Ну и конец августа, осень начинает давать знать о себе, золотя листву на деревьях, и мне даже сложно сказать, кто ждет осени сильнее, мы или наши деды, которые вот-вот превратятся в дембелей, ведь до приказа осталось всего ничего, и к нам начнут прибывать уже наши духи.

За последнее время произошло немало событий. Все комиссии миновали, и наше руководство осталось на своих местах. Ну еще бы, за время подготовки часть очень сильно преобразилась. По нашей казарме можно было писать пособие о том, как должно выглядеть везде. Далось нам это нелегко, но старшина всегда найдет пару добрых слов, которые придают нам сил, ну и что, что они матерные и, как правило, сулят жестокой расправой, работает же!

Вся территория части была покрашена, побелена, подстрижена, всюду кантики и ни единой соринки. Вся техника в парке выглядела так, словно только-только сошла с конвейера. Каждый солдат знал свои обязанности и даже имел представление, зачем он тут вообще находится. Проверяющие из генерального штаба признались, что подобного увидеть не ожидали, и им реально пришлось потрудиться, чтобы написать список недостатков, были и грубые, и не очень, но в целом комиссия прошла нормально, и часть получила оценку «удовлетворительно».

Когда проверка была в казарме, я стоял дежурным по роте и на пару со старшиной представлял им казарму. Залезли они в каждую щель, чтобы найти хоть что-то. В тот день мне старшина рассказал историю о своей срочной службе.

Каждое утро к ним в казарму заходил комбат и всегда шел в туалет, закуривал там сигарету и сидел на горшке. После справления нужды он проводил рукой за бачком унитаза, где всегда была пыль. Он вызывал дежурного по роте, ругал его за плохой порядок и уходил. И так было каждый из месяца в месяц. Но один дежурный решил, что не хочет получать по шапке, и заставил дневального тщательно вымыть там все. Как итог, комбат пришел, сходил в туалет, но пыли там не нашел. Тогда он начал проверять всю казарму, и косяков оказалось куда больше, и дежурный был снят с наряда. Так что мораль тут была простой: чем меньше косяков на поверхности, тем глубже полезут проверяющие, как в нашем случае.

После проверки все продохнули с облегчением и слегка расслабились. Наши ежедневные занятия прекратились, и началась обычная повседневная деятельность. Все прекратили ходить на узел связи, но, к счастью, не я, так как у меня появился новый способ, как можно увильнуть от лишних мероприятий.

С морзянкой у нас все было туго, как объясняли наши учителя в лице дежурных радистов, азбуку можно выучить двумя способами. Первый – это если есть природный слух, то проблем с изучением у тебя не будет, и выучить ее проще простого. А второй способ – это усердие, нужно буквально вдалбливать себе в мозг каждую букву, времени уйдет гораздо больше, но результат рано или поздно будет. Если я с Артемом еще более-менее как-то запоминал буквы, то вот Кельм оказался редкостным тупицей, сначала я подумал, что он косит под дурка. Но когда я видел, как он сам бесится от того, что не может отличить букву «С …» от буквы «О _ _ _», то есть три точки от трех тире он отличить не мог, это было очень грустно, даже радистки негодовали, глядя на это. Учить морзянку было нудно, долго, скучно, а главное – бесполезно, ведь мы никогда не воспользуемся ей за время нашей службы. Это понимали мы, радистки, которым учить нас так же не хотелось, и осознал начальник узла связи. Тогда наш энтузиазм направили в другое русло.

Нас стали обучать настройке приемников и передатчиков. Вот это уже было куда интереснее и веселее. Кельм опять показал отсутствие интеллекта в своей черепной коробке, Артему это вообще было не нужно. А я вот взял, вник и научился. Теперь я мог чуть ли не закрытыми глазами все идеально настраивать. И мне за это прилетела новая обязанность. Теперь дважды в сутки я должен перенастраивать передатчики и приемники на новые частоты. Дело плевое, требует всего пару минут, но вот об этом кроме меня никто не знает. Вся аппаратура стоит в закрытом помещении, от которого у меня есть ключи, и теперь каждое утро после подъема я ухожу на передатчики и, настроив их, сплю в стареньком кресле до самого завтрака. А вечером ухожу туда и болтаю с Оксаной до самого отбоя, избегая вечерней прогулки и поверки.

От штаба я теперь освобожден полностью, и теперь там рулит только Комаров, все же подсидел меня, гаденыш. Мой наряд – это исключительно дежурный по роте и комендатура. В комендатуру мне удалось заступить еще дважды, но с Оксаной я смог увидеться лишь один раз из двух, и на ночь меня уже никто не отпускал, так как не повезло с дежурным, в тот раз был не Серега, с которым мы даже подружились, а какой-то молодой прапорщик, который даже тени своей боялся, не говоря уже о том, чтобы отпустить своего подчиненного куда-то на ночь.

А еще у нас появился полноценный комбат, прошлому было по барабану на батальон, он просто пережидал тут, пока освободится место где-то повыше. У него были большие связи, и даже наш командир к нему не лез. Но как только тот ступил за порог, буквально через два дня на утреннем построении нам представили нового. Подполковник Лебедев Степан Макарович был очень суровым человеком, худощавый, высокий, а кулаки чуть ли не с мою голову размером. Свою службу он, разумеется, начал с обхода владений, и многое стало переделываться под его лад. Как я понял, глядя на то, как он общается с другими людьми, этот человек не терпит отказа или отрицания. Вот как сказал, так и будет, если даже нашего старшину можно хоть как-то переубедить, то с комбатом так не работает. То и дело слышу, как он ругается с командирами рот. До нас ему практически нет дела, но это и хорошо.

Но помимо комбата в части появились четыре молодых лейтенанта, которые только-только выпустились. Назначили их, как и положено, командирами взводов, и те с энтузиазмом взялись за выполнения своих обязанностей. Глядя на них, на ум приходило лишь одно слово: «Волшебные». Они реально думали, что служба в армии будет такой, как в книжке написано, а книжка эта называется «Устав». И их фантазии и представления бились как стекло о суровую реальность.

Мы же эту четверку между собой стали называть павлинами. Ходят такие важные, самодовольные, разговаривают со всеми исключительно на «вы», даже с солдатами.

– Товарищ солдат, немедленно встаньте на тумбочку дневального!

– Так я же дежурный по роте, мне не положено!

– Согласно уставу, тумбочка не должна покидаться ни на минуту.

– Так согласно устава у меня должно быть три дневальных, а не два!

– Товарищ солдат, прекратите пререкаться, иначе я буду вынужден доложить о вашем неповиновении старшине и командиру роты!

Бесят, и так постоянно, каждый раз лезут со своими нравоучениями. И это бы еще ничего, вот только один летеха решил повлиять на старшину. Мол, он же лейтенант, офицер, а старшина всего-навсего прапорщик. Именно в тот день стекла-то у него побились знатно. Молча выслушав массу критики в свой адрес, старшина вежливо и по уставу пригласил летеху к себе в каптерку, и стоило ему в нее войти, как дверь за спиной захлопнулась и закрылась на щеколду.

Что было дальше, история умалчивает, но вот только лейтенант спустя три минуты вылетел за дверь, как пробка из бутылки шампанского. Весь красный, помятый, а на лице четкий отпечаток ладони старшины. Уж чью-чью руку, а его мы узнаем из тысячи, много кому прилетало, и я не исключение. С тех пор лейтенанты держатся от него подальше.

Что касается лично меня, то один из них свалился на мою больную голову. Лейтенант Юдин Максим Николаевич, самый душный из них, оказался моим командиром взвода. Ох и заноза же он в моей заднице, одно радует, это то, что я хожу в наряд сутки через два, и нашего общения не так много. Помимо меня в моем взводе есть еще Петров, Горшков и Миронов, а еще младший сержант Витя Осипов. Каждый день лейтенант пытается проводить с нами занятия, я кошу от этого как могу. Второй по важности аргумент – это старшина, так что если я не в наряде и прапор на месте, то я сразу иду к нему и прошу меня озадачить чем-нибудь.

– Семенов, что, одолела тебя молодежь?! Аж сам на работу просишься! – подшучивал надо мной старшина и озадачивал чем-нибудь.

Юдин был не в силах выцепить меня из лап старшины, так как на территории казармы власть и закон тут олицетворяет наш лютый прапорщик, его даже наши ротные иной раз стороной обходят.

* * *

Смотрю на свой календарик с проколотыми в нем отверстиями, кажется, всего-то четыре месяца прошло, лишь треть срока службы. Но стоит начать вспоминать минувшие дни, и эти четыре месяца начинают походить на вечность. Столько всего сразу всплывает в памяти, от тупых шуточек в курилке, похорон бычка, до того, как я во время недавней проверки стоял перед генералом с видом «лихим и придурковатым», как завещал нам Петр Первый, и боялся сказать лишнее слово, вдруг накосячу. Гражданка же словно ушла на второй план, так, легкие воспоминания, не более. Или я так скучно жил, или же жизнь в армии настолько богата на яркие события, сейчас сложно сказать.

С Оксаной тоже все не так просто, если изначально все было как-то само собой, встретились, погуляли, созвонились, початились в Аське. То теперь она, видите ли, начинает разговорить на тему серьезных отношений. Но какие тут отношения? Я тут, она за забором, мне без спросу и шагу не ступить, ей можно делать все, что в голову взбредет. И вопрос она этот не отпускает, как бы я не увиливал. Ее, конечно, можно понять с одной стороны, но я ведь ей ничего не обещал, да и вообще, что мне ее с собой в Сибирь потом везти? Нет, девушка-то она то, что нужно, и даже разница в возрасте меня не смущает, вот только как бы эти отношения все не испортили. Так-то все хорошо, общаемся, гуляем, никто никому ничего не должен, а вот отношения – это совсем другое. Не знаю даже, как лучше поступить, не остаться бы потом у разбитого корыта.

– Ну вот где мне еще найти Семенова, как не в курилке! Вы не устали тут сидеть, юноша? – нудным, поучительным тоном обратился ко мне лейтенант Юдин.

– Товарищ лейтенант, я только зашел, даже полсигареты не выкурил. – начал оправдываться я перед взводным, продемонстрировав ему окурок.

– А вот этого не надо! Я вас десять минут у тумбочки дневального прождал! Я буду вынужден доложить дежурному по части и ходатайствовать о вашем наказании, как минимум снять вас с наряда за такое безалаберное отношение к службе.

Ох, как же у меня в этот момент кровь в жилах вскипела, стоит передо мной какой-то худощавый хлюпик, я с удара ему башню могу снести. Юноша! Какой я ему, к черту, юноша? Он старше дай бог на два года, а ведет себя словно китайский долгожитель, поучает всех, мудрец чертов, в войсках меньше меня ходит, лишь погоны его задницу прикрывают.

– Да иди ты куда хочешь! Стучи кому хочешь! Задолбал ты меня уже! Сил моих больше нет! Делом займись лучше, что ты доколебался-то до меня? – как-то само собой вырвалось из меня.

Услышав это, лейтенант обомлел и побледнел, его глаза округлились, а взгляд замешкался.

– Ну знаете ли! Я этого просто так не оставлю! Это подсудное дело! – фыркнул лейтенант и ушел в сторону штаба.

Ой дурак! Ой дурак, кажется все, приехал, это же оскорбление командира, в лучшем случае тридцать суток губы. Кто же меня за язык-то тянул? От старшины, видимо, нахватался, но ему-то можно, я-то куда полез?

Стоило мне войти в казарму, как меня встретил Петров и сказал, что комбат вызывает меня со старшиной на пару в его кабинет, причем старшина уже ушел и сказал, что если я не обгоню его по пути, то он мне ноги сломает.

Эх, беда не приходит одна, вылетев из казармы, я полетел в кабинет к комбату, что находился в штабе. К счастью, старшину я догнал прямо на крыльце.

– Семенов, что натворил? Комбат злой как собака звонил. – спросил у меня старшина, глядя прямо в глаза.

– Да ничего я не натворил. – попытался отмазаться я.

– Чего ты мне лечишь! Говори давай! – надавил на меня прапор.

– Юдина послал. – потупив взгляд, ответил я.

– За что послал? – тут же спросил старшина.

– Так вышло, жаловаться на меня хотел идти и с наряда снять. Докопался до меня. Я не хотел, как-то само вышло. – добавил я, пожав плечами.

– Хотел, хотел. Кто-нибудь вас слышал? – ухмыльнулся старшина.

– Нет, вдвоем были. – признался я.

– Пу… пу… пу. – тяжело вздохнул старшина. – В общем так, за это ты огребешь потом, а сейчас иди в отказ, не было такого и все тут, стой на своем. Скажи, что говорил исключительно по уставу, понял меня? – как-то по-доброму объяснил мне старшина.

– Понял. – кивнул я.

– Ну раз понял, тогда пошли. – сказал он и открыл дверь, ведущую в помещение штаба.

Первым в кабинет комбата зашел старшина, а секунд через тридцать дверь открылась, и прапор завел меня следом. Войдя в кабинет, я, как положено, сделал три строевых шага, вытянулся перед сидящим за столом комбатом по стойке смирно и, приложив руку к виску, произвел доклад:

– Товарищ подполковник! Рядовой Семенов по вашему приказанию прибыл!

Рядом со столом комбата стоял Юдин и ехидно поглядывал на меня, при этом старался избегать прямого зрительного контакта. Старшина же стоял позади меня.

– Ну что, Семенов, знаешь, почему тебя сюда вызвали? – спокойно спросил у меня комбат.

– Никак нет! – громко ответил я, чем вызвал удивление на лице комбата и Юдина.

– Что, совсем никаких предположений? – ехидно улыбнувшись, спросил он у меня.

– Ну, вроде нигде не накосячил, так что ругать меня не за что, особенно вам, но и в лучшую сторону отличиться не успел, так что награждать также не за что. – пожав плечами, ответил я. У Юдина аж глаз задергался от моего ответа.

– Вот как. – хмыкнул подполковник и, откинувшись на спинку стула, отпил из стакана с водой, что стоял у него на столе. – А лейтенанта кто послал? – добавил он, вернув стакан на место.

– Какого лейтенанта? Куда послал? – сделав самое невинное и удивленное лицо, уточнил я.

– О как, лихо сюжет разворачивается. Значит, не понимаешь, о чем я? – начал улыбаться комбат.

– Никак нет. – держа изумленную мину на лице, ответил я.

– Хорошо. – кивнул комбат и начал вполголоса читать рукописный текст с листка, пропуская лишнюю информацию: «Я, лейтенант Юдин Максим Николаевич, настоящим докладываю, что такого-то числа, та-та-та. А вот! На сделанное мной замечание рядовой Семенов ответил следующее, цитирую: „Да иди ты куда хочешь! Стучи кому хочешь! Задолбал ты меня уже! Сил моих больше нет! Делом займись лучше, чего ты доколебался-то до меня?“ Конец цитаты. – закончил читать комбат и начал внимательно смотреть на меня.

– Я такого не говорил, точнее, говорил, но не таким текстом. – возмущенным и одновременно удивленным тоном ответил я.

– А как же ты ответил? Мне даже интересно стало. – уточнил комбат.

– Ну, я сказал лейтенанту Юдину, что это его право как офицера доложить куда следует, если он считает, что я недостаточно хорошо несу службу дежурным по роте.

– Вот прям так и сказал? – уточнил комбат.

– Ну, в общих чертах, я не запоминал. – пояснил я.

– Вот что ты несешь! Это чушь! Ложь! Провокация! Инсинуация! – начал кричать взбесившийся Юдин.

– А ну лейтенант, угомонись! В этом кабинете кричать могу только я и разве что командир! – осадил лейтенанта комбат.

– Виноват! – вытянувшись по стойке смирно ответил Юдин.

– Так, что у нас получается, один говорит, что не говорил, второй утверждает обратное. Не врешь ли ты мне, Семенов? – как бы размышляя вслух сказал комбат.

– Как бы я мог, это же подсудное дело! – продолжая стоять на своем ответил я, хотя в душе уже царила паника и хаос. Я уже мысленно представлял, как шагаю по шесть часов в день за решеткой по квадратному плацу на гауптвахте.

– А почему тогда лейтенант написал на тебя рапорт? Он же не дурак, врать бы не стал. – продолжал наседать на меня комбат.

– У него ко мне личная неприязнь, уж не знаю почему, но он с первых дней на меня наседает. И я согласен, он крайне умен и эрудирован, а также, что значит слово рядового срочной службы против слова офицера. Мне же никто не поверит, а значит можно написать любую бумажку и оклеветать солдата! – добавив злобы в голос и даже как бы от обиды сжав кулаки ответил я.

– Да как ты смеешь так говорить! – опять закричал Юдин не в силах сдержаться.

– Так лейтенант, а ну пошел вон! – крикнул комбат указав ему на дверь.

– Виноват! – ответил Юдин и вышел из кабинета.

– Александр Максимович, что думаете по этому поводу? – обратился комбат к старшине.

– Максим Николаевич, я вам прямо скажу, у меня эти четыре павлина вот уже где! – указав ладонью на горло. – Я не знаю откуда их сюда прислали, но они какие-то сказочные идиоты. Я понимаю, выпустили, все такие умные, книжек начитались, но ассимилироваться словно не собираются, ходят разве что за ручки не держатся. И вот это вопрос времени, сегодня на бойца написали, завтра на меня, послезавтра на вас накатают! Помните мое слово! – выругался прапор.

– Да знаю я, что я, по-твоему, первый день в армии? Дал бы Семенову по морде и дело с концом, нет он бумажки писать побежал! Ну кто так делает то? Эх, не те нынче офицеры к нам идут! – отмахнулся от него комбат. – А ты, Семенов, хорош! И глазом не моргнул, тебе в актеры идти нужно! Убедительно так, я аж чуть не поверил! Мне этот Юдин уже поперек горла стоит, но так все равно нельзя. Старшина, бойца наказать, о ситуации в целом ни слова никому! Понял, Семенов?

– Так точно! – ответил я.

– Все свободны, Юдина позовите обратно! – сказал комбат и указал нам на дверь.

Выходя из кабинета, я встретился с Юдиным взглядом, его глаза были полны злобы, а мои ликовали.

– Ну что, воин, пошли, сначала покурим, а потом в казарму, наказывать тебя будем. – ответил старшина.

– Есть, товарищ прапорщик. – ответил я, понимая, что я очень легко отделался, вот только боюсь, что Юдин мне этого просто так не оставит.