Вечером за Садовским приехал автомобиль и куда-то увез его и Роженека. Как понял Шубин из пары фраз, брошенных подполковником на ходу, их повезли знакомиться с командирами частей, задействованных в восстании на территории Львова. Но ночью привезут обратно.

«Похоже, что поход на улицу Кохановского сегодня отменяется», — пробормотал себе под нос Шубин.

Занять себя сейчас, кроме как размышлениями, было нечем. Энтин и Порошин сидели на кухне и общались, как могли, со служанками. Порошин, то ли выполняя свое задание, то ли поняв, что Энтин за ним следит, не пытался пока что никуда уйти. Он подшучивал и посмеивался над старшиной, который симпатизировал суровой Магде. Энтин оставался спокойным. Этого сорокадвухлетнего тверского мужика, как давно уже заметил Шубин, вообще было сложно вывести из равновесия.

Какое-то время после ухода Садовского Глеб сидел в гостиной и пытался читать газету, которую оставил на столе подполковник. Газета была на украинском языке, что говорило о том, что немцы позволяли лояльным к ним украинским националистам печатать свое издание. Чтение было скучным, и его потянуло в сон. Заглянув на кухню, он увидел, что служанки и Энтин с Порошиным играют в лото, и не стал им мешать. Он пошел в свою комнату и, сняв пиджак и брюки, чтобы не помять их, улегся на кровать.

Но отдохнуть ему не дали, в комнату постучали.

— Войдите, — ответил Глеб, думая, что пришел Энтин, но это оказалась Магда.

— До пана прцизли, — торжественно объявила она и впустила в комнату Лагутенка.

От неожиданности Шубин даже подскочил.

— Эдуард? Откуда ты тут?

Тот рассмеялся и шагнул навстречу командиру.

— Привели ребята из подполья, — сказал он. — Кто-то им, видать, команду дал. Подошли ко мне и манят за собой. Я сначала и не понял, что от меня хотят, а потом с трудом разобрал, что они меня к вам хотят отвести. Я ненадолго, — выглянул он в окно и махнул кому-то рукой. — Меня ждут, чтобы отвести обратно.

— Садись, рассказывай, — потянул его за рукав Шубин. — Может, ты есть хочешь? Так я Магде скажу.

— Нет, не хочу. Нас хорошо накормили, — ответил Лагутенок.

— Как там наши ребята? — нетерпеливо прервал капитана Глеб.

— Нормально. Приняли поляки нас хорошо. В основном это обычные парни и мужики, есть и женщины, девушки. Много среди подпольщиков рабочих и крестьян. Они к нам хорошо относятся. Но есть и такие, которые нос от нашего брата воротят. Насколько я успел разобраться, среди аковцев есть люди, поддерживающие самые разные партии. Есть социалисты, а есть и всякие националисты и демократы. В общем, надо смотреть, кто есть кто.

— Ага. Вот и смотрите, — кивнул Шубин. — Я так понимаю, вам именно это задание и было дано — выявить всех лояльных к советской власти поляков и перетянуть их потом на свою сторону. Так?

— Примерно так, — согласился Лагутенок.

— А вообще много их, подпольщиков, во Львове?

— Точно этого мы еще не выяснили. Времени мало было. Надо ведь сначала в доверие войти к полякам, разговорить их. А как разговоришь, если не все наши ребята польский язык понимают? Приходится, что называется, на ходу обучаться. Но вопросов нам поляки задают много и разных. В основном, как мы жили до войны и о концепции ленинизма тоже. Мы, как можем, объясняем.

— Вы там поаккуратнее с разговорами, — предупредил Шубин. — Поляки, как ты сам говоришь, разные бывают. Среди них наверняка есть такие, которые советскую власть ненавидят. Ты ребятам передай, чтобы оглядывались почаще, когда с кем-нибудь из интересующихся беседуют. И вообще, на днях, когда наступление начнется, ухо востро держите. Чтобы в спину пулю не получить.

— Думаете, что и такое может быть?

— Может, — убежденно сказал Глеб.

— Передам Маринину и остальным.

Лагутенок замолчал, осматривая комнату.

— Прилично вас тут устроили. А мы пока что в подвале больше сидим. Но разговоры ходят, что сидеть совсем уже недолго осталось.

— Недолго, — подтвердил Шубин, но в подробности вдаваться не стал.

— Ладно, пойду я, — Лагутенок встал. — Ночью пока еще действует комендантский час и улицы патрулируются. Не немцами, украинскими националистами из «Галичины». Их тут не так уж и много осталось, но, говорят — лютуют напоследок. Стреляют без предупреждения в каждого, кого увидят в ночное время на улице.

— Ладно, иди, — Шубин встал проводить Лагутенка до выхода.

— Чуть не забыл, — остановился тот и, сунув руку за пазуху, вынул сложенную вчетверо бумагу. — Это карта Львова. Велели передать вам. У вас ведь карты нет, а по городу-то наверняка придется передвигаться. Потрепанная малость, но другой было не достать.

— Спасибо, — поблагодарил Глеб. — Прямо сейчас и сяду изучать.

Что он и сделал, когда проводил Лагутенка. Память у Шубина была не просто хорошая, а отменная. Фотографическая, можно сказать, память. Поэтому все улицы Львова, хотя их и было немало, он запомнил быстро. Было уже далеко за полночь, и глаза, как бы он того не хотел, но начали слипаться. Глеб так и не дождался возвращения Садовского — уснул прямо за столом, положив голову на руки.

Утром его разбудил стук в дверь. Глеб открыл глаза и с удивлением понял, что он лежит на кровати. Как он лег, он не помнил.

— Войдите, — сказал он, садясь.

Вошла Магда и принесла ему воды для умывания.

— Пана чека на снедане.

— Дзенки, Магда. Зараз зийду.

За столом уже сидел Садовский и неторопливо пил чай.

— Выспался? — спросил он.

— Вполне, — ответил Шубин и сел на соседний стул.

Магда принесла еще один чайник и налила ему чай. На столе стояла маленькая корзинка со свежим хлебом, молочник, масло. Глеб подавил в себе соблазн намазать хлеб маслом и спросил у Садовского:

— Как прошла вчера встреча? Я так вас и не дождался. Уснул.

— Да, я заходил в твою комнату и даже уговорил тебя перелечь на кровать, — улыбнулся подполковник.

— Совершенно не помню, — смутился Глеб.

— Все мы устали, — заметил Садовский. — А насчет встречи… Мне кажется, я знаю, почему Крупа не очень хотел, чтобы мы все попали в город, и не спешил нас провести в Львов именно вчера.

— Почему?

— Дело в том, что среди многих командиров АК, как мне удалось выяснить, есть такие, которые поддерживают правомерность присоединения львовских земель к Украинской республике. Это в основе своей командиры, которые входят в прокоммунистическую и демократическую организации. Опасения Крупы, а значит, и Червинского с Филипковским понятны. Они боятся, что после захода наших войск во Львов большинство членов АК перейдут на нашу сторону и не захотят создавать у нас в тылу антисоветское подполье.

Глеб кивнул, соглашаясь с такими выводами.

— Вас возили на улицу Кохановского? — поинтересовался он.

— Да. Там у АК находится штаб-квартира. Но как ты догадался? Ах да, — вдруг понял он. — Лагутенок. Его все-таки привели к тебе?

— Да. Это ведь вы просили отвезти его ко мне?

— Да, я попросил через Роженека, и он договорился, чтобы капитана сводили к тебе, а не наоборот.

— Лагутенок подтверждает ваши слова по поводу настроений среди простых бойцов АК. Многие сочувствуют нам и готовы к сотрудничеству. Хотя есть и те, кто сомневается, и те, кто настроен против. Впрочем, он сказал, что они будут еще работать, беседовать, объяснять, что к чему.

— Правильно, объяснять людям надо, — согласился Садовский.

— Когда встреча с Филипковским? — спросил Глеб, допивая чай и ставя чашку на блюдце.

— Червинский обещал прислать за нами машину через… — он посмотрел на настенные часы. — Через сорок минут. Я видел у тебя на столе карту города. Ты хорошо ее изучил?

— Да, я запомнил расположение улиц.

— Хорошо. Значит, сможешь без проблем ориентироваться в городе, — подполковник посмотрел на Шубина.

— Да, смогу, — твердо заверил Садовского Глеб.

— Тогда я спокоен. После встречи с Филипковским мы с тобой будем видеться редко. Может быть, даже реже, чем мне и тебе хотелось бы. Принимать решения будешь самостоятельно. Для связи со мной можешь использовать Лагутенка или передавать послания через… Как зовут этого разведчика, который приходил к тебе в комнату?

— Виталий Энтин, — подсказал Глеб.

— Вот через него ты тоже можешь передавать сообщения, но только в том случае, если сам будешь в затруднении или в сомнении. Понятно?

Глеб кивнул, и Садовский продолжил:

— Крайний срок, когда ты должен будешь раздобыть копию письма — утро двадцать четвертого числа. То есть через двое суток.

— Я это уже понял, — с готовностью ответил Шубин и спросил: — Как вы думаете, много в АК поляков?

— По сведениям нашей агентуры, в активную часть АК входит несколько тысяч человек. Но сюда нужно включить еще резерв и народное ополчение, которое будет задействовано как раз во время восстания. Выходит, около нескольких сотен тысяч человек. Но это если брать по всей Польше.

— И что, у всех есть оружие? — удивился Шубин. — Где же они его столько набрали?

— Я задавал вопрос командирам, хватает ли им оружия, чтобы начать восстание, — несколько задумчиво ответил Садовский. — И мне ответили так — оружие есть, но не у всех. Будут добывать по ходу военных действий. Одни-то они, конечно, восстание не потянули бы. Потому и ждут, когда наши части подойдут как можно ближе к Львову, чтобы скоординировать действия и вместе начать атаковать отходящие части оккупантов. Впрочем, под началом Червинского во время восстания во Львове будет задействована 5-я дивизия пехоты, 14-й уланский полк и несколько отрядов добровольцев. На окраинах города, как мне сообщили, будут задействованы несколько партизанских соединений. В общем и целом впечатляюще, — приподнял брови и покивал Садовский.

В гостиную вошла Янина и, сделав книксен, объявила, что прибыла машина пана Червинского.

— Ага, это за нами, — поднялся Садовский. — Давайте собираться.

Глеб поднялся к себе в комнату и надел костюм, который ему был выдан вчера. В комнату заглянул Энтин.

— Готовы, товарищ капитан?

— Да, идем, Виталий. Кстати, а где Порошин?

— Порошин? — недоуменно посмотрел на него Энтин. — А вы разве не отправили его в город к капитану Лагутенку? Он сказал…

— Так… Рассказывай, что он там тебе наговорил. — Глеб быстрым шагом вышел из комнаты и направился к лестнице. Энтин поспешил за ним. — Я ведь сказал тебе, чтобы ты глаз с него не спускал.

— Минут двадцать назад к нему подошла Янина и что-то тихо сказала. Что именно, я не расслышал. Он вышел, потом вернулся с какой-то бумажкой — то ли запиской, то ли письмом в руках — и сказал мне, что вы отправляете его в город к капитану Лагутенку с сообщением. Я удивился, но он сказал, что это приказ… Я и переспрашивать у вас не стал, думал, что так и надо…

— Угу, проспали мы его, значит, — констатировал Шубин и покосился на Энтина, лицо которого выражало полную растерянность и недоумение. — Лагутенок вчера вечером ко мне сам приходил. Ладно, Виталий, не расстраивайся. Никуда далеко Порошин не денется из города. Посмотрим, что будет дальше. А ты пока оставайся и жди его в квартире. Вдруг он появится.

Но когда сели в автомобиль, который должен был везти их в штаб АК на Кохановскую, он все-таки сказал о побеге Порошина Садовскому. Наклонился к самому его уху, чтобы не слышал шофер, и прошептал:

— Порошин сбежал, но я думаю, что из города он не уйдет, и мы его еще увидим.

— Не нравится мне это, — нахмурившись, так же тихо ответил ему Садовский. — Да что уж теперь.

Он наклонился к Роженеку, который сидел рядом с шофером Червинского, и стал что-то быстро говорить ему по-польски. Вацлав внимательно слушал его и лишь изредка кивал.

— Вацлав позаботится о том, чтобы найти беглеца, — прошептал Садовский Шубину после того, как переговорил с Роженеком.

Штаб восстания находился в доме номер двадцать три по улице Кохановского. Немцев в этом районе уже не наблюдалось, зато попадались поляки в военной форме и гражданские с бело-красными повязками на рукавах, что говорило об их принадлежности к польскому правительству. Флагов пока что не вывешивали, но оно и понятно, в городе все еще оставались некоторые части немецкой полиции, гестапо и охрана из оккупационной администрации дистрикта «Галиция». И хотя немцам сейчас было не до подавления волны восстания, которую готовили поляки, они все еще могли помешать встрече Филипковского с представителем Генерального штаба Красной армии. В городе стояли части танковой армии вермахта и стрелковые дивизии, которые должны были прикрывать отход основных частей.

Полковник, или, как он сам себя позиционировал, генерал Владислав Филипковский, сделал в свое время неплохую карьеру. Из простого командира орудия в 1914 году он постепенно к 1939 году вырос до командира 1-й пехотной дивизии Легионов. Во время боя в районе Момот он был взят в плен советской 14‑й кавалерийской дивизией и отправлен в советский лагерь во Львове. Бежав оттуда в сороковом году в Варшаву, примкнул к антифашистскому подполью и был назначен сначала инспектором штаба АК во Львове, а затем и командующим АК по Львовской области. Все эти сведения о Филипковском Шубину рассказал Роженек, когда они в ожидании прибытия коменданта находились в штабе.

Сам так называемый генерал был внешности непримечательной, но по глазам и по его лицу было видно, что это человек волевой и сильный. Глядя на него, Шубин вдруг подумал о превратностях человеческих судеб. Ведь сложись история по-иному — не начнись Первая мировая война, — и кем бы тогда стал сын помещика, который окончил юридический факультет и учился на машиностроительном факультете львовского политехнического института?

Кроме Садовского и Червинского, которого Глеб уже знал, в штабе присутствовали и незнакомые ему люди в форме командиров польской армии. Судя по знакам различия и погонам, среди них был один майор, два капитана и несколько поручиков и подпоручиков. С комендантом области прибыли еще несколько офицеров, и Глеб, глядя на них, пытался угадать, есть ли среди них тот самый агент Читрус, с которым он должен будет с сегодняшнего дня держать связь. Глеб украдкой глянул на Садовского, но тот не смотрел на него, поглощенный встречей с Филипковским.

«Может, его и нет тут вовсе, а он, как и положено бойцу охраны коменданта, стоит где-нибудь на улице или возле дверей», — думал Глеб. Оглянувшись, он не смог никого разглядеть у входа, так плотно стояли вокруг него и Садовского военные из львовского отделения АК.

Знакомство Филипковского с Садовским и Шубиным прошло быстро, по-деловому. Сразу же приступили к делу — комендант завел разговор о своих полномочиях и претензиях польского правительства на львовские земли. Садовский не возражал и только внимательно слушал разглагольствования полковника о мощи польской армии, созданной в тылу врага и подчинявшейся польскому правительству в изгнании.

— Если бы не диверсии и акции, которые мы проводили в течение почти девяти месяцев, — говорил Филипковский, а Шубин едва успевал переводить за ним мысленно на русский язык, — то войска Красной армии не смогли бы продвинуться сейчас так далеко и понесли бы большие потери.

Он сделал многозначительную паузу и горделиво посмотрел на Садовского. Тот с серьезным видом кивнул и ответил. Шубин перевел его ответ примерно так:

— Да, мы признаем тот вклад, который внесла Армия Крайова в разгром немецких оккупантов. Наше командование благодарно польским партизанам и польским формированиям за неоценимую помощь. Мы считаем, что дальнейшее сотрудничество с вами будет столь же значимым для приближения освобождения от фашистов не только Львовской области, но и Польши.

Последние слова Садовского явно не очень понравились Филипковскому, и он поджал губы, но промолчал, переведя беседу в несколько иное русло.

— Давайте поговорим о том, что должно произойти в ближайшем будущем, — о восстании, — сказал он. — А то получается, что мы еще не забросили сети, а уже делим улов, — улыбнулся он своей шутке.

Следом за ним заулыбались и остальные поляки. Садовский тоже из вежливости улыбнулся. Начались обсуждения предстоящей операции по освобождению Львова. Филипковский объяснял Садовскому, как будет проходить восстание, сколько людей будет задействовано, хвалился тем, что у них уже все подготовлено, чтобы оперативно раздать оружие добровольцам, которые примут участие в очистке города от украинских националистов и немцев. Шубин слушал речь польского полковника в половину уха, его сейчас куда больше интересовали не детали предстоящих боев за город, а где находится Порошин.

«И Крупы нет среди прибывших с Филипковским, — заметил он. — Поляки явно что-то затевают. Но что? Могли ли они каким-то образом узнать о том, что мы захотим достать письмо-инструкцию по проведению «Бури»? Если да, то будут следить за всеми, кто прибыл с Садовским, а значит, и за мной. Возможно, что и Порошин сбежал только потому, чтобы ему было удобнее присматривать за мной. А сделать это, пока Энтин следит за ним, было сложно. Но тогда получается, что Порошин неплохо ориентируется во Львове…»

И тут, словно в ответ на его размышления, он почувствовал на спине чей-то пристальный взгляд.

«Оглянуться или сделать вид, будто я не чувствую, что на меня смотрят? Может, это Крупа появился и теперь сверлит меня взглядом?» — подумал Глеб и все же оглянулся. На него и вправду смотрели. Но это был не Крупа. Среди польских командиров, которые пришли на встречу с Филипковским, стоял человек в обычной гражданской одежде. Это был молодой мужчина лет тридцати, черноволосый и черноглазый, с явно выраженными еврейскими чертами лица. Он не стал отводить взгляд от Шубина, когда тот посмотрел на него, и продолжал смотреть в упор. Встретившись с Глебом глазами, он кивнул ему и улыбнулся. А потом неожиданно для Глеба подмигнул.

Сначала Шубин подумал, что все это ему привиделось. Казалось бы, к чему какому-то незнакомому мужчине подмигивать Глебу? Поначалу он даже подумал, что это был только обман зрения, но человек снова кивнул ему, не отрывая от него взгляда.

— Это и есть Читрус, — услышал вдруг Шубин у себя над ухом шепот Садовского, который сидел с ним рядом. Оказывается, он решил посмотреть, на кого оглядывается Шубин, и узнал агента.

Шубин кивнул Кацперу Вроне, давая ему понять, что ему сообщили о том, кто он.

Вскоре после этого общая часть встречи закончилась, и командиры стали расходиться. Вечером, по словам Филипковского, каждому из них вручат приказ о начале восстания и инструкции, где и в какое время их подразделения должны будут начать действовать. В штабе оставались только Садовский с Шубиным и Роженеком да Филипковский с Червинским и еще двумя военными, которые должны были уже более подробно обсудить нюансы начала восстания.

— Капитан, вы можете быть свободны, — отпустил его Садовский.

Подполковник впервые заговорил с Шубиным по-русски при поляках, и это должно было сказать Филипковскому, что он, Садовский, не просто поляк, которого выбрали для переговоров с АК, а поляк, который представляет Генеральный штаб Красной армии и привержен советской власти.

Шубин вышел из квартиры. На ступенях лестницы, что вела вниз, к выходу, сидел какой-то паренек лет шестнадцати, одетый в светло-голубую рубаху и черную кепку. Он встал, когда Шубин подошел, чтобы спуститься, и сказал:

— Доводка, чодцс за мна.

Сказал и, не оглядываясь, быстро стал спускаться. На улице паренек все так же, не оглядываясь и держа руки в карманах, поспешно зашагал по улице. Глеб, чуть помешкав и оглядевшись по сторонам, отправился за ним.

Они свернули несколько раз в какие-то проулки и очутились на другой улице. Парнишка пошел вдоль дороги. Но через несколько метров остановился возле усатого чистильщика сапог — дядьки лет пятидесяти или даже старше. Тот встал, огляделся и, уступив место пареньку, кивнул Глебу, приглашая его следовать за собой.

Пройдя метров двести, дядька неожиданно свернул в какой-то подъезд, и тотчас же из дверей вышла девушка в легком ситцевом платье и в шляпке. Она с улыбкой посмотрела на Глеба и, когда тот подошел ближе, не церемонясь, взяла его под руку.

— Пан не должен си разцгладык, — сказала она, продолжая улыбаться Глебу и ведя его под руку дальше по улице.

Теперь они шли уже не торопясь, сворачивая то вправо, то влево, и девушка делала вид, что разглядывает витрины редких магазинов, которые встречались им по пути. Мимо них пару раз прошли быстрым шагом обычные горожане, а один раз, обогнав их, пробежал какой-то мужчина в пиджаке и котелке. Он оглянулся, удивленно посмотрел на неторопливо идущую парочку и что-то крикнул. Что именно — Глеб не разобрал. Спутница его тоже что-то крикнула в ответ и рассмеялась.

— Вон кацзал, ще взорвцлы магацин з джакас броние йюлисе Заленей.

— Взорвали склад с оружием на улице Зеленой? — переспросил Глеб, чтобы понять, правильно ли он понял слова девушки. — Кто?

Та пожала плечами и, оглянувшись, сказала:

— Пордзиме.

— Подполье, — кивнул Глеб.

Ну, конечно же, кто же еще. Он мог бы и не спрашивать.

— Куда мы идем? — поинтересовался он, но, когда девушка посмотрела на него вопросительно, понял свою оплошность и спросил уже по-польски: — Докад идсцеми?

Девушка вместо ответа свернула в проулок, отцепившись от руки Шубина, послала ему воздушный поцелуй, рассмеялась и убежала куда-то в глубину двора, в котором они очутились. Шубин с недоумением смотрел ей вслед до тех пор, пока она не вбежала в один из подъездов и не скрылась с глаз. Глеб глядел на подъезд, ожидая, что оттуда кто-нибудь выйдет, но никто не выходил. Шубин поднял голову и осмотрелся, глядя на окна трех домов, которые его окружали. Во дворе было тихо, и только с улицы до него донесся шум проезжавшего мимо автомобиля. Машина проехала, и снова наступила тишина.

«Интересные дела, — подумал Глеб. — И что я должен делать дальше?»

И тут одно из окон в доме слева отворилось, и в него выглянула толстая темноволосая женщина. Она осмотрела двор скучающим взглядом, а потом, увидев Шубина, поманила его. Едва он открыл рот, чтобы спросить у нее, что это за улица, так как не увидел, когда они шли, таблички на доме, но женщина приложила палец к губам и, указав на подъезд, в который он должен был войти, скрылась. Глеб постоял с минуту и, решившись, шагнул в прохладную темноту подъезда. Его тотчас же кто-то схватил за рукав и потянул наверх. К удивлению Шубина, они поднялись не на второй этаж, где находилась квартира, из окна которой выглядывала полная дама, а выше — на четвертый.

Оказалось, что за руку Шубина тянула девочка лет четырнадцати или пятнадцати. Она молча указала Глебу на дверь одной из квартир и тотчас же сбежала вниз по лестнице. Шубин толкнул дверь, и она со скрипом отворилась. Из квартиры потянуло сквозняком, и, едва Глеб вошел в коридор, дверь захлопнулась. Но закрылась она не сама, за ней стоял человек.

Сначала Глеб его не разглядел — в коридоре царил полумрак. Но тут человек вышел на свет, и Шубин узнал в нем Читруса.

— Входыте, — пригласил он. Говорил он почти чисто, но акцент все же присутствовал. — Вы капытан Шубын, — не спросил, а твердо сказал он.

— А вы Кацпер Врона, — в тон ему отозвался Глеб.

Без тени улыбки, как это было, когда Читрус кивал ему в штаб-квартире, Врона сказал:

— Давайте я зраз введу вас в курц дела. Кажу зраз. Писмо, которы нас представляе интерец, комендант возцит собой. Он будет ознакомлять с его содерцаньем пана Червинсцкого и других доводка командыров. Но это после встретцы с полковником Садовсцки. Сразу кажу, я не моц забрат письцмо. Но ест человек, женсцчина, она может. Это хозяйка квартиры, где остановилсця комендант Филипковсцки.

— Она его любовница? — поинтересовался Шубин.

Врона покачал головой

— Нет, сесцтра.

— Думаете, она согласится предать брата?

— Не брацта, — снова покачал головой Кацпер. — Его идея. Ей не нравитсца, что он много заниметца политичей. Считаец, что это его погубитц. Я знаю, что она не любитц политичский взгляд брата. Вона из помешчиц и ей близже собственничестцкий взгляд на вешчи. Она за то, штобы вернуц Львов в Польцку, но любитц брацта. Она троюродный сесцтра, — пояснил он.

— Ясно, — коротко ответил Глеб.

Он уже понял, что ему нужно будет сыграть именно на этих чувствах женщины к Филипковскому и уговорить ее принести ему хотя бы копию правительственного письма. Вряд ли Филипковский, зная нелюбовь сестры к политическим играм, станет рассказывать содержание этого письма. Да и она сама наверняка не будет слишком интересоваться, что написано в этом письме.

— Как мне познакомиться с…

— Эва. Ее зовутц Эва Янишевская. Вона старшче Филипковского на три годца. Стара дева, но весма интерецна пани. Не дурна, если говориц о внешносци. Она часцто по весчрам прогуливаетца в парк возле дом. Особняк на Лещинцского двадцат чецтыре. Я можу вас провестци.

— Не надо, я сам найду, — заверил Кацпера Глеб.

Врона не стал возражать и только добавил:

— О безопасносцт не беспокойце. Мои ребятца будутц следитц, чтобы вам не мешал никтцо.

— Хотелось бы, — кивнул Глеб.

— И есче… Эва любит цоколад и лильии, — наконец-то улыбнулся Кацпер.

— Вы были у нее садовником? — спросил Глеб.

Врона кивнул.

— И у Эва тоцдже. Она добра пани, но как это… несчастцливе милоск.

— Несчастная любовь, — понял Глеб. — Она и вправду так любит Филипковского?

— Да, отцен.

— Ну, хорошо. Есть еще что-то, что я должен знать?

Врона покачал головой.

— Это всце, чем я могу помошчь. Пойдемтце, я вывецу вас, — позвал он Шубина и первым шагнул в коридор.

Но тут же остановился и сделал знак стоять тихо. Глеб прислушался, но он стоял далеко от дверей, в отличие от Кацпера, и ничего не слышал. Врона дал знак оставаться на месте и, скользнув к двери, достал из кармана широких штанов пистолет. Дверь скрипнула, приоткрылась и на пороге появилась девочка. Она посмотрела на пистолет и на Кацпера и с серьезным видом сказала:

— Кацпер, юкридж брон. На подворку стои Анджей.

— Это моя сестрца, — оглянулся в сторону Шубина Врона. — Можно итци.

Они втроем вышли во двор, где их ждал тот самый паренек, который первым вел Шубина по городу. Кацпер, отведя девочку в сторону, стал ей что-то тихо говорить, поглядывая на Глеба. Из чего тот сделал вывод, что говорят о нем. Парнишка тем временем топтался рядом с Шубиным и время от времени посматривал в сторону прохода, ведущего со двора на улицу. Глеб в ожидании, когда Кацпер освободится, разглядывал девочку и подростка.

«Наверняка этот паренек тоже брат Вроны, — сделал он вывод. — Слишком уж они похожи с девочкой. А вот она не очень похожа на Кацпера».

— Анджей, — подозвал паренька Врона, и тот с готовностью подошел к нему. Читрус что-то быстро ему сказал и указал на улицу. Тот, кивнув, побежал и скрылся за поворотом.

— Идитце, — махнул рукой Врона. — Не надо спецшитц, — добавил он, увидев, что Глеб заторопился.

Шубин сбавил темп и, выйдя на улицу, огляделся, соображая, в какую ему сторону пойти, но тут из-за угла дома вышел Анджей и махнул ему рукой, указывая направление. И снова паренек шел впереди, а Шубин двигался за ним. Он не оглядывался, проверяя, следит ли за ним кто-нибудь, и вообще был спокоен. Кацпер заверил Глеба, что за его безопасностью будут следить, и он верил ему на слово. Так, не торопясь, они дошли до улицы Кохановского, а вернее, до штаба, где проходило совещание.

Едва Шубин дошел до подъезда, где была квартира штаба, как увидел, что из дверей выходят Филипковский и Садовский. За ними следовал пан Червинский собственной персоной. Филипковский сел в автомобиль, пожав полковнику руку на прощание, и пригласил вечером посетить квартиру, в которой он остановился.

— Полковник Червинский проводит вас. Ночью на улицах города будет жарко, — добавил он и усмехнулся.

Глеб автоматически мысленно перевел его слова.

«Молодец, Шубин, — похвалил он сам себя. — Еще несколько дней таких практических занятий, и ты будешь не только понимать, но и свободно говорить по-польски».

Когда пан Червинский любезно довез Садовского, Роженека и Шубина до своей квартиры, то оставаться он не стал, а сразу же укатил по своим служебным делам. В квартире Шубина встретил Энтин. Угрюмый и задумчивый, он вышел из кухни и направился вслед за Шубиным в его комнату.

— Ты чего такой хмурый? — поинтересовался Глеб. — Случилось что-то?

— Пока вас не было, приходил Крупа.

— Крупа? — удивился Шубин.

— Угу. Как он вошел в квартиру, я не видел, помогал Магде перебирать фасоль. Наверное, его Янинка впустила.

— Так… И что?

— А то, что она мне об этом не сказала. Она к молочнику ходила утром, и, видимо, Крупа вместе с ней пришел в дом. В кухню он не входил, иначе я бы его видел. Если бы я случайно не решил подняться и пройти по коридору второго этажа, сами знаете докуда, то и не знал бы, что капитан Крупа приходил. Я заметил его в тот момент, когда он выходил из вашей комнаты.

— И что он там делал? — нахмурился Шубин. — Хотя можешь не говорить, я и сам знаю. Наверняка он успел побывать не только в моей комнате, но и в комнате Садовского с Роженеком. Он видел тебя? Я имею в виду Крупу.

— Нет, не видел, — заверил Глеба Энтин. — Я, когда увидел его, то спрятался за угол, что ведет к лестнице на кухню. Он спустился, прошел быстрым шагом через гостиную и вышел в коридор. Я наблюдал за ним вот отсюда, — Энтин указал на место возле перил, откуда хорошо просматривалась гостиная. — Когда замок на двери щелкнул, я понял, что он ушел, и вернулся на кухню. Ни Магде, ни Янине я ничего не сказал, — добавил он.

— Так, — Шубин задумался. — Мне стоит поговорить об этом с Садовским, но сначала я хочу поговорить с Яниной. Ты можешь прислать ее ко мне?

Энтин кивнул и ушел. Девушка-служанка появилась минуты три спустя.

— Пан волал до мнай? — спросила она.

— Входи, Янина, я хочу с тобой поговорить. Я знаю, что ты говоришь по-украински, а значит, понимаешь русский язык, — как можно приветливей обратился к девушке Шубин.

— Знати, — согласилась Янина и потупилась.

— Вот и хорошо. Тогда я буду задавать вопросы, а ты мне по-украински будешь отвечать. Договорились?

Служанка кивнула.

— Это ты сегодня утром впустила пана Крупу в дом? — не стал юлить и спросил напрямую Шубин.

Янина посмотрела на Глеба испуганными глазами, и он понял, что она сейчас начнет врать ему.

— Ни пане, я никого не впускала в будынок, — пролепетала она, и щечки ее покраснели.

— Янина, ты же знаешь, что нехорошо обманывать, — вздохнул Глеб. — Капитан Крупа велел тебе никому не говорить, что он приходил, когда нас не было?

Девушка кивнула, не поднимая глаз на Шубина.

— Хорошо. А он не говорил, зачем приходил? И что ему надо?

Янина молча покачала головой.

— Тогда зачем ты его впустила?

— Полковник Червинський, господар, наказав впустыты його, — тихо ответила Янина.

— Где ты видела сегодня полковника Червинского?

— Не сьогодни, — покачала головой служанка. — Вин ще ранише сказав впускаты його, коли той скаже. И мени, и Магде сказав.

— Понятно, — нахмурился Шубин. — Так, значит, он не говорил, зачем приходил? — спросил он сердито.

— Ни, — Янина шмыгнула носиком, намереваясь разреветься.

— Ладно, иди, — махнул рукой Глеб, и Янина быстро вышла, так и не подняв на Глеба глаза.

И тут к нему в комнату заглянул Роженек. В его глазах Шубин сразу же прочитал вопрос и ответил на него.

— Пока нас не было, приходил Крупа и обыскивал наши комнаты.

Вацлав вошел и прикрыл за собой двери.

— Янина поведцала? — спросил он.

— Она впустила его по приказу Червинского, который он дал еще до нашего тут появления, — ответил Глеб.

Роженек, задумавшись, закусил губу и после недолгого молчания спросил:

— Було сцего сцекак?

— Искать? — переспросил Глеб, и Вацлав кивнул. — Да нечего пока, — пожал Шубин плечами. — Разве он сам мог мне или вам что-то подкинуть, — предположил он.

Роженек качнул головой, давая понять, что принял к сведению предположение Глеба.

— Вецер мы уйдем к Филипковсцки. И там останемсця. Вы, капитан, остатця один.

— Нас решили разделить, — усмехнулся Шубин. — Что ж, этого стоило ожидать. Но мне тоже надо как-то попасть на Лещинского, двадцать четыре. Хотя меня туда и не приглашали, — добавил он.

Роженек вопросительно посмотрел на него, и Глеб рассказал Вацлаву о своей встрече с Кацпером Вроной.

— Я передатц подполковнику, — ответил тот на взгляд Шубина. Он хотел выйти, но остановился в дверях и, повернувшись к Глебу, спросил: — Сестрца Филипковсцки?

— Да, — коротко ответил Глеб, и Вацлав ушел.

Обедал и ужинал Глеб один. Он хотел было пригласить Виталия, но оказалось, что того уже накормила Магда. После ужина Шубин еще раз просмотрел карту и, одевшись в цивильный костюм, вышел из дому. На улице пахло гарью, хотя самого дыма нигде видно не было. Где-то вдалеке, ближе к центру города, слышались одиночные выстрелы и звуки множества двигателей. Где-то на западе Львова слышался непрерывный гул — работала артиллерия. Только вот чья — наша или немецкая? Шубин мог только догадываться.

Улица Лещинского находилась на западной стороне Львова и представляла собой неширокую и тихую улочку с частными особняками. Выбрав для себя наиболее удобный маршрут и проложив его мысленно по карте, Глеб без особого труда добрался и до самой улицы, и до дома номер двадцать четыре. Дом, выстроенный в стиле девятнадцатого столетия, был небольшим, обнесенным кованой оградой, что говорило о том, что это частные владения. Шубин неторопливо, словно прогуливаясь, прошел вдоль ограды в одну, а потом и в другую сторону, попутно рассматривая и сам особняк, и сад, который примыкал к дому. Деревьев в саду было немного, чего нельзя было сказать о цветах. Больше всего было лилий, клумбы с которыми были ухожены и красиво оформлены. Возле самого дома росли кусты с розами самых разных цветов и оттенков. Было много и экзотических растений, названий которых Глеб не знал.

«Кацпер сказал, что Эва любит гулять по саду в вечернее время. Но, возможно, раз сегодня у них в доме гости, она не выйдет, — размышлял Шубин. — А жаль. Если через полчаса моих прогулок возле дома я не увижу ее, мне придется искать повод, чтобы войти в дом. А этого мне бы делать и не хотелось. Хорошо же я буду выглядеть, если она вдруг решит познакомить меня с остальными», — мысленно рассмеялся Глеб.

Но ему повезло. Примерно через двадцать минут из дома вышла женщина. Шубин не видел, как она выходила, потому что как раз в это время удалился от дома, чтобы не мозолить своим присутствием глаза соседям из дома напротив. Но когда он вернулся, женщина уже была в саду и срезала лилии на одной из клумб. Глеб подошел к ограде и громко, чтобы быть услышанным, воскликнул по-польски:

— Какая красота эти ваши лилии, пани! Не подарите ли вы мне один из своих цветков? Я просто обожаю лилии.

Женщина посмотрела на него и улыбнулась приветливой и милой улыбкой. На ее круглых щеках сразу же появились ямочки.

— Пан может войти и сам выбрать себе цветок, какой пожелает, — сказала она.

По всей видимости, дорогой костюм Шубина и внешность не внушили ей никакого опасения, и она пригласила его войти через калитку, что была метрах в пяти от Глеба.

— Ян Вальчак, — представился Глеб своим новым именем, галантно приподнимая шляпу и целуя руку Эве.

Женщина тоже представилась, разглядывая Шубина с чуть снисходительной и покровительственной, но вполне приветливой улыбкой.

Эва Янишевская была русоволосой и зеленоглазой дамой пятидесяти пяти лет, высокой и стройной, носила пенсне и выглядела моложаво.

— Вы не поляк, пан Вальчак, — заметила она акцент Шубина. — Хотя имя и фамилия у вас польские.

— Вы умная женщина, пани Эва, — польстил ей Шубин. — И вы правы, поляк у меня только отец. Моя мама из старинного русского дворянского рода Михайловских, — ляпнул Глеб фамилию, первую пришедшую ему на ум.

— А, так вы еще и дворянин, — рассмеялась Янишевская. — Проходите, молодой человек, в сад и выбирайте себе цветок по душе. А заодно, если вы не против, расскажите мне о себе. Я люблю новые знакомства.

Глеб вошел в сад, немного опасаясь, что его могут случайно увидеть из окна Филипковский или кто-то из его гостей-поляков, которые уже видели Глеба сегодня на собрании.

«Впрочем, какая кому разница, что я тут делаю, — подумал он. — По официальной версии, я отвечаю за безопасность представителя Генерального штаба Красной армии и просто обязан находиться недалеко от Садовского. Пускай думают, что я как раз этим и занимаюсь — слежу за безопасностью подполковника».

Они некоторое время ходили с Янишевской по саду, и она показывала ему все цветы, какие у нее есть.

— Когда-то, — рассказывала она, — у меня был очень большой сад и так много цветов, что вы и представить себе не можете. Это, — обвела она рукой клумбы, — только небольшая часть моей коллекции лилий. Вам и вправду они нравятся?

— Я их просто обожаю, — заверил женщину Глеб. — Моя матушка, по ее рассказам, когда-то тоже выращивала лилии в саду, принадлежащем ее родителям. Она очень скучала по России и по дому, — выдумывал Шубин свою легенду прямо на ходу. — У нас дома в Варшаве тоже был свой сад, и там росли лилии, — добавил он. — Поэтому сейчас эти цветы напоминают мне мою матушку.

— О, я так тронута… — улыбнулась Эва и положила свою руку на руку Глеба. — Ваша мать жива? — поинтересовалась она.

— Нет, она умерла еще до вторжения немцев, — состроил скорбное лицо Глеб.

— Мой бедный мальчик, — сочувственно похлопала она опять по его руке своей мягкой ладошкой. — Эта война… Она так ужасна! Столько людей погибло. Многие мои соседи, — понизила она голос, — были евреями, и теперь их нет, — вздохнула она. — Сначала во Львов пришли Советы, потом немцы и эти … — она поджала губы. — Эти украинские националисты. Все так ужасно. Ну почему нельзя оставить эти земли в покое? Они всегда принадлежали Польше и всегда останутся польскими. Но нас гонят… Гонят с нашей же земли, — покачала она головой.

Глеб смотрел на нее и видел, что женщина говорит и искренне верит в сказанное.

— Скоро немцев прогонят из города, — как бы между прочим заметил Шубин.

— Ах, но что с того? Уйдут одни оккупанты, придут другие, — скорбно подхватила Янишевская. — Знаете, у нас под Львовом было большое имение, а теперь, если все останется как было — его нам никто не вернет. Мне снова придется уехать в Варшаву, — со скорбным видом вздохнула она.

Глеб не стал продолжать тему, а перевел разговор в другое русло.

— У пани есть муж? — спросил он. — Пан Янишевский тоже любит цветы?

— Нет, — ответила она. — Я никогда не была замужем.

На улице еще не было повечернему сумеречно, и Глеб увидел, как щеки Эвы вспыхнули румянцем.

— О, пани Янишевская, простите, что…

— Нет-нет, ничего страшного, — рассмеялась она. — Я ведь сама не поправила вас сразу. Так что, вы уже выбрали цветок по сердцу? Наверняка дома вас ждет красавица жена, и она будет рада такому подарку. Или ваша семья уже уехала из города?

— Я холост, — поклонился Шубин, — и меня никто нигде не ждет. Понимаете, у меня была невеста, но она бросила меня и с каким-то офицером уехала в Германию, — печально сообщил он.

— О, бедный мой мальчик, — снова сочувственно проговорила Янишевская.

— Я бы хотел, чтобы вы сами выбрали мне цветок на ваш вкус, — попросил Шубин.

В этот момент из дому выбежала служанка и, подбежав к хозяйке, сказала:

— Пани Эва, вас зовут в дом. Пан Владислав сердится, что вы оставили его и гостей одних.

— У вас гости?! — сделал удивленное лицо Шубин. — Мне так неудобно, что я занял у вас столько времени и отвлек вас, пани Янишевская.

— Иди, Ангелика, и скажи пану Владиславу, что я скоро приду, — отпустила женщина служанку. — Ничего страшного не случилось, пан Вальчак, — повернулась она к Шубину. — Это не мои гости, а гости моего брата. Кузена, — поправилась она. — От их разговоров о политике и войне у меня начинает болеть голова. Лилии успокаивают и мои расстроенные нервы, и головную боль. Поэтому я ушла из дома в сад.

— Моя матушка от головной боли всегда спасалась, съедая несколько кусочков шоколада, — заметил Шубин с серьезным видом.

— Ах, я тоже всегда ела его, — оживилась женщина. — Просто обожаю шоколад. Но теперь, когда наступили такие тяжелые времена, его практически невозможно достать. Но у меня еще остались небольшие запасы, — ее симпатичное личико приобрело хитроватое выражение. — Пан Червинский где-то раздобыл мне целую коробку английского шоколада. Вы знаете пана Червинского? — спросила она. — Если нет, то пойдемте со мной, и я вас познакомлю. Он сейчас у нас в гостях.

— Нет, я не знаком с паном Червинским лично, но много слышал о нем. И я бы с удовольствием познакомился с ним, но мне, к моему большому сожалению, надо идти. У меня встреча с моим компаньоном по мануфактурной фабрике. А я совершенно забыл об этой встрече, когда увидел все эти восхитительные цветы у вас в саду, — хлопнул себя по лбу Шубин. — Так что придется мне прийти за моим цветком к вам в следующий раз. Вы не против, пани Эва?

— О нет, я буду рада продолжить с вами знакомство. Приходите ко мне завтра на обед. Часов в двенадцать. Мой брат уедет, и никто не будет нам мешать общаться. Мне бы очень хотелось узнать о вас, пан Вальчак, больше. Мне так одиноко сейчас, — улыбнулась она грустно.

— А вы разве не собираетесь покидать город? Скоро тут будут русские, — напомнил Шубин.

— Нет, я останусь. Мой брат заверил меня, что ничего опасного нет. И русские, которые прогонят немцев, обязаны будут признать Львов польским городом.

— Это почему? — сделал вид, что ему стало интересно, Шубин.

— Не знаю, — пожала плечами Янишевская. — Это все его политические интриги и игры, как он их называет сам. Он заверил меня, что русским просто некуда будет деваться после того, как поляки во Львове поднимут восстание и он, как комендант области, прикажет развесить по городу польские флаги и назначить в городе польскую администрацию. В общем, что-то в этом роде, — махнула она неопределенно ручкой.

— Как интересно! — воскликнул Шубин и посмотрел на карманные часы, которые достал из нагрудного кармана пиджака. — Как жаль, что мне уже пора бежать. Но обещайте мне, пани Эва, рассказать все подробности завтра, когда я к вам приду. Договорились? — Шубин спешно поцеловал руку Янишевской и, откланявшись, поспешил уйти.

Первый раунд — знакомство — прошел вполне удачно, и Глеб был доволен. Он отлично справился с задачей. Его польский хотя и был не идеальным, но зато он уже практически свободно мог общаться на нем и понимал все, что ему говорили. Правда, ему еще приходилось догадываться о значении некоторых малознакомых слов, но в целом смысл их был ему понятен и помогал поддерживать общение с сестрой Филипковского на должном уровне.