В этом поселке Гена оказался не по своей воле и не от хорошей жизни. Черная полоса, которая перечеркнула усилия последних лет, замазала все хорошее и никак не желала заканчиваться.

Горюново – так назывался поселок. Уже от названия веяло безысходностью, отчаянием и тоской, а ведь как вы лодку назовете, так она и поплывет. Вот и было в поселке серо и уныло: двухэтажные панельки, кривые частные домишки, магазины со скудным ассортиментом и непромытыми мутными витринами, разбитые дороги. Даже собаки брехали вполсилы, даже машины ехали неохотно, с громким кряхтением.

На всем лежала печать умирания, бесхозности; все, кто могли, давно уехали пытать счастья в больших городах, оставались те, кому ехать некуда. О том, чтобы вернуться, никто точно не помышлял – а вот Геннадию пришлось.

Как говорится, прибыл по месту регистрации. Иные пункты назначения отсутствовали.

В поселке городского типа Горюново, который затерялся между плоских, унылых полей и скудных перелесков, когда-то жили бабушка и мать Гены. Сам он тоже здесь жил лет до шести, а потом они с матерью уехали в город.

После бесконечных попыток найти сыну отца, а себе, стало быть, мужа, мать спилась и умерла. Это было давно. Гена мать не осуждал: мыкалась, бедная, всю жизнь по чужим углам, в поисках счастья, которое вечно убегало от нее и пряталось.

Для себя Гена решил: он станет успешным. Вопреки и назло. Стиснув зубы и не жалея сил. Одно время казалось, все складывается отлично: образование получил, работал, спортом занимался, книги умные читал, жену нашел – симпатичную, остроумную, тоже стремящуюся к вершинам.

Все, как у людей: ипотека, машина в кредит, отпуск в Турции, карьерные рывки и прорывы. Когда супругам было по тридцать с небольшим, решили, что пора и о детях подумать.

Но не сбылось. Гена попал в аварию. По своей вине, еще и спиртное в крови нашли, как назло, хотя выпивал он не так чтобы очень, а за руль пьяным не садился вовсе. Ну почти.

В общем, машина всмятку, Гена – в больницу, вся жизнь – коту под хвост.

Переломал все, что можно, сотрясение мозга получил, хотя жена, явившись с визитом, сказала, что сотрясать было нечего. Гена – безмозглый идиот и сам виноват.

Виноват Гена был и в потере машины, а затем и квартиры, и работы, и семьи. Жена терпела недолго, подала на развод. Лечение, восстановление было мучительным. Судьба схватила Гену железными зубами, сомкнула челюсти и трепала, как дворовая собака треплет мяч – яростно, со смаком.

А когда выплюнула, оказалось, что ничего у Гены не осталось, только прописка в Горюново да рюкзак с пожитками. Вот и решил он пожить пока в старом бабушкином доме, который чудом не развалился, хотя несколько лет пустовал, а ведь дома без людей медленно, но верно умирают.

Первые две недели Гена обвыкался: то пытался делать уборку в доме, то пил. Потом смирился со своей участью, тем более сил переживать, страдать и жаловаться не осталось. Да и почки стали болеть, ко всему прочему. Короче говоря, Гена решил, что хватит с него водки, а иначе кончит плохо, как мать. А помирать он все-таки пока не торопился, собирался побарахтаться.

Поэтому привел дом в порядок, вынес мусор со двора, в саду стал копошиться. Гена старался побольше двигаться, даже споротом заниматься потихоньку начал, хотел вернуть себе нормальную физическую форму, хотя и понимал, что полностью восстановиться не получится: правая нога, которая была сломана особенно затейливо, в двух местах, болела, Гена заметно хромал, и врачи считали, что от хромоты ему уже не избавиться.

Что ж, посмотрим.

– Эй, брат, бросай ты это дело, айда покурим! – звал время от времени сосед.

Бросить предлагалось любое дело, неважно, чем Гена был занят. Сосед пришел знакомиться в первый же день, обрадовался, что рядом поселился одинокий человек примерно его возраста: ему требовался собутыльник.

Гена знакомство пресек на корню, он даже имя соседа запоминать не стал, уж тем более ни за что не сел бы выпивать с ним. Мужик – явно запойный алкоголик, с таким свяжешься – сам не заметишь, как смысл существования сведется к выпивке, будешь мотаться по пыльным улицам и искать, с кем «сообразить на троих».

Так что Гена если и заливал свои беды, то один, а потом, как и говорилось, вовсе завязал. Сосед оказался не из обидчивых, на холодное обращение плевал и не оставлял попыток сойтись поближе.

Главной проблемой Гены было безделье. Возню в доме и около него занятием назвать трудно, Интернет в Горюново отвратительный, книг Гена не читал, так чем еще заниматься?

Однако в последние несколько дней он немного воспрял. Нашел-таки занятие, а еще с девушкой познакомился. Занятием были походы на почту, а девушка работала там оператором.

Почтовое отделение находилось в другом конце поселка, то есть довольно далеко. Ходил Гена, разумеется, пешком. Машины, само собой, не имелось, а общественный транспорт в Горюново отсутствовал.

Но Гена радовался: ногу нужно было «разрабатывать», как говорил врач, посему пешие прогулки полезны и важны. Вдобавок на почте обнаружилась Катюша, молодая женщина лет тридцати, и это было единственное светлое, даже яркое пятно в беспросветной жизни Гены и в общем пейзаже поселка Горюново.

У Катюши были густые рыжеватые волосы, большие зеленые глаза, пленительная улыбка и шикарный бюст. Гена, кажись, ей тоже нравился, по крайней мере, она с ним охотно общалась и немного кокетничала.

В общем, около трех часов дня, когда на почте становилось посвободнее, волна пенсионеров успевала схлынуть, Гена приводил себя в божеский вид, одевался, брызгался одеколоном и отправлялся в путь, думая о Катюше и возможных перспективах, а параллельно и тренировался, получается. Сплошные плюсы.

Почтой ему должны были отправить документы из Пенсионного фонда и еще из пары организаций, не суть. Можно было подождать уведомлений, прежде чем отправляться спрашивать, не пришли ли, но вдруг их не будет? Да и чего ждать, если найден повод ходить, разминать ногу и видеть Катюшу?

Тринадцатого августа Гена, как всегда, отправился в свой почтовый поход. Немного припозднился, завозился с домашними делами, добрел до места почти в пять, боялся уже, что отделение закроется.

Однако успел. Дверь была открыта, и Гена вошел, осмотрелся. У стойки пригорюнилась старушка в темном платье и синеньком ободке на седых волосах, второй посетитель что-то громко доказывал, стараясь при этом чуть не по пояс сунуться в окошко. Катя, раскрасневшаяся и сердитая, что-то ему объясняла. Старик был глуховат, говорил громко и нервно.

Пахло специфически, так здесь пахло всегда: бумагой, клеем, еще чем-то непонятным, но узнаваемым; вентилятор бессмысленно гонял сухой теплый воздух.

Наконец старик угомонился и ушел, бормоча себе под нос; старушка, пришедшая ему на смену, быстро оплатила счет и ушла, зато вошли еще четверо. Катя, бросив на дверь раздраженный взгляд, посмотрела на Гену без обычной теплоты и, не успел он открыть рот, сказала:

– Нет ничего для вас, не поступало.

Поначалу он опешил от ее тона. Наверное, нисколько он ей не нравится, да и чего в Гене хорошего? Нищий хромой неудачник, таскается сюда, как дурачок деревенский, выставляет себя на посмешище. Но потом Гена рассердился: что она себе позволяет?!

– Знаю. Я вообще-то журнал хотел купить. Можно или журналов для меня тоже «не поступало»?

Катя смутилась, и Гена злорадно усмехнулся про себя.

– Вам какой?

Гена ткнул наугад, попал в журнал для садоводов, заплатил и ушел, решив в ближайшие дни не приходить, подождать оповещения. Может, Катя заскучает без него. И устыдится своей невежливости.

На душе было погано, еще и погода испортилась. Небо нахмурилось, потемнело, ветер поднялся, тучи набежали, того и гляди дождь пойдет, а зонтика у Гены с собой не было. Улицы и в обычное время не назовешь оживленными, а теперь они совсем опустели, жители поселка попрятались по домам. Вечер, непогода, лишь только он один плетется, не сидится ему на месте, Ромео престарелый.

Гена размышлял о несправедливости жизни, и внезапно живот скрутило резкой болью. «Молоко вдвойне вкусней, если после огурцов», – пришла на ум старая шутка, но было не до смеха. До дома еще минут двадцать ходу, не посреди улицы же присаживаться!

Он в панике стал озираться по сторонам, и взгляд упал на пустое, заколоченное здание. Заброшек в Горюново пруд пруди, но этот дом отличался от прочих. Был он нежилой; видимо, когда-то здесь размещался не то дворец культуры, не то библиотека или нечто подобное. Двухэтажная коробка, каменный мешок, а перед ней – широкая площадка, заросшая травой.

Здание выглядело не просто опустевшим и покинутым, но и мрачным, проходить мимо него было неприятно, как мимо кладбища или разрушенной церкви, а почему – бог весть. Во всякую чушь вроде ауры Гена не верил, но в этом случае ореол несчастья ощущался почти на физическом уровне.

По соседству никто не жил, дом слева сгорел, а в правый, Гена замечал, иногда приходила женщина. Вероятно, уехавшие владельцы попросили ее присмотреть за хозяйством.

«Что здесь было раньше? – подумал Гена. – Школа? Нет, она в другом месте, а двух школ в Горюново быть не могло».

Впрочем, рассуждать некогда: как ни крути, а вот оно – место, которое можно использовать в качестве туалета (мерзко звучит, ясное дело).

Гена пересек площадку и вошел внутрь. Дверь не была заперта за замок, распахнулась легко. Перед ним было захламленное помещение – вестибюль; оно сообщалось со вторым, куда более просторным залом. Слева виднелась лестница с деревянными перилами.

В здании было темно и сыро, дурно пахло подвалом, сырой штукатуркой, гнилым деревом и плесенью, а изнутри, из второго зала тянуло гарью. Похоже, когда-то в том помещении был пожар, догадался Гена. Возможно, огонь перекинулся и на соседний дом.

Гена опасливо шагнул вперед, оставив дверь открытой: страшно закрываться в этом месте, да и свет нужен, а из-за заколоченных окон он почти не проникает.

Мужчина перешел во второй зал, постаравшись отойти подальше от входа (вдруг кто заглянет), и, терзаясь стыдом и угрызениями совести, сделал то, зачем пришел.

Когда собирался уходить, приметил боковым зрением движение с левой стороны.

«Кошка?» – пронеслось в голове.

Но то, что привлекло его внимание, было гораздо больше кошки. Глаза привыкли к полумраку, и Гена с удивлением обнаружил в углу статую выше человеческого роста.

По замыслу создателя, по всей вероятности, это был ангел, скорбно склонивший голову и сложивший ладони в молитве. По крайней мере, крылья за спиной должны были указывать на ангельскую природу изображенного существа.

Однако в фигуре, закутанной в длиннополое одеяние, напоминающее балахон с капюшоном, чувствовалось нечто зловещее. Гена достал телефон, включил фонарик. Почему, спрашивается, ангел одет в черное? Это неправильно. Губы кривятся в злорадной ухмылке, а глаза…

Глаза были пустыми: вместо них клубились тьмой провалы.

– Она что, полая? Пустая внутри? – прошептал Гена.

Ему пришло в голову, что внутри статуи кто-то притаился. Видел Гену (и то, что он делал), следил за ним. От этой мысли сделалось дурно, хотя ясно, что никого там быть не могло. Как бы этот «кто-то» туда попал, спрашивается?

Гена решил поскорее убраться отсюда. Всё Горюново было сплошной черной дырой, но это уж чересчур. Мужчина поспешно попятился и едва не взвизгнул от неожиданности, когда прозвучал телефонный звонок.

Незнакомый номер.

«Катя?» – ёкнуло сердце.

Мгновением позже сообразил, что она не знает его номера, но уже успел принять вызов.

– Да? – негромко сказал он.

– Кириллов Геннадий Иванович? – строго спросили в трубке. – Это вы?

Женский голос, пронзительный и громкий, усиленный эхом, разносился по всему помещению, звучал требовательно и сердито.

– Да, – снова произнес Гена. – Это я.

Женщина сказала, что нужно что-то уточнить, поэтому ему следует прибыть по такому-то адресу в любой рабочий день, с девяти до пяти, при себе иметь паспорт.

– А куда подойти, простите? Я не понял, какая организация? – спросил Гена, ненавидя себя за лебезящие нотки, прорезающееся каждый раз, когда приходилось общаться с каким-либо официальным, начальственным лицом.

– Как это – какая? Я же вам сказала – страховая компания!

Она не говорила, но Гена не стал спорить, поблагодарил и пообещал явиться.

Черный ангел словно прислушивался к их разговору, смотрел на Гену из-под низко надвинутого капюшона. Гена остро пожалел, что назвал свое имя, точнее, подтвердил его.

Имя – это ведь важно. Угадал имя – победил демона (в фильмах ужасов всегда так). А еще, говорила когда-то бабушка, никому нельзя называть имя, которым тебя крестили. Очень мудро и правильно, если тебя крестили одним именем, а в паспорте записано другое.

Впрочем, это, наверное, суеверия.

«С какого боку здесь имена, какая разница!» – рассердился на себя Гена.

Надо уходить, чего застрял? Он повернулся, чтобы уйти, и краем глаза снова заметил движение. Нет, конечно нет, просто померещилось! Гена бегом побежал к двери, ведущей в вестибюль, и, когда был возле нее, не удержался и посмотрел назад.

Чертов истукан передвинулся. Гена готов был поклясться, что он немного сместился, подвинувшись вперед.

«Показалось. Темно, толком ничего не видать, пропорции искажены…»

Гена не стал додумывать эту мысль; рванул к выходу, хромая сильнее обычного, с ужасом ожидая, что дверь захлопнется перед носом, отрежет путь к свободе и запрет его здесь вместе с кошмарной статуей.

Этого не случилось, и Гена выскочил из заброшенного здания. Дыхания не хватало, он весь взмок, и порыв ветра, который налетел на него на улице, показался обжигающе-ледяным.

Накрапывал дождик, но теперь это представлялось меньшим из зол. Гена ковылял через площадку, боясь (и вместе с тем желая) обернуться. Мнилось, кто-то смотрит на него; чуждый, стылый взгляд прилип к спине.

«Не оглядывайся, плевать, это нервы», – уговаривал себя Гена, но, разумеется, обернулся.

Статуя стояла в дверном проеме. Черный ангел смотрел на Гену пустыми глазницами, ухмылялся и словно говорил: «Тебе не укрыться от меня».

Гена, издав приглушенный вопль, поспешил прочь, припадая на больную ногу, стараясь двигаться со всей возможной скоростью. Мышцы ныли, нога горела, но он не сбавлял шага. Больше не оглядывался, но ему постоянно казалось, что сквозь шелест дождя он слышит позади себя шаги каменного гостя, который вот-вот настигнет его.

Однако Гене повезло. Когда он добрался до дома, дождь лил вовсю, но улица была пустынна, никто Гену не преследовал, и он с облегчением захлопнул дверь, задвинул засов и повернул ключи в обоих замках. И занавески всюду задернул, а были бы ставни, закрыл бы и их.

В тот вечер он снова выпил – иначе не мог успокоиться, хотя и ругал себя за слабость и малодушие. Но спиртное помогло унять тревогу, а позже, когда пришло время, заснуть.

Утро принесло облегчение и мысль, какой же он паникер. Ему почудилось, будто статуя двигалась, очевидно же! Подтвердить, вправду ли он видел фигуру ангела в дверях, Гена уже не мог, у страха глаза велики, запросто могло и померещиться.

Он позавтракал, вылил остатки водки в раковину, вытащил из шкафа нераспечатанную бутылку вина, открыл и тоже вылил, дав себе слово больше не покупать спиртное.

Позавтракал, прошелся по умытому вчерашним дождем саду, прислушался к себе. Все хорошо, все спокойно.

Пришло оповещение, что можно получить документы, Гена порадовался и этому, и тому, что увидит Катю. Возможно, она и сама жалеет, что нагрубила вчера.

Гена отправился на почту, и сегодня все прошло отлично. Катя выдала ему документы, они мило побеседовали о природе – погоде, а потом она сказала, что работа у нее нервная, бывает, срывается, вот и вчера испортил ей настроение тот старикан, а она взяла и…

– Что вы, Катя, я все понимаю и не обижаюсь.

Они улыбнулись друг другу и – о, чудо! – Катя дала ему свой номер. Горюново, конечно, паршивое место, но пара кафешек найдется, и Гена решил завтра же позвонить, пригласить Катю. Собравшись уходить, он спросил про здание на улице Грибоедова, где, судя по всему, пожар был.

Катя нахмурила гладкий лобик и сказала:

– Это бывший дом культуры. Мама рассказывала, в девяностые там клуб располагался, дискотеки проходили. Вы правы, пожар случился ужасный. Много парней и девчонок погибло. Хотели клуб восстановить, начали, но бросили. А потом еще дикая история была. Местный художник статую сделал – плачущего ангела. Поставили во дворе, перед клубом. В память о погибших.

Гену словно иглой кольнуло. Ангел!

– Но было в фигуре той что-то неправильное, нечестивое, люди боялись подойти близко. Многим чудилось, что статуя следит за ними, а еще говорили, она перемещается с места на место. Некоторые считали, что неупокоенные души жертв пожара внутри заперты! Поговаривали, это ловушка для духов, представляете? – Катя покачала головой. – Глупости. Такого не бывает. Художник, кстати, спился и повесился по пьянке. А статую убрали куда-то. Вроде разбили даже, но точно не скажу. Это давно случилось, меня тогда и на свете не было.

Они с Катей поговорили еще немного, а потом явились посетители, и Гене пришлось уйти, чтобы не мешать. Он был воодушевлен, одухотворен и счастлив, даже рассказ о страшной трагедии и загадочном истукане не мог подавить звенящее в груди чувство счастья.

Когда шел обратно, расхрабрился и решил заглянуть в здание бывшего клуба, чтобы убедиться, что статуя стоит на месте, не двигается и ничуть не способна напугать.

Странно, но дверь оказалась на замке. Гена подергал ручку, не сумел открыть ее и ушел восвояси. Видимо, все же есть сторож, и он решил запереть дверь. Может, видел вчера Гену (позорище!).

Ладно, так или иначе, историю на этом можно считать законченной.

Возле калитки Гену подкарауливал сосед.

– Ты чё бандуру к себе притащил? И как только допер! – Он засмеялся, заперхал. – Я пришел, гляжу – торчит! Выпить не хошь?

Гена отказался, не понимая, о чем он толкует, какая бандура, и сосед пошел прочь, продолжая кашлять.

Войдя во двор, Гена чуть в обморок не упал. Неподалеку от крыльца высился черный ангел. Гена доковылял до статуи, пытаясь сообразить, как такое возможно, откуда она взялась, кто мог притащить ее и с какой целью.

Он протянул руку, тронул гладкую поверхность. Стоило пальцам соприкоснуться с нею, как раздался тихий треск, по телу прошел разряд тока или что-то вроде того, голову прострелило болью, а после Гена потерял сознание.

… Когда он пришел в себя? Непонятно, но в первый миг показалось, что он снова очутился на больничной койке, лежит, закованный в гипс, не может пошевелить ни рукой, ни ногой.

«Опять? Я что, сызнова в аварию попал? – Следом его озарило: – Или на меня статуя опрокинулась?»

Гена распахнул глаза.

Что происходит? Он не лежал, а стоял, причем стоял во дворе своего дома. Вот крыльцо, вот калитка, а вот сосед – опять явился, будь он неладен.

– Генка, ты где? – хрипло проговорил тот. – Вот же хреновина!

Теперь он смотрел прямо на Гену, и тот с ужасом осознал, что находится внутри статуи или же…

Или же он и есть статуя!

– Уродина, – не успокаивался сосед. – Громадная, сволочь. Как он ее приволок? Спер, что ли? Как будто я эту образину уже видел где-то!

– Конечно, видел! Ты в Горюново всю жизнь живешь, – хотел сказать Гена, но не смог.

Он вообще ничего не мог – ни говорить, ни двигаться, только смотрел на мерзкого мужика, который трогал статую и даже пытался совать вонючие пальцы в прорези глаз.

Стоп! Почему же с соседом ничего не происходит? Сам Гена, стоило ему коснуться черного ангела, очутился внутри и теперь заперт здесь, господи, вот же кошмар.

Внезапно он сообразил, что знает, в чем дело. В имени! Точно!

Эта дрянь из страховой назвала его имя, произнесла вслух, и Гена подтвердил, что он и есть Геннадий Иванович Кириллов, а демоническая тварь слышала и сумела завладеть его душой, затащить сюда, во тьму.

«Поговаривали, это ловушка для духов», – сказала Катя.

Выходит, Гена по глупости угодил в нее. Он принялся костерить себя, ругать разными словами, а потом подумал, что, возможно, несчастная душа, которая обитала внутри статуи до него, сумела ускользнуть, поскольку ее место занял Гена!

«Значит, если кто-то назовет при мне свое имя, я смогу выбраться?»

Но это может случиться не так скоро, если вообще случится. Кто знает, сколько лет статуя простояла там, прежде чем Гена (на свою беду) заглянул в разрушенное здание.

– Тьфу, зараза! – сосед смачно плюнул. – И не выпьешь с ним, и дуру эту еще приволок. Козел.

Мужчина развернулся и пошел к себе.

«А если бы мне было известно его имя? – задался вопросом Гена. – Могли бы мы поменяться местами?»

Он постарался вспомнить, как зовут соседа, ведь тот называл ему свое имя. Коля? Петя? А может, Максим? Нет, вспомнить не получается.

Да если бы Гена и знал, не факт, что это помогло бы.

Сосед ушел, Гена остался один. Катя будет ждать его звонка, а в страховой – визита. Как скоро люди поймут, что он пропал, спохватятся, станут разыскивать?

Какая разница, ведь никому не придет в голову искать его здесь.

Шанс на спасение – призрачный.

Да, призрачный, как и само существование бедного Гены.