к лестнице, что ведет на второй этаж?

— Да, — кивнул Анджей.

— А какие комнаты на втором этаже?

— Библиотека и две гостевые комнаты, — Анджей нарисовал расположение комнат и, постучав по одной из них палочкой, добавил: — Вот это комната пана Филипковского. А вот тут, — он указал палочкой на другой квадратик, — библиотека. Теперь все. Вроде ничего не забыл.

Глеб с минуту смотрел на рисунок, а потом стер его подошвой ботинка.

— Что ж, — сказал он. — По крайней мере, теперь у меня есть запасной вариант плана, как найти нужное нам письмо. Но я все-таки попробую вариант с пани Эвой. Женщины непредсказуемы в своих чувствах, и кто знает…