– Рота, подъем! – пронеслась команда по казарме, словно гром среди ясного неба, нарушая то спокойствие и тишину, что были еще секунду назад.

Вроде всего два слова, но я уже ненавижу их каждой клеточкой своего тела. Они вызывают во мне чувство ярости и безысходности одновременно, ведь сейчас начнется очередной день сурка, который я уже могу и так предсказать до малейших деталей. А ведь ровно неделю назад поздно ночью нас привезли в эту казарму.

Да, за неделю я много всего узнал, и речь сейчас вовсе не о пополнившемся словарном запасе. Я, в принципе, много всего узнал про армию, что-то интересное, что-то не очень, а главное – о людях, которые меня окружают, о человеческой натуре, сущности или, как у нас тут говорят, сучности.

Я помню, как мы уезжали из призывного пункта и договаривались между собой о том, что будем держаться вместе и никому не позволим нас загнобить. Ох, как же это было наивно, по факту из всех своих земляков я общаюсь только с Саньком. Мы вообще с ним очень сильно подружились, переживая все тяготы и лишения нелегкой службы.

С остальными же все куда иначе, за некоторых мне вообще стыдно, и мне даже не хочется признавать, что мы с ними земляки. Главная наша звезда – это, разумеется, Кирюша, таких странных людей я раньше не встречал. Он реально какой-то тугой и словно отказывается воспринимать все, что происходит вокруг, он не в состоянии выполнить ни единой команды как положено, из-за чего мы очень сильно страдали. Но, видя, что тут даже медицина бессильна, даже сержанты вместе со старшиной махнули на него рукой со словами: «Присягу примет, а дальше это будет не наша головная боль». Вторым самым неприятным человеком, с кем бы я не хотел служить, оказался Глеб, вроде казался самым четким пацанчиком среди нас. Весь из себя такой крутой, а что по факту? Ходит в тапочках по казарме, все ноги в зеленке, и выслуживается перед сержантами и старшиной. Чуть ли жопу им не вылизывает, таких подхалимов я в жизни не видел. Но и это не все, еще у нас есть такой паренек Павлик Чумаков, вроде обычный парень, ничем не выделяется среди остальных, но на четвертый день он стал очень сильно привлекать к себе внимание. Все дело в том, что от него несло, как от помойного ведра. На вопрос, в чем дело, он ответить не мог, а потом во время перекура до всех дошло, что за все эти дни его ни разу никто не видел умывающимся.

К Павлику, разумеется, подошли и нормально спросили: «В чем дело? Что с тобой не так? Может, чем нужно помочь?» Но ответ нас просто убил. Он, видите ли, не может мыться в холодной воде. Все могут, а он, видите ли, не может, это вообще как? Что за принцессу мама с папой в армию отправили? А он еще и в моем кубрике жил, так что вонь от него стояла вечером – хоть топор вешай. Весь коллектив Павлику настоятельно порекомендовал помыться, а иначе мы примем меры. Но, как и было сразу ясно, ему было плевать. Тогда вчера вечером его затащили в умывальник и вылили на него несколько ведер холодной воды. Парень аж в истерику впал и, разумеется, побежал стучать ротному в канцелярию. Но ротный, как и старшина, были нормальными мужиками и просто послали его куда подальше, мол, «мыться нужно самому, а не доводить до этого!». Так что за Павликом теперь до дембеля будет числиться клеймо чушка. Как уже стало понятно, чушок (18) – это солдат, который очень сильно пренебрегает гигиеной, и, как сказал Мальцев, в армии это не редкость.

Еще я полностью разочаровался в Виталике, тот самый бедный деревенский паренек, которого мы все дружно кормили, которому я лично на станциях пирожки покупал, сигареты давал. Дело в том, что на пятый день у нас начался сигаретный кризис. У всех резко иссякли запасы, у меня в вещмешке, который хранился в каптерке, лежало два блока сигарет, а взял я оттуда всего четыре пачки, следовательно, вопрос: а где еще шестнадцать? Я, разумеется, был не единственным, кто столкнулся с такой проблемой. Подобная участь коснулась каждого из нас, разумеется, мы вызвали Долгополова из каптерки и задали ему резонный вопрос: а куда все делось? Из нашей роты курящих было почти половина, так что сигарет в совокупности пропало немерено, хоть табачный киоск открывай. На все вопросы и претензии каптер развел руками, мол, я выдавал все, что было. Ничего не знаю, идите на хрен.

Народ и так был на взводе за последние дни, а еще и остался без сигарет. И если бы не старшина, Динар, скорее всего, через час был бы в лазарете. Прапор вник в суть вопроса и наших претензий и сам охренел от масштаба воровства, которое произошло в его каптерке. Он попытался как-то это дело замять, но кто-то из толпы выкрикнул, что за подобное замполиту Казакову пожалуется, и в эту секунду прапор побледнел, видимо, он представил последствия лично для себя. Так что из нейтральной стороны он тут же переобулся и принялся заступаться за нас. Выписав Долгополову звонкого леща, он приказал, чтобы к вечеру все сигареты были на месте, иначе он сам его сдаст Казакову как злостного вредителя и вора. Старшина вырвал листок из обычной тетради, и каждый из нас на нем записал, сколько и каких сигарет у него было, что мы и сделали, а после мы ушли на строевую подготовку.

Так вот, Виталик… мы пришли в курилку, но сигарет почти ни у кого не было. Так что каждый делился с ближним как мог, мы одну на четверых курили. А тут я смотрю, Виталик курит целую, я, как разумеется, попросил у него сигарету, на что он ответил, что у него она последняя. А позже, вечером, когда мы вышли готовились к отбою и складывали форму, у него из кармана выпало две пачки, причем одна целая. На мой вопрос: «Дружище, какого хера ты мне сигарету зажал?» Он мне ответил: «А я что тебе, табачная фабрика? Замути себе свои и кури их, нечего стрелять!» – с важным видом ответил мне он.

Я в этот момент аж онемел, мне просто даже и ответить ему было нечего. Это же у него или память такая короткая, что он добра к себе не помнит, либо он настолько жадный и наглый, а может, и все вместе. В общем, в этом человеке я разочаровался от слова «совсем» и даже, извините, с ним по нужде на одном поле не сяду.

В остальном вся рота, разумеется, разбилась на кружки по интересам, и каждый предпочитал общаться исключительно со своими. Как я уже говорил, я подружился с Саньком, Ковалем, Арменом Агасяном, он оказался очень веселым парнем, и еще парой ребят. Мы держались особняком и особо ни к кому не лезли. Никто из нас не был ни затупком, ни загаском и уж тем более чушком. Наоборот, во всех направлениях мы были чуть ли не самыми лучшими, лучше всех шагали на строевой, всегда побриты, с кантиками, хорошо подшиты, берцы блестели, как кое-что у кота. И, видя подобное старание, сержанты делали нам поблажки. Хотя по факту мы не особо-то и старались, мы просто выполняли то, что нам приказывали, и это, оказывается, было не так уж и сложно. Но наши успехи устраивали далеко не всех, и на этой почве стали возникать конфликты. Как я уже говорил, обстановка в казарме всегда была накалена до предела. Только дай повод, кинь спичку, и все взорвется к едрене фене. Так порой и выходило, что мы кидались в драку друг на друга, забывая про предупреждения замполита.

Почти полчаса доказывал медсестре во время телесного осмотра, что губа у меня не разбита, а это герпес выскочил, а шишка на голове – это я об второй ярус кровати ударился во время подъема. Хоть и с большим трудом, но она мне вроде как поверила, а может, просто пожалела. А губу мне по факту разбил Глеб со своим корешком Тимуром, обоим под сраку лет, ходят перед нами понтуются, а перед сержантами лебезят. Ну, им тоже досталось, но без следов, Саня подоспел вовремя и отбил меня, а потом мы на пару им по требухе настучали, до сих пор суки за животы держатся.

В остальном я узнал, что такое нехват, как и вся казарма. Нехват (19) – это, по сути, недостаток еды, так как порции были небольшими и не особо питательными. А мы с самого утра до ночи на ногах, про сладкое я вообще молчу, оно просто отсутствовало в нашем рационе. Хоть и было положено, я каждый раз смотрю на меню при входе в столовую, там на завтрак каждый раз написано то пряники, то печенье, но что-то ни разу ничего подобного не увидел.

Коваль вчера где-то намутил спасательную карамельку «Барбариску», так мы ее на шестерых поделили, откусывая по маленькому кусочку. И если бы я до армии на нее даже внимания бы не обратил, то сейчас она мне показалась просто пищей богов, словно ничего вкуснее я просто не пробовал. И парни полностью разделяли мое мнение. А в остальном есть хотелось всегда и везде, в принципе, с третьего дня я хотел всего две вещи: это поесть и поспать, больше мне вообще ничего не было нужно, ну разве что покурить.

На фоне нехвата у нас возникла новая проблема. Мальцев и старшина строго-настрого нам наказали, что со столовой ничего таскать нельзя. Но разве кто-то слушает своих начальников? Разумеется нет, некоторые стали таскать хлеб из столовой, пряча его в карманах. В чем тут проблема, я не понимаю, но раз нельзя, так нельзя, да и в принципе я его всегда съедал. Но вот некоторые бойцы его откуда-то доставали и потом точили втихушку. Разумеется, один такой кадр по имени Виталик где-то намутил хлебушка и решил его ночью заточить под одеялом. Старшина нашел кусок хлеба, торчащий у него под подушкой. Я уже подумал, что это очередной залет, и готовился к очередной вечерней прокачке, но пронесло. Все было куда интереснее и проще. Прапор вытащил из канцелярии буханку черного хлеба, построил нас, поставил перед нами Виталика и заставил его ее сожрать, и спать мы не ляжем, пока это чудо ее не слопает. Но вот загвоздка, запивать хлеб было нельзя, а это автоматически делает данную задачу невыполнимой. Минут сорок Виталик давился хлебом и даже осилил полбуханки, но потом все, он просто жевал хлеб, а проглотить не мог. А мы стояли и ворчали на этого голодного урода, теряя свое драгоценное время отдыха.

Была еще одна проблема, самым вкусным на приеме пищи было, разумеется, сливочное масло. На первый стол ставили тарелку с желтоватыми шайбочками и пускали ее по ряду. И тут стало получаться так, что на последний стол доезжала пустая тарелка. Какие-то особо голодные уроды брали вместо одного куска по два. Гадать долго не пришлось, это оказалась троица: Глеб, Тимур и Виталик, собственно, из-за этого-то моя губа и была сейчас разбита. Не то, чтобы мне было больше всех нужно, просто так вышло, но зато масла теперь всем резко стало хватать.

Во время коротких перекуров в курилке мы иногда общались с местными бойцами, как полугодичниками, нашими дедушками, так и с дембелями. Нам объяснили, что таким составом, как сейчас, мы служить не будем. Как только мы примем присягу, нас растащат по разным подразделениям. А некоторых счастливчиков даже увезут служить в другую часть.

Подразделений здесь, как оказалось, много, и в каждом служат по-разному. Например, самые рассосные места – это пожарный взвод, они почти ничего не делают, так… пожарную машину тряпочкой протирают и сутками сидят в пожарной части. Еще мечта многих – попасть на узел связи, там тоже хорошо: тепло, светло и мухи не кусают, ходишь исключительно на дежурства, а тебя еще и местные женщины постоянно вкусняшками подкармливают. Еще есть вариант служить при госпитале, вроде медбрата, ходить там помогать местным докторам, место самое простое, но таких бойцов никто не уважает, так как это полные загаски и сидят там до дембеля. Ладно, бывают парни с медицинским образованием, это понятно, зачем ему идти гайки крутить, когда он на медика учился, а вот к остальным будет масса вопросов. Далее есть рота связи, там куда сложнее. На эту тему даже поговорка есть: «Кто е##тся в дождь и в грязь? Наша доблестная связь! Когда нет дождя и грязи, нас е#ет начальник связи!». В общем, поговорка говорит сама за себя, далее по списку идет рота охраны, у них отчасти попроще, но это постоянные караулы, а это тот еще геморрой, особенно зимой. Ну и самая беда – авторота, или как ее все тут называют «мазута». Вот у них вообще полный попадос, их ротный повернут на чистоте и уставе, так что казарму они каждый день от потолка до пола полируют. И постоянно чинят технику или что-то еще, так как глядя на них в столовой я постоянно вижу чумазых бойцов, у которых мазута в руки въелась настолько, что уже не отмывается. Что же касается частей, куда могут забрать, то тут ничего толкового сказать не смогли, так как тот, кто уезжал, больше не возвращался, а значит, и рассказов о том, как там служить, никто не знает. По какому принципу отбирают кандидатов, тоже никому не известно, так что тут как повезет. Но в остальном после присяги будет всяко легче, так как закончится весь этот уставной геморрой, и в своих подразделениях мы уже будем заниматься чем-нибудь нормальным, а не качаться каждый день и шагать строевой, но это, разумеется, никто не отменял, но этого будет куда меньше.

Самые ушлые деды и дембеля уже во всю пытались нас раскрутить на деньги, у кого-то отжать новенькие берцы, у кого форму, мол, мне домой идти нужно красивым, а тебе, один черт, еще год сапоги топтать. И некоторые даже соглашались, но Мальцев, словно курица-наседка, отгонял от нас всех подобных коршунов, ведь от нашего благополучия зависел его дембель и обещанное ему звание сержанта.

В остальном я более-менее уже полностью освоился. Вот, например, правило, что нельзя отдавать воинское приветствие без головного убора, мне буквально вбили в голову. Вечером на второй день, когда у нас было личное время, командир роты вызывал нас по одному к себе в канцелярию для беседы. По сути, ничего такого, я думал, он как в кино стукачей себе вербует, хотя их и так тут целая гора. Но нет, он задавал обычные вопросы. Кто ты? Откуда ты? Как тебе в армии? Не обижают? И все в таком духе.

Захожу к нему в майке, трусах и тапочках, ну, собственно, как и все ходили в это время. И, разумеется, встаю по стойке смирно, прикладываю руку к правому виску и командирским голосом докладываю:

– Товарищ капитан, рядовой Семенов по вашему приказу прибыл!

Ротный в этот момент стоял рядом с входной дверью, держа в руке толстую книгу, вот ей-то он мне в лобешник и залепил. Причем хорошо так заехал, у меня аж звезды перед глазами летать начали.

– Сколько раз нужно повторять, что к пустой голове руку не прикладывают! – злобно прорычал он. Видимо, я не первый, кто так сделал, и не второй, и даже не третий. Но его терпение закончилось именно на мне.

Зато теперь я, кажется, запомнил этот урок на всю оставшуюся жизнь.

В остальном было много места и для юмора. Сержант Жук очень любил запускать бойцов на орбиту. Пойти на орбиту (20) вообще имело два значения, первое – это заступать в наряды через сутки, но это могло случиться с каждым, как с срочником, так и с офицером. Но Жук использовал второй вариант, а именно? провинившийся солдат, как правило, это был тот, кто решил поболтать в строю. Жук выводил этого человека из строя, и когда мы шли, провинившийся бегал вокруг нас, и это было не так уж и просто, особенно когда, например, этих провинившихся два и они бегают навстречу друг другу и периодически даже врезаются, что смешит всех вокруг. Как скажет Саня: «Ничто тут так не радует, как неудача товарища».

Еще я осознал очень большую пользу от наших тапочных войск, дабы они не расслаблялись, на них теперь была возложена утренняя уборка казармы, а еще они отвечали за кантики на кроватях и прямоту линий на одеялах, ну хоть где-то нас разгрузили.

Каждый вечер мы теперь ходим на вечернюю прогулку, на которой хором, словно полоумные, орем песню до хрипоты. Так делает каждое подразделение, и у каждого своя песня. У нас же называется «Уходил я в армию по весне».

Сегодня у нас суббота, этот день хорош тем, что нет зарядки, а еще сегодня какое-то ПХД, но главное – это баня! Сегодня мы сможем нормально помыться! Как же я этого ждал, а то надоело устраивать водные процедуры в раковине холодной водой.