Семен был человеком мрачным, молчаливым, нелюдимым, потому и дом себе построил не в деревне, подле людей, а в лесу. Но в деревне его уважали: кому помощь нужна – поможет, слов на ветер не бросает, коли что обещал, так выполнит непременно.

Хозяйство у него было крепкое, богаче многих Семен жил: в город ездил – торговал пушным зверем, дарами лесными.

Долгое время Семен был одинок, видать, не мог девушку по сердцу найти, а потом, четыре лета назад, женился. Пелагея была не местная, не из деревни, даже не из ближайших деревень. Привез ее Семен из города, там они встретились, познакомились. Была она сирота, одна на белом свете – так сама о себе говорила. Нравом Пелагея была совсем другая, не такая, как Семен: общительная, улыбчивая, на язык бойкая, красивая и легкая, как птичка.

Жили хорошо. Когда появлялись вместе в деревне, другие девки завидовали счастью Пелагеи: румяная, ладная, глаза сияют, одета, как барыня, муж, сразу видно, пылинки сдувает, работой тяжелой не мучает. Да и Семен к лучшему изменился: оттаял при молодой жене, помягчел сердцем, суровая складка меж бровей разгладилась, улыбаться научился.

Год прошел, другой, третий, а на четвертый все и случилось. Как обычно, уехал Семен в конце лета в город. Путь неблизкий, но привычный, дорогу он знал, лошади добрые.

Пелагея его проводила, а за пару дней до отъезда Семена вместе с мужем в деревню наведалась. И с той поры никто ее не видел.

Бывало, если его долго не было, она приходила в деревню, говорила, что ждет мужа, скучает. Но не в этот раз. Как Семен уехал, так Пелагея в деревню не являлась. Никто плохого не предполагал, не волновался. У всех своих забот хватает. И потом, не впервые же Пелагея осталась мужа ждать.

Не побеспокоились, в общем, никто не подумал наведаться в лесной дом, поглядеть, как там она, одна. Горько потом жалели, корили себя, да что уж…

Семен вернулся – и нашел любимую жену мертвой, с пробитой головой. Видать, лихой человек забрел в те края, увидел женщину беззащитную и сотворил дурное дело. Погубил Пелагею. Вот какое горе!

Похоронив жену, Семен еще нелюдимее стал. Свет, что зажегся в его душе, погас. Ссутулился он, почернел; как ни пытались люди помочь, все попытки отвергал. Опять зажил одиноко, не желая никого близко подпускать – ни к дому, ни к сердцу.

Сентябрь прошел, за ним октябрь. Наступил ноябрь, конец осени. Первый снег выпал, прикрыл раны земли – рытвины, канавы, грязь, но снова растаял.

Семен вышел рано утром на порог дома и увидал на крыльце следы. Комья грязи, разводы, как будто кто-то потоптался и ушел. Семен, опытный следопыт и охотник, видел, что приходил не один человек, а двое: следы были побольше и поменьше. Мужчина сдвинул брови, огляделся – никого. Ничего необычного. Но ведь был же кто-то, приходил ночью, а он не увидел, не заметил, не услышал.

Собака, верная Жучка, была дома, спала возле печи, тоже не подала знака, что снаружи чужаки.

– Как же так? – спросил ее хозяин, и она поджала хвост, головой завертела, а потом морду вниз опустила, будто поняла.

Ладно, чего уж. Отныне он будет в оба глаза смотреть, слушать станет внимательнее, а Жучку на улицу выпустит – пусть дом охраняет.

Следующей ночью Семен проснулся: тишину разорвал собачий лай.

Вскинулся, сна ни в одном глазу, бросился к окну. Темно, не видно ничего, на луну тучи набежали. Жучка все заливалась лаем, и Семен, хорошо знавший свою собаку, понимал, что нет в ее лае ярости, злости, остервенения. Так и видел внутренним взором, как Жучка опустила хвост, уши прижала, брюхом припала к земле и пятится от врага. Не лает даже, а визжит, скулит от страха.

Что ее напугало?

Семен был охотником, не было в лесу зверя, которого он боялся, но здесь что-то было не так. Нутром чуял Семен: за стеной дома, за толстой деревянной дверью, вовсе не дикий зверь бродит. И не вор, забредший невесть откуда, жадный до чужого добра, рассчитывающий поживиться.

Жучка взвизгнула и, похоже, в лес убежала, потому что лай ее послышался издали, вспорол ночь – и пропал. Чтобы Жучка, верная Жучка, которую Семен подобрал крошечным щенком, преданная хозяину, бросила его? Не могло такого быть.

Однако не слыхать больше ни собачьего лая, ни визга – только шаги. По двору бродил кто-то, чавкала земля под ногами незваного гостя или гостей, скрипели ступени крыльца, но ни голосов, ни перешептываний не слышно.

Что им нужно? Зачем явились?

Семен не узнавал себя. Смелый человек, о храбрости и силе которого все кругом знали, стоял возле двери, сжавшись в комок от ужаса, прислушивался к тому, что творилось снаружи, не решаясь отворить дверь и выглянуть, разобраться.

Так и сидел, пока светать не начало. Стал заниматься серый рассвет, и Семен рискнул высунуть нос за дверь. Жучки не было: убежала среди ночи и не вернулась. Крыльцо было истоптано, ночные гости нанесли грязи – уж точно не скажешь, даже если и захочешь, что визит их показался, почудился спросонок.

Нужно было идти в лес, силки проверить. В деревню тоже следовало съездить, имелись кое-какие дела и там. Но вместо этого Семен вернулся в дом, проверил засовы, ставни. Не мог заставить себя находиться снаружи, не под защитой стен. Страх, равного которому он не знал прежде, сковывал душу, не давал мыслить разумно. Мерещилось, будто из-за деревьев смотрит на него кто-то, ждет, когда он ближе подойдет, чтобы наброситься.

«Пелагеюшке тоже было страшно?» – пришла мысль.

Семен прогнал ее, не надо об этом думать, не ко времени.

Короткий осенний день промелькнул. Семен слонялся по комнатам, то и дело подходя к окнам и двери, проверяя надежность. Ружье проверил тоже. Аппетита не было, но поесть следовало: перед ночной схваткой потребуются силы. А что схватка будет, Семен пообещал себе твердо. Не станет он сызнова сидеть, трястись, как заяц. Что за стыд и срам, перед собой неловко. Семен выйдет, покажет, кто в доме хозяин, отучит раз и навсегда приходить да пугать честных людей.

Страх был, еще какой: нечто чуждое, злое чудилось в ночных посетителях, кровь леденела в жилах, но Семен старался совладать с боязнью, как справлялся с норовистой лошадью.

Была, конечно, тайная надежда, что больше никто его не побеспокоит, что все прекратилось, но надежда не оправдалась. Наступила полночь, и вскоре послышались шаги. Прошлая ночь была темная, безлунная, беззвездная, но нынче подморозило, ветер разогнал тучи, и Семен, собрав волю в кулак, выглянул в окно. Нужно было узнать, кто навещает его глухими ночами.

Двор просматривался хорошо. Посетители (их было двое) не скрывались, не прятались. Семен хорошо видел, как они идут плечом к плечу, показавшись из-за деревьев. Лес точно расступился, пропустив их, и Семен, чувствуя, что вот-вот лишится сознания от накатившего ужаса, смотрел на тех, кто явился к нему.

Ночные гости шли неверной походкой, но двигались целеустремленно; было ясно: ничто не остановит их, не преградит путь. То были мужчина и женщина – простоволосая, одетая в платье, чуть ниже ростом.

«Господи всемилостивый! Ведь это она! Она!»

… Подозрения у Семена стали появляться по весне.

Ничего определенного, но, когда любишь человека, на всякую деталь внимание обратишь. Видел он, как любимая жена задумывалась порой, глядя куда-то вдаль, как затуманивался взгляд прекрасных глаз. По губам скользила нежная улыбка, и Семен не мог понять, чему она улыбается.

Но еще раньше начал он замечать, что Пелагея с ним не так уж счастлива. То есть поначалу, конечно, молодой женщине все нравилось: и муж, и дом, и тихая, замкнутая, скрытая от посторонних взоров жизнь. Но если Семену уютно, хорошо было в доме среди леса, он любил рано вставать, уходить в чащу, слушать пение птиц, то Пелагее в какой-то момент перестало хватать тишины, покоя, достатка и заботы Семена.

Она стремилась в деревню – как сама говорила, там можно было с людьми словечком перемолвиться, а не с мужем-молчуном дни напролет сидеть. Потом стала поговаривать, что ей хочется обратно в город. Вот где жизнь! Вот где счастье!

Семен пытался уговорить, объяснить, что его-то жизнь здесь, а Пелагея – его жена, он ее не силой забрал, сама захотела, согласилась, так что теперь ее место возле него. И лаской, и сердитым словом пытался вразумить. Пелагея не слушала. Может, стоило проучить, как муж жену учить должен, так ведь люди говорят. Только не поднималась рука на Пелагею.

Так и жили, а потом, уйдя в лес и вернувшись, заметил Семен следы. Другой бы не увидел, но Семен – опытный следопыт. Человек здесь был, мужчина.

– Кто-то приходил? – спросил у жены.

Она головой покачала: нет. А у самой улыбка на губах, и как будто снова не Семену улыбается, а мыслям своим.

Подозрение – штука едкая и прилипчивая. Уж коли зародится в душе, так не даст покоя, станет мучить, разъедая сердце, как ржавчина. Семен начал присматриваться к жене, подмечать то одно, то другое. И гнал от себя тяжелые мысли, и не мог отогнать достаточно далеко, чтобы избавиться от них вовсе.

Почему часто, стоит ему вернуться домой, окна в доме настежь? Запах чужой прогнать старается?

– Душно просто, тепло ведь, вот и проветриваю!

На шее Пелагеи пятнышко алое появилось.

– Укусил кто-то, комар, наверное.

Раньше не любила, когда он уезжал, еще и надолго, боялась одна оставаться, а теперь радуется, когда мужа дома нет.

Или ему всего лишь кажется? Ревность голову туманит, и он видит признаки измены там, где их нет и никогда не было?

В итоге, устав бороться с собой, решил Семен все проверить. Конечно, намного раньше можно было попробовать последить за женой, но…

Не мог. Все-таки хотелось верить в лучшее, страшно было узнать правду, казалось, сердце не выдержит, разорвется, если он получит доказательства неверности. Лучше подозревать, чем знать наверняка.

Но в итоге сил терпеть мучения не осталось. Семен решил дознаться, разрубить узел одним махом. Если Пелагея верна ему, он успокоится, прощения у нее попросит, а может, подумает о том, чтобы в город перебраться или, например, жить там часть года, чтобы жене повеселее было.

А если нет, если окажется, что есть у Семена соперник, то выгонит он Пелагею из дома, как блудливую кошку. Пусть живет, как хочет.

В конце лета ожидалась большая ярмарка, и Семен собрался ехать. Не будет его долго, Пелагея это знала. Так что, если есть у нее сердечный друг, точно явится, станет навещать, думая, что муж-рогоносец далеко.

В положенный день Семен собрался и с рассветом отправился в путь. Точнее, сделал вид, а сам припрятал в укромном месте товар, который для ярмарки приготовил, вернулся домой тайной тропой да стал ждать.

Часы тянулись и тянулись. Солнце выкатилось на небосклон, покрасовалось и засобиралось прочь. Тени удлинялось, день стал клониться к вечеру. Ничего и никого Семен не видел. Почувствовал, что железный обруч, туго сжимавший сердце все последние месяцы, ослаб.

Вечер наступил, темнеть стало, и Семен подумал, что стоит прекратить наблюдать, пора отправиться за товаром, ехать на ярмарку. Верна ему Пелагея.

«А если он, окаянный, завтра к ней заявится? – засомневался Семен. – Нет уж, еще покараулю»

И не зря, как скоро выяснилось, решил остаться. Почти полностью стемнело, когда послышался стук копыт. Приехал кто-то, и Пелагея легко сбежала с крыльца ему навстречу. Не передать словами, какую боль испытал Семен, увидев, как любимая жена припала к груди своего любовника, как они поцеловались, а после пошли в дом.

Семену показалось, часть его души умерла. Никогда больше не сможет он верить людям, никогда не сумеет отдать другому человеку свое сердце. Была лишь она одна, Пелагея, которой он открылся до самого донышка, но и она подвела, предала, в душу плюнула, растоптала все хорошее.

Шел Семен к дому, и ему казалось, что к ногам гири пудовые привязаны. Подошел к окну, глянул. Сидят, голубчики, за столом, Пелагея любовника ужином потчует, так и вьется вокруг него. И глаза сияют, как звезды, и лицо раскраснелось от счастья.

Парень молодой, намного моложе Семена, красивый, как картинка: кудри пшеничные вьются мелким бесом, глаза васильковые, кожа гладкая. Не из местных, из города, старый знакомец, должно быть.

Вынести этого Семен не мог. Не помня себя, взлетел на крыльцо, дверь распахнул ударом ноги – а они ее и не заперли, даже не думали, что кто-то их уединение нарушить сможет.

Парень вскочил, Пелагея руки ко рту прижала, в глазах ужас плещется.

– Что, курва, не ожидала? Думала, всю жизнь меня за нос водить будешь?

– Семен, послушай…

– Еще бы и ребеночка родила от этого скота, а мне подсунула!

Любовник стоит белый, как молоко, ничего сказать не может.

Семен вскинул ружье. Пелагея закричала, а парень, надо отдать должное, вперед выступил, собой ее прикрыть пытается.

– Погоди! – Руку вперед выставил. – Знаю, мы кругом перед тобой виноваты. Но сердцу не прикажешь. Люблю я Пелагею, и она меня любит. Отпусти ты нас с миром.

Она из-за спины его вышла, тоже прощения просить стала, плакать.

– Любишь его? – еле выговорил Семен, чувствуя, как холодеет в груди.

Опустил ружье, руки затряслись, будто ослабели.

Пелагея отвечает, мол, люблю.

– А зачем же мне врала? Мне в любви клялась?

Он кричал, чувствуя, как боль хлещет из него, и каждое слово – точно кровавый сгусток. Пелагея все плакала, качая головой, а ее любовник ответил:

– Не каждому человеку дано узнать, что такое любовь. Иной жизнь живет, а так и не понимает. Пелагея ошиблась, лишь когда мы с нею встретились, она…

Семен почувствовал, что багровый туман заволакивает разум. Ошибка, значит? Вот оно как? Его любовь, надежды, вера – это всего-навсего ошибка Пелагеи? Он отпустит их – и они будут счастливы, станут жить-поживать, детей родят, а он, Семен? Как же он? Выбросила его, как грязную тряпку, как ветошь какую, и пойдет себе дальше?

Нет уж!

Не успев толком ничего осознать, вновь вскинул он ружье и выстрелил прямо в грудь любовника жены. Стрелял Семен метко, да с пары шагов и не промажешь. Ярко-синие глаза закрылись, повалился красавчик на пол мертвее мертвого.

Пелагея заголосила-закричала, бросилась к нему, гладит по лбу и щекам, обхватила руками, словно надеясь оживить. А как поняла, что все кончено, что не встанет он уже, не заговорит, не обнимет ее, голову вскинула и тихим, безжизненным голосом вымолвила:

– Нету мне без него жизни. Давай уж и меня вместе с ним. Передать не могу, до чего ты мне противен, постылый!

И столько было в ее взгляде ненависти, что она обожгла Семена до кости.

Хотел и ее порешить, а потом передумал.

– Из-за тебя, стервы, и любовника твоего на каторгу идти? – усмехнулся он. – Нет, шалишь.

Быстро подошел к жене и сделал то, чего не делал прежде: ударил. Да так, что она чувств лишилась. Затем руки и ноги связал крепкими узлами, перетащил Пелагею в сарай, сбросил в подвал, который там имелся. И любовника туда же скинул. А после закрыл крышку.

В доме все прибрал, чтобы никаких следов не осталось. Коня пристрелил, хотя и жаль было, хороший конь, но нельзя себе оставить. Оттащил подальше, в овраг – звери дикие рады будут. Сбрую закопал поглубже.

Вернулся домой и лег спать – сморило. Рано утром к сараю подошел, услышал вой из-под земли, из подвала. Открыл крышку.

– Что, Пелагеюшка, рыдаешь? Неужто не рада, что целую ночь с любовником провела? Или не сладко было?

– Ненавижу, – простонала она. – Убей меня!

– Ну уж нет, – ответил Семен. – Я о тебя руки марать не буду. Сама сдохнешь. Посиди, подумай, как все испортила. А есть захочешь, так вон сколько мяса. Ешь на здоровье!

Пелагея просидела в подвале два дня и две ночи. Выла, кричала, ругалась. Семен слушал и чувствовал: острая боль из-за предательства жены утихает, отпускает. Ее страдания притупляли его муку, и он понимал, что поступил правильно.

Время от времени Семен открывал крышку подвала, смотрел вниз. Красавчик начал разлагаться, от него пошел тяжелый дух, и Семен думал, как нежная Пелагея это выносит. Впрочем, она и не вынесла: лишилась рассудка. Словно забыв человеческие слова, скрипела зубами, стонала, временами принимаясь рыдать.

А на третье утро пришел Семен к подвалу и увидел, что Пелагея мертва. Разбила себе голову о каменную стену подвала. Семена обуял ужас при мысли о том, как же она, безумная, ослабевшая от страданий и голода, сумела найти в себе силы и убить себя столь жестоко, проломить собственный череп, но, видимо, велика была ее воля к смерти.

Жалость, остатки былой любви шевельнулись в душе, когда Семен смотрел на ее тело. Подумалось, может, надо было отпустить их. Но нет, все он сделал правильно! Око за око. Его оскорбили – он отомстил. При этом Пелагею он не убивал.

Дальше оставалось лишь перенести тело Пелагеи в дом, чтобы люди подумали: за время, пока его не было, женщину порешил неизвестный злодей. А любовника жены Семен забрал с собой, выбросил в речку, подальше от деревни. Хотел на куски порубить, но решил, что и так сойдет.

Вышло, как Семен и планировал. Сделав свои дела в городе, вернулся и «обнаружил» тело жены с проломленной головой. Все знали, что он уезжал в город, а еще знали, как сильно Семен любил жену, никому и в голову не пришло хоть в чем-то подозревать убитого горем мужа.

Гладко прошло. И красавчика не нашли – а и нашли бы? Кто свяжет две смерти?

Только эти двое даже после кончины нашли друг друга. Разлагающиеся, изувеченные, покрытые грязью, с трудом волочащие ноги, погибшие влюбленные пришли за Семеном, и он понимал, что они не отстанут. Убитые пришли за своим убийцей, желая отомстить, забрать его жизнь.

Семен не понимал, как это возможно, но сознавал, что должен защищаться. Нет, он не станет отсиживаться! Схватив ружье, мужчина выскочил навстречу мертвецам.

– Пошли прочь! – закричал. Сбежал с крыльца, вскидывая ружье. – Убирайтесь отсюда, твари поганые!

Они не замедлили шага, неумолимые, как сама смерть.

Семен прицелился и выстрелил. Было темно, но он стрелял метко, знал, что попал в Пелагею. Только она шла дальше, как ни в чем не бывало.

Она была мертва, давно мертва, и пуля не могла убить ее еще раз.

Поняв это, Семен отбросил бесполезное оружие и хотел забежать в дом, скрыться там. Ошибкой было покидать прочные стены! С рассветом мертвецы уйдут, а он соберется и уедет, убежит хоть на край земли, туда, где они его не найдут, не достанут.

Однако ему не повезло. Рванулся прочь, но нога неловко подвернулась, и Семен, потеряв равновесие, тяжело повалился на землю. Мертвецы, которые были слишком близко, не дали ему подняться.

Набросившись на Семена, они принялись рвать его на части, терзая еще живое тело зубами и руками. Ослепленный болью, чувствуя, как уходит, утекает вместе с кровью жизнь, Семен уже не сопротивлялся.

Знал, что все для него на этом свете кончено, – и принимал свою неизбежную гибель.