Договорившись с Анджеем, что они снова встретятся после того, как Глеб выйдет из дома Янишевской, Шубин не торопясь отправился к дому. Ровно в двенадцать ноль-ноль он нажал на кнопку звонка у двери.

Ему открыла вторая служанка — высокая, худая, смуглая и черноволосая женщина со строгим выражением лица. Она провела Шубина в гостиную, сказала ему, что пани Эва сейчас выйдет, и с достоинством английской королевы удалилась. Глеб не стал садиться на диван, а остался стоять. Ему, пока не пришла Янишевская, хотелось лучше осмотреться и понять характер хозяйки. Ведь, как известно, обстановка и интерьер дома многое могут рассказать о тех, кто живет в нем. К удивлению Шубина, гостиная была обставлена скромно и непритязательно. Хотя и с определенным вкусом.

«Похоже, что пани Эва не очень увлекается разными женскими штучками, потому что в гостиной мало безделушек. Да и пышных рюшей и милых сердцу кружавчиков, которые так близки многим мещанкам, я не наблюдаю. Судя по всему, Янишевская — особа строгих нравов и склонная к одиночеству. В доме у нее нет ни кошечек, ни собачек, ни попугайчиков, что говорило бы о том, что она тяготится своим незамужним положением. По всей видимости, женщину устраивает ее одинокая жизнь, и она чувствует себя вполне даже…»

Додумать Глеб не успел, так как в комнату быстрым шагом вошла пани Эва. Вышла она не из своей комнаты, как мог предположить Шубин, а из двери, которая вела в оранжерею. Щеки женщины были розовые, то ли от быстрой ходьбы, то ли от волнения, и выглядела она от этого моложаво и привлекательно для своего возраста.

— Ох, простите, пан Вальчак, что я заставила вас ждать! — воскликнула она, подходя к нему и протягивая обе руки для пожатия, как старому знакомому.

Шубин взял ее руки в свои и, наклонившись, поцеловал одну руку.

— Не стоит извиняться, пани Янишевская, — сказал он. — Ваше отсутствие не было долгим. Я осматривал вашу гостиную, и она мне понравилась.

— Правда? — Янишевская посмотрела на него с неподдельным удивлением. — Знаете, я никогда не умела окружать себя красивыми вещами. Мой отец всегда хотел иметь сына, но я была у него единственным ребенком, и ему пришлось смириться с тем, что я девочка. Но это не помешало ему воспитывать из меня аскета и альтруистку.

— Понимаю. Именно поэтому вы посвятили всю свою жизнь вашему брату пану Филипковскому? — спросил Шубин.

— А вы хитрец, — с улыбкой погрозила ему пальцем Янишевская. — Признайтесь, как вы узнали про это?

— Про что? — на лице Шубина появилось невинно-удивленное выражение, но тут же оно стало серьезным, и он сказал: — Я ведь говорил вам, что у меня вчера была деловая встреча с одним человеком? Я опоздал на нее и в свое оправдание рассказал ему, что познакомился с замечательной пани Янишевской. Он мне и рассказал кое-какие подробности о вас и о вашем брате.

Щеки Эвы вспыхнули, но она постаралась скрыть свое волнение и свои чувства.

— Я знаю этого пана? — спросила она.

— Не думаю. Во всяком случае, он не здешний, и все его сведения были лишь слухами, которые он услышал от других. Простите меня, если я был бестактен. Этими словами я просто хотел подчеркнуть, что оценил ваше бескорыстие и доброту, — изображая раскаяние, склонил голову Шубин. — Я слышал о пане Филипковском как о выдающемся польском командире, который выступает за сохранение целостности польских земель, — добавил он.

— Ах, если бы вы знали Владислава так же хорошо, как я! — вздохнула пани Эва. — Он удивительный человек! Но, знаете, мне не нравится его увлеченность политикой. Да. Хотя я и понимаю — если бы не его любовь к Польше, то он вряд ли добился бы такой признательности. Но я… Я люблю и уважаю брата совсем не за это. Не за его славу или за его устремления сделать Польшу великой и независимой. У него удивительный характер. Сильный, волевой, и в то же время Владислав невероятно справедливый и… Впрочем, вам, наверно, это неинтересно, — оборвала она себя на полуфразе. — Обед будет через пятнадцать минут. Пойдемте, я покажу вам мою оранжерею.

Оранжерея, или, скорее, большая застекленная веранда была полна самых разных экзотических растений и цветов. Некоторые из них — такие, например, как орхидеи, пальмы и лианы, — Глеб видел впервые.

— Я всегда думал, — сказал он, — что пальмы — это большие деревья. А тут они помещаются в кадке.

— Вы никогда не были за границей? — удивилась Янишевская.

— Я бывал с матерью на Черном море, когда был еще маленьким мальчиком. Потом как-то не пришлось. Всю жизнь так и прожил в Польше.

— Но в Варшаве во многих гостиницах прямо в вестибюле стоят пальмы, — улыбнулась она.

— Я обычно не хожу по гостиницам, — нашелся что ответить Глеб. — Но если и бывал там, то, наверное, я не обращал на это растение внимания.

Янишевская улыбнулась ему в ответ.

— Вы, мужчины, ничего, кроме своей работы и красивых женщин, просто не хотите видеть, — заметила она. — Говорю вам это на основании собственных жизненных наблюдений и с высоты прожитых мною лет, — рассмеялась она.

— О, вы не такая уж и старая, как хотите казаться, пани Янишевская, — улыбнулся ей в ответ Шубин. — Я не дал бы вам и сорока лет, — польстил он женщине.

Та снова с улыбкой погрозила ему и сказала:

— Не льстите мне. Я прекрасно знаю все ваши мужские приемы и штучки. По крайней мере, я старше вас, пан Ян, и знаю, когда вы, мужчины, бываете искренними, а когда нет.

— Но я… — развел руками Шубин.

— Идемте обедать, — прервала его Янишевская и, взяв под руку, повела в столовую.

Во время обеда пани Эва была любезна и много говорила, рассказывая не столько о себе, сколько о своем троюродном брате. Из чего Шубин сделал вывод, что все помыслы и вся жизнь Янишевской до сих пор строятся вокруг того, ее любимого брата Владислава.

Глеб пробовал перевести разговор на политику и на то, что не сегодня-завтра в город войдут советские войска, но пани Эва ответила:

— Что ж с того, что войдут? Они пойдут дальше — освобождать Польшу и Европу, я так понимаю. А во Львове останутся войска АК, которые будут контролировать город до конца войны. А затем Львов перейдет к Польскому государству.

— Вы так думаете? Думаете, что русские так просто отдадут этот город?

— Им придется это сделать, — безо всякого сомнения в голосе ответила Янишевская. — Мой брат заверил меня, что он уже позаботился о том, чтобы во главе города сразу после ухода немцев была установлена польская администрация. А он знает, что говорит и что делает. Ведь он является официальным представителем польского правительства в этой части наших земель.

— Откуда вы знаете, что он официальный представитель правительства Польши? — сделал удивленные глаза Шубин. — Правительство, насколько я знаю, сейчас в Лондоне, а не в Польше.

— И что? Какой же вы, пан Ян, наивный. Сразу видно, что вы, как и я, ничего не понимаете в политике.

— Вы себя недооцениваете, пани Эва, — любезно улыбнулся Глеб. — Да, признаюсь, — он поднял обе руки вверх, словно сдаваясь на милость пани, — я полный профан во всем, что не относится к работе моей мануфактуры. Но вы… Вы, как я вижу, отлично разбираетесь во всех политических моментах.

— Нет, что вы, пан Вальчак, — махнула пани Эва рукой. — Все, что я вам говорю, — это не мое личное мнение. У меня его нет по той же причине, что и у вас, — я не разбираюсь и не хочу разбираться в политической грязи. Все, что я вам говорю, — это мнение моего брата. Его слова и его мнение, — повторила она.

— И это значит, что он имеет связи с правительством Польши, — наклонил голову как бы в размышлениях Глеб.

— Конечно, — с достоинством кивнула Янишевская. — Он постоянно получает из Лондона письма с предписаниями и советами, как нужно поступить и сделать так, чтобы восстановить законное право поляков на переданные в свое время Белоруссии и Украине наши западные земли.

— Неужели? — на лице Шубина отобразилось удивление. — Как интересно. И что это за предписания, позвольте узнать? Если это действительно так, то это же просто замечательно!

— Я не знаю, что написано в этих письмах, — Янишевская наклонилась к Шубину и проговорила, понижая голос: — Это секретные донесения, и брат никогда не делится со мной подробностями. Да я и не спрашиваю о них, — выпрямилась она. — Меня не интересуют подробности, но я верю Владиславу на слово.

— Поэтому вы, пани Эва, так спокойны и не собираетесь уезжать из города, как это делают ваши соседи?

— Да, — кивнула Янишевская.

— И вы не боитесь бомбежки? — с удивлением поинтересовался Глеб.

— У меня в доме есть подвал, и я всегда могу спуститься туда. Там у меня уже все приготовлено на два дня проживания.

— Почему именно на два дня?

— Именно столько будут длиться бои за город, — уверенно ответила Янишевская. — Так сказал мне Владислав, а я…

— А вы верите ему, — кивнул Шубин.

— Вот именно. А вы, пан Вальчак, собираетесь покидать Львов?

— Нет, не думаю, — сказал Глеб. — В моем доме тоже есть бомбоубежище. Правда, наверное, не такое комфортное, как у вас…

— Хотите, я покажу вам свой дом? — вдруг предложила хозяйка, вставая.

— Не откажусь, пани Эва, — встал и Шубин.

Он никак не ожидал, что ему выпадет такая удача — самому осмотреть весь дом. Одно дело, когда тебе рисуют расположение комнат, а совсем другое — своими глазами увидеть, как устроены входы и выходы, где находятся окна, есть ли балконы и как располагается мебель.

«Если мне придется идти по дому в темноте, то я должен знать, где что стоит, — размышлял Шубин. — Библиотека и комната Филипковского — вот что меня больше всего интересует».

В свою комнату Янишевская, конечно же, его не повела.

— Вам будет неинтересно, — сказала она. — Комната старой девы — это не то, что нужно показывать молодому человеку, у которого вся жизнь впереди, — рассмеялась она и добавила заговорщицким тоном: — Вот если бы я была молодой, то обязательно бы приоткрыла перед вами тайну девичьей комнаты.

Шубин мысленно усмехнулся и подумал, не флиртует ли с ним пани Эва? Словно прочитав его мысли, она, грустно посмотрев на него, сказала:

— Как бы я хотела, чтобы у меня был такой сын, как вы, пан Ян. Признаюсь честно, вы сразу мне понравились. Обычно я никого у себя не принимаю, но сама не знаю почему, мне вдруг захотелось пообщаться с вами. Да, — она снова посмотрела на него пристально и серьезно, — наверное, это глупо с моей стороны, но я и вправду вдруг увидела в вас своего сына.

— Я очень благодарен пани за откровенность, — смутившись, пробормотал Шубин.

— Ничего, ничего, не смущайтесь, — улыбнулась она, похлопав Глеба по руке. — Идемте наверх. Я покажу вам свою библиотеку. Вернее, не свою, а моего отца и деда. Ведь именно они собирали ее когда-то.

Библиотека и в самом деле произвела на Шубина впечатление, который такое собрание книг видел только в общественных библиотеках. Он обошел высокие полки, на которых стояли вперемешку фолианты и книги в современных переплетах. Посредине комнаты располагался большой и массивный дубовый стол на резных ножках в виде львов и кресло под стать ему — такое же дубовое и массивное, обитое кожей и с подлокотниками в виде голов то ли драконов, то ли каких-то других мифических животных. На столе, как заметил Шубин, стояла и пишущая машинка. Старинного образца, но в довольно хорошем состоянии. В машинку был заправлен лист бумаги, а рядом лежали еще несколько листов.

«Словно специально для меня приготовили, — подумал Глеб. — Интересно, а письмо Филипковский тоже в ящике стола держит или мне надо будет искать его у него в комнате?

— Невероятно! — вслух воскликнул он, с восхищением осматривая полки с книгами.

— Впечатляет, не правда ли? — рассмеялась Янишевская. — Когда я была девочкой, то часто сидела тут по вечерам и читала или просто рассматривала иллюстрации в тех вон толстых старинных книгах, — рассказала она, указывая на книги. — Сейчас я редко бываю в этой комнате. А вот Владислав постоянно только и торчит тут, в библиотеке, когда приезжает из Варшавы.

— Я бы тоже не отказался посидеть тут хотя бы один денек, — признался Глеб.

Сказал, а сам подумал: «Или хотя бы одну ночь, чтобы найти и скопировать письмо».

— Как только все успокоится, обязательно приходите ко мне снова, и я, так и быть, разрешу вам полазить по этим полкам и стряхнуть с книг пыль, — с одобрением кивнула пани Янишевская. — Как я вас понимаю, — продолжила она с грустью. — Я и сама в вашем возрасте много читала и любила путешествовать.

— Да? — сделал вид, что заинтересован ее словами, Глеб. — И где вы бывали, пани Эва? — спросил он, а сам, отвернувшись от нее, подошел к окну, чтобы посмотреть расположение окон и прикинуть, сможет ли он попасть в дом не через двери, если те будут закрыты, а через окно.

Едва он подошел к окну, как вдруг раздался гул от множества приближающихся самолетов. Раздались взрывы, сначала далекие, а затем и совсем близкие. Стекла задребезжали, и Шубин спешно отошел от окна. Приблизившись к Янишевской, хотел ей что-то сказать, но в этот момент в библиотеку влетела служанка. Она громко и быстро заговорила:

— Пани Эва! Налет! Срочно спускайтесь в подвал! Ангелика и Марта уже спустились.

— Да-да, Катаржина. Я и без тебя вижу, что налет, — спокойно сказала Янишевская и, обращаясь к Шубину, добавила: — Идемте, пан Вальчак. Я не думаю, что это продлится долго, но все же в подвале будет безопаснее.

Но Янишевская ошиблась. Самолеты налетали волнами. Сначала приступала одна волна и, сбрасывая бомбы, уступала место второй, третьей… Прошел час, прежде чем все успокоилось и все вышли из подвала. Дом, к удивлению Шубина, не был разрушен, лишь осколками от снаряда выбило несколько окон на первом и втором этажах. Пострадали, хотя и незначительно, обе комнаты для гостей, библиотека, комната пани Эвы и оранжерея.

Больше всего Янишевскую расстроил хаос в оранжерее. Она с беспокойством обошла ее и, присев возле одной из поверженных на пол хризантем, запричитала над ней как над раненым ребенком.

— Не расстраивайтесь, пани Эва, — решил утешить женщину Шубин. — Пересадите ее в другой горшок, и она оживет.

— Ах, какой хаос! — сказала пани Эва, вставая и растерянно осматриваясь. — Я столько времени и сил отдала этим цветам, растениям… И посмотрите, что стало с моей оранжереей! — всплеснула она руками.

— Главное, что вы сами живы, — заметила Катаржина, сметая осколки стекла в кучу.

— Ах, если бы я могла забрать все эти растения с собой в подвал… — с сожалением ответила та. — Послушайте, пан Вальчак, я очень вас прошу — не уходите. Останьтесь на ночь в этом доме. Мой брат сейчас так занят своими политическими делами, что ему и дела нет до меня. А мне так не хочется оставаться в это тяжелое и страшное время одной, — растерянно и несколько неуверенная в том, что молодой человек согласится на ее предложение, проговорила Эва. — Да и ладно, если бы я была одна, но в доме кроме меня еще три женщины…

— Две, — поправила, перебив хозяйку, Катаржина. — Марта, как только закончился налет, сразу же убежала домой собирать вещи. Вы ведь сами отпустили ее.

— Ах, да, — вздохнула Янишевская. — Тем более, — повернулась она к Глебу. — Я и мои служанки нуждаемся в поддержке мужчины. Не оставите же вы трех женщин в такое тяжелое для них время одних?

— Я, право, даже не знаю, — решил разыграть растерянность Шубин, хотя в душе был рад такому повороту событий. — У меня с собой нет никаких вещей… Я не ношу с собой бритву, когда иду в гости к даме, — улыбнулся он.

— Ничего страшного. Наверняка в доме найдется не одна бритва, а целая дюжина. Владислав тоже терпеть не может ходить с небритым лицом, — улыбнулась ему в ответ Янишевская.

— Что ж, тогда я остаюсь, — ответил Глеб. — И даже готов помочь прибрать в доме весь этот хаос, — обвел он рукой оранжерею.

— Прекрасно, — обрадовалась хозяйка. — Тогда за дело, пан Ян.

Женщину словно подменили. Она вдруг из растерянной и испуганной девочки превратилась в деятельную и бесстрашную даму. Она уверенно начала отдавать приказания и сама, совершенно не гнушаясь работы, взялась за дело.

Последующие два часа все были заняты уборкой стекол и наведением порядка в доме. Разбитое окно в библиотеке решили заколотить фанерой, а остальные окна — старыми шторами, которые Ангелика принесла из чулана. В доме нашлись молоток и гвозди, и Глеб приколотил фанеру и ткань к рамам. Все это время, пока он помогал женщинам, Шубин размышлял, как бы ему уговорить пани Эву провести ночь в подвале.

«Если Янишевская будет ночевать не в своей комнате, то я спокойно смогу обшарить хоть весь дом в поисках письма, — думал он. — Хотя я не думаю, что Филипковский держит письмо еще где-то, кроме как в своей комнате или в библиотеке, но мне будет спокойней, если я не столкнусь с пани ночью в библиотеке, если ее вдруг одолеет бессонница».

Но Шубину несказанно везло. Вечером, когда все уже собирались идти спать, снова случился налет. И снова за окном гудели самолеты и падали бомбы. Хотя падали они пока что где-то вдалеке, но Катаржина, испуганно поглядывая на окна, заявила:

— Пани Эва, не кажется ли вам, что сегодняшнюю ночь нам следует провести в подвале? Мы с Ангеликой отнесем туда вашу постель.

— Но как же, Катаржина, — растерянно посмотрела Янишевская на Шубина. — Я буду в подвале, а пан Вальчак, наш гость, останется в доме… Ведь он тоже будет в опасности…

— Обо мне не беспокойтесь, пани Эва, — успокаивающе улыбнулся ей Глеб. — Я буду находиться на первом этаже и охранять дом от воришек. Наверняка в городе полно бесчестных людей, которые высматривают пустые особняки и забираются в них, чтобы поживиться.

— Но у вас нет оружия… — заметила Янишевская.

— Ничего страшного, — заметил Шубин. — Я возьму один из тех старинных револьверов, которые, как я заметил, висят на стене в комнате у вашего брата.

— Но они не стреляют, пан Вальчак! — рассмеялась Янишевская.

— Но ведь воры об этом не знают, — ответил Глеб.

Его ответ несколько успокоил хозяйку, и она согласилась ночевать в подвале.

«Отлично все складывается, — невольно улыбнулся Шубин своим мыслям. — Если я еще так же легко найду нужное письмо, то это будет просто подарок судьбы».

Налет на этот раз закончился, как ни странно, очень быстро, но полной тишины не наступило. Глеб отчетливо слышал, как стреляла артиллерия, разрывались снаряды, пущенные танками, слышалась практически не прекращающаяся автоматная и пулеметная стрельба. Наступление на город шло полным ходом.

Улучив момент, когда наступило короткое затишье, Шубин выскользнул из дома в сад. Ему надо было встретиться с Анджеем. Но как ни всматривался Глеб в темноту, увидеть подростка он не мог. Тогда он позвал его. Но к нему вышел не Анджей, а какой-то незнакомый поляк. Глеб наставил на него пистолет, но тот поднял руки вверх и, улыбнувшись, сказал на ломаном русском:

— Я цвой товарисцч. Я поменял Анджей.

Когда он подошел ближе, Глеб рассмотрел у него на рукаве красно-белую повязку и успокоился. Это был крепко сбитый парень лет двадцати пяти или чуть старше.

— Я Томаш, — представился он Шубину.

— Тебе удобней, если я буду говорить по-польски? — спросил Глеб, переходя на польский.

— Тек, лепай мовак по полска, — с готовностью ответил Томаш.

Поговорив с поляком, Шубин выяснил, что наступление проходит успешно, на окраинах Львова уже вовсю идут бои. Он также рассказал, что сегодня ночью город покинула оккупационная администрация и остававшиеся до сегодняшнего дня учреждения гестапо и полиции. Томаш также рассказал, что утром бойцы АК собираются атаковать отступающие немецкие части и помочь Красной армии прорвать оборону в некоторых районах города.

— Ты не знаешь, где сейчас комендант Филипковский? — спросил у него Шубин, желая хотя бы ориентировочно определить, где также находится Садовский.

— Был в штабе, потом ездил в поместье Голоско, потом… — Томаш задумался. — Потом не знаю, — сказал он, пожав плечами. — Много работы сейчас, — улыбнулся он.

— Хорошо. Тогда будь неподалеку. Ты мне можешь понадобиться, — предупредил его Глеб и ушел в дом.

Он закрыл входную дверь и сразу же поднялся на второй этаж.

«Так, начну с библиотеки, — решил он. — Обычно важные документы держат в кабинете. А библиотека пани Эвы в данном случае играет роль этого самого кабинета».

В комнате было темно из-за занавешенного плотными шторами окна. Гардины можно было бы при необходимости отодвинуть, но Глеб этого делать не стал. Он просто зажег керосиновую лампу, которую ему принесла Ангелика по указанию Янишевской, и с ней ходил по всему дому. Поставив лампу на письменный стол, он хотел открыть ящики стола, но они оказались запертыми. Взломать их так, чтобы не оставить следов, у Шубина тоже бы не получилось. Под рукой у него не было никаких подходящих для такого дела инструментов.

«Где-то неподалеку должен быть ключ, — подумалось ему. — Если только Филипковский не носит его на цепочке у себя на шее».

Обшарив поверхность стола и корзину для мусора, Глеб так ничего и не нашел. Он приподнимал даже печатную машинку в надежде, что ключ будет лежать под ней, но его там не оказалось.

«Да, было бы нежелательным, чтобы ключ оказался спрятанным в одном из томов, что стоят на полках, — с досадой подумал Шубин. — Тогда мне его тут и за месяц не найти».

Он немного подумал, снял лампу со стола и поставил ее на пол. Отодвинув кресло, присел и осмотрел столешницу снизу. Но и там ничего не увидел. Тогда он решил проверить кресло. И чуть не вскрикнул от радости, когда обнаружил, что один из резных подлокотников может приподниматься. Внутри была ниша, и в ней лежало то, что и было нужно Шубину, — ключ.

— Отлично, — не удержавшись, проговорил Глеб вполголоса. — Надеюсь, это тот самый ключ, что мне и нужен.

Но ключ оказался слишком мал и не подошел к замочной скважине в ящике стола. Шубин с досады выругался. Он замер, прислушиваясь не столько к тишине в доме и даже не к звукам далекой канонады, сколько к своему внутреннему голосу. И тот выдал ему подсказку. Глеб взял лампу и медленно прошел мимо всех полок в библиотеке, освещая книги, стоявшие на них, и обшаривая пространства над ними свободной рукой. Он даже поднимался по невысокой лестнице, чтобы осмотреть две верхние полки, и наконец нашел то, что искал, — шкатулку.

Шубин ухмыльнулся и, покачав в недоумении головой, вставил ключик в отверстие и повернул его. Крышка коробочки открылась, и заиграла музыка. В тишине дома она показалась Глебу такой громкой, что он испугался, что ее будет слышно даже в подвале. Он быстро вынул из музыкальной шкатулки ключ, который там лежал, и закрыл крышку. Музыка стихла.

Теперь оставалось только открыть ящик в столе и выяснить, лежит ли там нужное Шубину письмо. Но едва Глеб подошел к столу, как позади него послышался шорох. Вернее, даже не шорох, а едва слышный звук открываемой двери. Шубин резко обернулся, хотел скользнуть в сторону, в темноту, куда не доставал свет от лампы, но не успел. Дверь отворилась, и на пороге показался темный силуэт. Но это была не женская фигура, как мог ожидать Шубин, а мужская. Мужчина, не выходя в круг света, заговорил по-польски:

— Я не ошибся в вас, капитан Шубин.

Глеб узнал голос капитана Ярека Крупы и быстро сунул руки в карманы брюк. Одну, чтобы спрятать ключ из шкатулки, а вторую, чтобы вынуть пистолет.

— Не стоит этого делать! — предостерегающе заметил Крупа и шагнул к столу. — Покажите мне ваши руки! — приказал он.

Когда свет от лампы упал на него, Глеб увидел в руках Крупы оружие, направленное на него. Он вынул руки из карманов и показал их Крупе.

— Что вы тут ищите? — усмехнулся Крупа, кивком указывая на стол за спиной Шубина.

— Ничего, — ответил Глеб. — Просто маюсь от бессонницы и решил что-нибудь почитать. У пани Янишевской неплохая библиотека. Вы не находите? А что вас привело в этот дом? — Глеб чуть отодвинулся от стола, стараясь уйти в тень.

— Стойте на месте! — Дуло пистолета Крупы дернулось вверх и нацелилось в грудь Шубина. — Что меня привело? Будет правильнее сказать — кто, — усмехнулся он. — Вы, капитан Шубин. Вы ведь наверняка уже знаете, что я слежу за вами. Ваш сержант… Все время забываю его фамилию… Я знаю, что вы его уже спрашивали и обо мне в том числе и он рассказал вам все, что вы хотели узнать.

Глеб опустил голову, потом поднял ее и посмотрел прямо в глаза Крупе.

— Янина, — понимающе кивнул он. — Это она вам рассказала о Порошине и о моем разговоре с ним в квартире Червинского. Она ваш осведомитель. Я прав? — спросил Шубин.

Он замолчал, ожидая следующего вопроса, и тот прозвучал:

— Вы догадливы, капитан. Но и я не зря ем свой хлеб. Официально я помощник, то есть что-то вроде адъютанта при полковнике, прошу прощения, при генерале Филипковском. Но это для всех. На самом деле я его тайная полиция. Так, кажется, это звучит по-русски.

— Тайная полиция была до революции. Сейчас…

— Неважно, как это называется у вас в Советах — ВЧК, НКВД или еще как-то там, — раздраженно прервал Шубина Крупа. Он подошел к столу и быстрым и цепким взглядом оглядел поверхность стола.

«Хорошо, что я не успел найти то, что мне нужно», — подумал Глеб.

— Так что вы искали в столе? — взглянул на Шубина Крупа.

— Я пришел в библиотеку почитать, — с улыбкой ответил Шубин. — Я вижу, что вам известно, что я познакомился с пани Янишевской, — заметил он.

Глебу хотелось разговорить Крупу и узнать от него, много ли он знает о намерениях и планах Шубина, а значит, и о планах советского командования.

Поляк посмотрел на Глеба иронично и, усмехнувшись, промолчал.

«Да, этот Крупа, похоже, крепкий орешек. Оно и понятно. Филипковский не стал бы держать возле себя болванов. Но мне-то от этого не легче. Нужно что-то придумать. В доме он стрелять в меня не станет. Как он объяснит пани Янишевской наличие моего мертвого тела в ее доме? Разве что скажет, что я русский шпион. Но у нас сейчас с АК договор о военном сотрудничестве. А вот если я застрелю Крупу, то у меня найдутся весомые аргументы для оправдания», — размышлял Глеб.

— О чем вы задумались? — поинтересовался Крупа. — Как бы поудобнее мне соврать? Не стоит. Я догадываюсь, что вы искали в ящике стола, — кивнул он на шкатулку, стоявшую на столе возле печатной машинки. — Кстати, отойдите от стола, — приказал он и стволом пистолета указал, куда именно Глебу стоит отойти. Шубин подчинился, но встал так, чтобы одна его половина тела находилась в тени, вне видимости Крупы.

— Понимаете, какое дело, — продолжил говорить Крупа, не отводя пистолет от груди Шубина, — поляки не так глупы, как кажется русским. Я давно слежу не только за вами, но и за Кацпером Вроной.

Произнеся это имя, Крупа впился взглядом в лицо Глеба, пытаясь заметить на нем хотя бы тень страха или волнения. Но лицо Шубина оставалось бесстрастным. Правда, поляк и не догадывался, каких это усилий стоило Глебу, но факт, как говорится, был налицо. А вернее, на лице Шубина.

— Врона — это тот самый, который командует личной охраной Филипковского? — как можно спокойней и равнодушней спросил Глеб. — И что же вы о нем разузнали? Он готовил покушение на полковника Филипковского? Ах, простите, генерала Филипковского, как он сам себя называет. Ведь официального присвоения ему генеральского чина пока что не было?

— Не ерничайте, Шубин, — покачал головой Крупа. — Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю, ведь Врона — ваш шпион.

— Вот чего не знаю, того не знаю, — развел руками Глеб.

— Ну, хорошо, не хотите признаваться, и не надо, — махнул рукой, держащей пистолет, Крупа. — Я только хотел сказать, что я давно уже намекал коменданту Филипковскому, кто есть на самом деле его бывший садовник, но…

— Но он вам не верил, — усмехнулся Шубин. — У вас не было доказательств, — догадался он. — А без доказательств, на одних только подозрениях, далеко не уедешь. Тем более что семью Кацпера, польских евреев, прятала у себя в доме его сестра. Я так подозреваю, что пан Филипковский давно уже знает Врону и потому не хотел вас слушать.

— Да, — поморщился Крупа. — Еще его отец работал у семьи Филипковских садовником, а мать Кацпера была служанкой у матери Владислава.

— Вот видите, — иронично сказал Шубин. — Все семейство Врон предано Филипковским, а вы говорите, что Кацпер шпион. Кто же в такое поверит?

— Молчите уж, Шубин, — нахмурился Крупа. — Теперь-то у меня есть доказательства его вины перед всем польским народом, а не только перед Филипковским.

— Прямо так — и перед всем польским народом? — уточнил с усмешкой Глеб. — Думаю, вам не стоит говорить за весь польский народ. АК далеко не весь народ Польши. Да и в вашей организации наверняка есть люди, которые понимают истинную суть вещей…

— Не надо меня агитировать, — раздраженно прервал собеседника Крупа. — Нам пора уходить, — посмотрел он в окно.

За окном, как ни странно, было тихо. Тишина наступила так внезапно, что Глеб даже не обратил на это внимания. А может, он не заметил этого потому, что все: и нервы, и весь ум его — были сейчас напряжены и направлены только на одно — как выпутаться из создавшегося положения?

Пока он размышлял, выход нашелся сам собой — в кабинет вошла молодая служанка пани Эвы.

Когда открылась дверь, а Крупа явно не ожидал такого развития событий, он вздрогнул, но отступить от стола в тень не успел, чего нельзя было сказать о Шубине. Глеб в буквальном смысле растворился в темноте, скользнув ближе к книжным полкам и прижавшись к одной из них спиной.

Ангелика тоже не ожидала застать в библиотеке вместо пана Вальчака капитана Крупу и застыла в недоумении, глядя на него. Крупа, надо отдать ему должное, быстро опомнился, но момент был упущен. Посмотрев на то место, где стоял Шубин, он не увидел его. Тогда он тоже попытался отскочить в сторону, чтобы уйти со светового пятна в темноту, но тут раздался выстрел. Крупа упал, Ангелика вскрикнула и прижалась к закрытой двери, лихорадочно нашаривая ручку. Девушка явно собиралась выбежать в коридор и позвать на помощь. Шубин подбежал к ней, схватил за руку и громко, чтобы она узнала его голос в темноте, сказал:

— Ангелика, не уходи. Мне нужна твоя помощь.

Служанка, которая сначала, когда он схватил ее за руку, пыталась вырваться, теперь успокоилась, но все еще дышала тяжело и испуганно.

— Вы убили его, пан Вальчак. Убили Крупу, — произнесла она.

— Выслушай меня и успокойся. В подвале могли услышать выстрел, и сейчас сюда могут подняться пани Эва и Катаржина, — проговорил он быстро.

— Нет, они не услышат, — ответила девушка, успокаиваясь окончательно. — В подвале толстые стены и стальная дверь. Когда я выходила, я прикрыла ее.

Шубин облегченно выдохнул.

— Хорошая новость, — сказал он и потянул Ангелику к столу. — Тогда садись и слушай меня внимательно. Но погоди…

Глеб усадил служанку в кресло, а сам подошел к Крупе. Как он и думал — тот уже был мертв. Шубин не сомневался в своей меткости и проверил просто на всякий случай. Ему бы не хотелось стрелять второй раз, чтобы добить капитана, если бы тот вдруг оказался ранен.

— Ангелика, ты должна мне сейчас помочь, — снова обратился он к девушке. — Вернее, не совсем сейчас, а немного погодя, — поправился он. — Прежде я должен отыскать очень важное письмо, которое есть у пана Филипковского.

Он вручил Ангелике лампу и попросил ее отойти в сторону. Отодвинув кресло, Шубин открыл ящик стола и сразу же увидел в нем большой и толстый конверт. Вынув его, Шубин принялся изучать его, лихорадочно перебирая листы.

— Похоже, что это оно самое и есть, — пробормотал он. — Что ж, отлично. Послушай, Ангелика, ты не могла бы выйти из комнаты и посмотреть, не проснулись ли Катаржина и пани Эва. Мне надо кое-что напечатать на машинке…

И тут он вспомнил, что не спросил, как Ангелика очутилась в библиотеке.

— Послушай, ты ведь меня искала? Зачем?

— Ах, пан, — встрепенулась Ангелика, — я совсем забыла, зачем пришла. Так напугалась. Мне не спалось, и я решила узнать — может, пану хочется выпить кофе? Я могла бы приготовить. Тем более что меня об этом просила и пани Эва перед тем как лечь спать. Она мне так и сказала: «Ангелика, если вдруг пану Вальчаку захочется ночью выпить кофе или чаю, ты можешь ему принести».

— Откуда она знала, что ты не будешь спать? — прищурился Шубин.

— Она, она… — смущенно залепетала Ангелика, но потом все-таки призналась: — Она не знала, пан. Она не говорила мне этих слов. Это я сама придумала. Мне и вправду не спалось, — подняла она на Шубина испуганные глаза.

— Ну, хорошо. Если так, то можешь принести мне чай. Я не пью кофе по ночам, — улыбнулся Шубин.

Не станет же он признаваться служанке, что пробовал кофе только пару раз в жизни, да и то его вкус ему совсем не понравился.

Ангелика ушла, и Глеб решил срочно освоить печатную машинку. Ему приходилось несколько раз печатать, но это было давно, в далеком детстве, да и было больше баловством, чем серьезной работой. Теперь же ему предстояло не только сделать копию важного документа, но и напечатать его на польском языке, ведь перевод текста занял бы у него значительное время. Впрочем, от него такого героического поступка никто и не требовал. В Ставке советского командования был свой переводчик, который справится с этим намного лучше Шубина.

Сначала работа шла медленно, и Глеб заметно нервничал. За окном снова завыли сирены, послышался отдаленный гул канонады. Затишье кончилось. Шубин старался не отвлекаться от работы и сосредоточиться на точности формулировок в приказах польского правительства в изгнании. Из письма следовало, что Армия Крайова должна была проводить акцию под кодовым названием «Буря» независимо от Красной армии и не вступая в ее ряды, но сотрудничая, когда это было выгодно для поляков.

Это означало, что хотя Советы (так называли правительство СССР в письме) и являются союзниками в борьбе с фашистами, но союз этот временный и вынужденный. Польское правительство, считая, что политические цели руководства Советов враждебны для Польши, напрямую называло и их врагами и оккупантами, незаконно присвоившими исторические земли поляков.

В письме, как понял Шубин, давались подробные указания, как следует себя вести всем членам АК и как правильно им взаимодействовать с Красной армией, чтобы не поддаться на советскую агитацию и не встать на сторону Советов. Все проведенные членами и бойцами АК военные акции против немцев и само восстание на территории Белостока, в которую входили области Западной Украины и Западной Белоруссии, должны были показать Советам, что она была освобождена и взята под контроль Армией Крайовой.

В письме было много пунктов, и из всего этого Шубин узнал, что в истинные намерения польского правительства на самом деле входит не столько сотрудничество с советскими войсками, сколько скрытое ведение подпольной войны против советской власти. И эта подпольная деятельность должна перерасти в восстание, если вдруг русские не признают за Польшей право обладания землями Львовщины, Волыни и другими, входившими ранее в польскую Белостокскую территорию.

Он так увлекся перепечатыванием текста, что даже не заметил, как вошла Ангелика и принесла ему чай.

— Скоро светает, — заметила она. — У вас шторы закрыты, пан Вальчак, и вы совсем не замечаете время.

— Угу, — кивнул Шубин и продолжил перепечатывать документ.

— Послушайте, — тронула его за руку Ангелика. — Зачем вы переписываете столько много? Не проще ли будет забрать письмо и не проделывать столь сложную работу?

Шубин серьезно посмотрел на девушку.

— Если пан Филипковский увидит, что письма нет, то он сразу догадается, что его украли для передачи нашему командованию. А как только он поймет, что их операция провалилась, то он отдаст приказ всем командирам, которые участвуют в акции, уйти в подполье. Нам, вернее, нашим сотрудникам безопасности, потом будет сложно выявить и обезвредить всех, кто будет вести подрывную деятельность против советской власти, — откровенно признался он Ангелике, сам не понимая, почему он доверяет ей.

Девушка кивнула, ничего не сказала и отошла от него. Немного постояв за его спиной, она спросила:

— А что мы будем делать с телом Крупы? Вам следует придумать, что говорить пани Эве.

— На этот счет не беспокойся, — не отрываясь от печатания, ответил Шубин. — Я сейчас закончу писать и скажу тебе, как мы с тобой станем объяснять появление в доме мертвого тела.

Еще минут тридцать Глеб печатал, а затем, вытерев пот со лба, сказал:

— Ну, вроде все. Теперь нам остается только навести порядок на столе и решить вопрос с телом.

Шубин сунул письмо в конверт и убрал его обратно в стол, стараясь положить его так, как оно и лежало, когда он его обнаружил. Ключи он также водворил на место. В машинку заправил лист бумаги и задумался.

— Ангелика, у вас в доме есть еще бумага для машинки? — спросил он.

— Да, пани держит ее в комоде в своей комнате. Она иногда пишет письма родным в Варшаву. Бумагу сегодня нигде не найдешь, и она старается ее экономить. Она может заметить, что ее стало меньше, — сказала служанка.

— Принеси мне… — Глеб подсчитал, сколько он потратил листов бумаги для перепечатки письма, и назвал Ангелике нужное количество. — И не переживай за какие-то там бумажки. Скоро пани Эве будет не до писем родственникам, — добавил он, устало улыбнувшись.

Служанка ушла, а Глеб подошел к телу Крупы и, задумчиво глядя на него, сказал:

— Все складывается не в вашу пользу, капитан Крупа. Теперь очередь за полковником Червинским и паном комендантом округа Филипковским, как я понимаю. Но с ними уже будут разбираться в НКВД.

Вернулась Ангелика и принесла бумагу. Шубин положил ее на стол точно в такую же аккуратную стопочку возле печатной машинки и удовлетворенно кивнул.

— Вот теперь можно поговорить, Ангелика.