Я лежал на своей кровати с закрытыми глазами, размышляя о том, как круто изменилась моя жизнь за последние шесть недель. Сегодня был чертовски тяжелый день, генеральная репетиция – мы торжественным маршем, с автоматами на груди, гордо шагали перед командиром. И он в кои-то веки был этим доволен, ну еще бы, мы уже тысячи раз репетировали этот момент. Сколько пота оставлено на этом плацу, сколько нервов потрачено, сколько криков и матов произнесено, а сколько запретов и пинков на нем раздали, этого и не сосчитать вовсе, и подобное происходит каждые полгода. Все же нужно иметь стальные нервы и неимоверную силу воли, чтобы постоянно вот так возиться с зелеными юнцами, приезжающими сюда каждый призыв. Текст присяги мы учили наизусть, что также оказалось целым испытанием, вроде немного текста, но многие не могли запомнить слов, словно их заставляют учить не несколько строчек текста, а сложное древнее заклинание на латыни. Но мы справились, все сделали, и командиры нами довольны. Далее нас ждет распределение, и мы, разумеется, понятия не имеем, куда попадем.

Вообще я вспомнил про пять стадий принятия неизбежного, и они как ничто другое подходят под нашу ситуацию.

Отрицание. Человек отказывается принимать то, что с ним произошло, и ведет себя так, как будто ничего не случилось. Ведь так оно и было, когда мы попали в казарму в первый день. Мы не осознавали, куда попали и что должны делать. А главное, почему мы вообще должны слушаться каких-то мужиков в камуфляже и погонах. Мне постоянно казалось, что все вокруг происходящее – это не более чем страшный сон, вот-вот зазвенит будильник, и я открою глаза, проснувшись в своей постели, а рядом будет лежать моя девушка. Но увы, я не просыпался, ничего не менялось, лишь с каждым днем становилось все хуже и хуже. И так мы все постепенно перешли ко второй стадии.

Гнев. Эта фаза характеризуется мотивированной или немотивированной злостью. Как же все злились, причем на все подряд. Сначала каждый злился сам на себя за то, что оказался в такой ситуации. Потом в целом на армию, мол, какого черта я вообще должен все это выполнять? Почему я должен всех слушаться и заниматься какой-то хренью. Затем все начали злиться на окружающих, за их тупость, нерасторопность, да за что угодно. Ведь даже развязавшиеся шнурки на берцах выводили меня из себя. Я был крайне зол сам не знаю на что, меня бесило все, и из-за любой мелочи, сказанной в мой адрес, я был готов кинуться в драку. В узде меня держали лишь слова, сказанные замполитом, о том, что в случае чего меня могут посадить и весь этот ад я продлю еще минимум на полгода. Это меня тоже злило, но хоть как-то сдерживало. Но были люди, которым уже было плевать, они срывались друг на друга, и сколько раз наши парни сходились в драке, уже было не счесть, благо мы их разнимали и до замполита данная информация не доходила. И так мы постепенно перешли к следующей стадии.

Торг. Человеку кажется, что если он что-то сделает и как-то изменится, то ситуацию можно исправить. Как-то мы решили, что если будем вести себя хорошо, все четко выполнять, как нам скажут командиры, и жизнь наша изменится к лучшему. Но хрен там плавал, я пока точно не уверен в том, что либо мы все такие реально глупые и бестолковые, либо нашему начальству в принципе было плевать на то, как мы себя ведем. Но каждый раз они находили до чего докопаться, и мы в очередной раз залетали. Мы качались, прыгали, бегали, кричали песни, пока глотки не осипнут, учили устав, в общем, делали все, четко следуя военной пословице «Чем бы солдат не занимался, лишь бы за#бался». Мы постоянно пытались торговаться то с Мальцевым, то со старшиной, мол, давайте мы сейчас сделаем что-то, а вы нас за это отпустите покурить или же не будете сегодня нас качать или отмените запрет на курение. В общем, везде и во всем мы пытались хоть как-то выбить себе послабление, но увы. Нас посылали или же ставили невыполнимые условия. И так было, пока мы не перешли в следующую стадию.

Депрессия. Самая долгая и тяжелая из стадий. В этот период нередко человек начинает винить себя или впадает в апатию. Каждый день был похож на предыдущий, одни и те же лица, одни и те же действия. Один и тот же распорядок дня, даже наказания и те уже казались какой-то нормой. Люди перестали злиться, все просто один за другим замыкались в себе, думая о том, как там было до армии на гражданке. Как было плевать на печеньки, которые стояли в вазочке на кухонном столе, которые ты бы сейчас умял с огромной радостью. О том, как не ценил свободное время, которого у тебя больше нет. Да и многое другое, у всех началась переоценка ценностей. И народ по большей части превратился в бездушных роботов, а нами управляли наши операторы – командиры, проверяя на выносливость и прочность. Открывая глаза утром после команды «Рота, подъем», я перестал злиться на дневального, я даже перестал ныть, жалуясь на судьбу, я просто вставал и молча шел в туалет, а потом на зарядку. Мы даже с Саньком и Ковалем почти перестали разговаривать, так, перекидывались дежурными фразами. В роте перестали подкалывать друг друга, просто маршировали как стадо зомби под крики старшины или сержантов. Но потом кое-что все же изменилось, это пришла новая стадия.

Смирение (принятие). Ситуация, которая стала причиной горя и стресса, перестала управлять человеком, и он может контролировать себя, свои реакции и свою жизнь. Время-то не стоит на месте, и если смотреть каждый день на календарь, то кажется, что еще так много времени нужно тут торчать, но с другой стороны, в календарике уже немало дней остается позади, и я и сам не заметил, как пролетел первый месяц. Какова же была моя радость, когда я закрыл первый месяц, протыкая иголкой нужное число. Я был не один таким радостным в этот день, все парни этому радовались. Месяц прошел, осталось еще одиннадцать, и, по сути, это не так уж и много. Рота опять закипела жизнью, все чаще начал раздаваться смех, подколки в сторону остальных. Народ стал более дружным и общительным. Появилась нормальная взаимовыручка, уменьшилось число конфликтов, и люди стали меньше косячить. Наконец мы уже полностью ассимилировались под армейские реалии и готовы ко всему, что будет дальше, а мы точно знали, что когда попадем в роты, там жизнь будет куда проще, особенно, когда мы отслужим по полгода и станем дедами.

Завтрашний день многие парни ждут с нетерпением, ведь помимо того, что состоится присяга, к ним приедут их родные и девушки, а после того как все закончится, их отпустят в увольнение на сутки. Я даже немного этому завидовал, увидеться с близкими и на сутки вырваться из всего этого дорогого стоит. Ко мне, разумеется, никто не приедет, почти ни к кому из нас, сибиряков, никто не приедет, так как уж больно далеко нас занесло. Но вот к Кирюше мама с бабушкой все же примчатся, и еще к парочке ребят, к Ковалю прилетит отец, он был в Москве в командировке и смог вырваться. Нас же после присяги будет ждать выходной, как в воскресенье, никаких прокачек или строевой подготовки, просто отдыхай и даже спи, если захочешь. Так как это все же важный день в нашей жизни, ведь с того момента, как мы произнесем клятву, мы официально станем солдатами. Дабы мы тут сильно не тосковали, все, к кому приезжают родственники, пообещали принести нам гостинцы: сладости, еды и сигарет, что также грело душу.

Все же за шесть недель некоторым из нас удавалось попасть в магазин. Заботливые родители присылали своим чадам посылки, старшина водил их на почту и по пути заводил в магазин. Мы, разумеется, составляли списки и давали деньги ребятам. И тогда-то я понял, почему старшина не очень-то любит подобные мероприятия. Представьте, как десять солдатиков с полными карманами денег зачитывают список продавцу и скупают за раз в магазине практически все сладкое и сигареты, при этом все это длится очень долго. Очередь они за собой собрали невероятную, на них даже пытались ворчать и давить местные. Но Санек, который был среди покупателей, послал всех, тактично и вежливо. Мол, товарищи, не видите, мальчишки в армию попали и впервые вырвались в магазин, сладкого и курить хочется до жути, так что просьба принять и простить, от вашего нытья вы только всех отвлекаете и задерживаете. Но это я сильно смягчил, так как там мат был через каждое слово.

Но какой же это был кайф – откусить кусок «Сникерса». Это словно была манна небесная, пища богов! Да ничего вкуснее я в своей жизни даже и не пробовал. Это было просто восхитительно, но были у всего этого и печальные последствия, вроде прошел месяц, но желудки у нас от подобной пищи отвыкли. Я, разумеется, съел не один «Сникерс», а четыре, запивая все это сладкой газировкой, от чего уже через двадцать минут вызывал ихтиандра, с жалостью извергая из своего желудка столь ценный и редкий шоколад. В такой ситуации я был не один, у всех это проявилось по-разному, ну что тут скажешь, жадность фраера сгубила, вот я потом дня два, наверное, грустным ходил. Вроде бы и объелся шоколадками, но переварить не успел, обидно.

Также у всей роты возникла острая неприязнь к нашему заряженному мальчику, которого каждую пятницу прямо от казармы забирал черный «Порш» и привозил в понедельник утром. Это многих бесило, и со временем, не знаю, то ли зависть, то ли обида на несправедливость мира взяла верх и надо мной. Я даже как-то спросил, зачем он вообще в армию пошел, раз ведет себя подобным образом. Его ответ просто всех убил: «Мне папа сказал, что каждый уважающий себя мужчина должен послужить в армии». Да уж, служит он, даже если убрать из расчета все его еженедельные увольнения, как он служит-то? Ничего не делает, ходит в тапочках, так как ножки натер, шагать не может, ничего вовремя сделать не может, даже подшиваться до сих пор нормально не научился, не говоря о том, чтобы ровно заправить кровать и выровнять ее по линии. Просто бесполезная биомасса, что постоянно шоркает своими тапочками по линолеуму. Но мы и тогда взяли себя в руки и решили, что и от него может быть польза, мол, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Решили, раз он гонят в увольнительные, то можем попросить его купить нам сладостей и сигарет, но хрена лысого! Здоровяк взбесился, заявил, что он не шестерка какая-то, и послал всех на хрен, ничего подобного делать он не собирается! Его в тот день чуть не отмудохали. С тех пор с ним никто не общается и не контактирует, так и ходит сам по себе.

Главной проблемой в казарме всегда оставались сигареты, многие заявляли, что будут бросать, но какой там. Бросишь тут. Армия – это то место, где люди обычно начинают курить, среди наших немало подобных ребят появилось, что даже и сигареты в руках не держали, а теперь дымят, словно паровозы. Нам, конечно, довелось разочек побывать героями роты, когда нашли на складе чью-то заначку, и коллега Валера сразу же сдал нас прапору. Прапор тогда посмеялся от души и оставил весь трофей нам. Мы этому были очень рады, а вот Валера с того дня также стал изгоем. Стукачей никто не любит нигде, а он так легко нас сдал, лишь бы самому отмазаться. Пока у нас были деньги, мы все же смогли найти канал поставки сигарет, правда, ценник был конский, но альтернатив у нас не было. Тут были солдатики-линейщики, у которых был свободный выход в военный городок, в котором жили местные военные, и там был магазин. И мы с ними наладили систему. Они приносят сигареты, мы покупаем, правда, одна пачка по цене трех. Линейщики неслабо так на нас нажились, но бизнес есть бизнес.

Воровство и стукачество также проявлялось в казарме, я не забывал про тот случай, когда дежурный по роте сдал меня и Санька с потрохами старшине за курение в туалете. Мы не подавали вида, что в курсе всего, и выжидали момент. И он настал, ночью, когда этот парень крепко спал, мы с Саньком, с трудом сдерживая смех, с помощью зеленки и ватной палочки написали ему на весь лоб «СТУКАЧ» и подвели глаза. Зеленка – это ведь неопасно, но вот смыть ее сложно. Утром мы, конечно, немного получили за это, а наш стукачек изо всех сил пытался смыть надпись со лба, но, разумеется, у него ничего не вышло. И потом он сидел в столовой, прикрывая свою надпись рукой. Зато теперь, если он продолжит службу в этой части, все местные будут в курсе, что это за фрукт по жизни, и не сомневаюсь, прием у него будет теплый.

Также ночью был пойман с поличным наш жмот Виталик. Один парень проснулся от какого-то шороха и, открыв глаза, увидел, как наш Виталик лазил по карманам аккуратно сложенной формы. Парень не растерялся и тут же вскочил с кровати, схватил Виталика за руку и закричал. Все проснулись, дежурный включил свет, и все увидели Виталика в майке, которую он заправил в трусы, вот только в районе живота майка странно топорщилась. Виталик что-то лепетал в свое оправдание, вот только все было понятно, ведь он был не в своем кубрике, а когда майку задрали, из нее вывалились сигареты и немного денег, которые он успел украсть. В ту ночь дежурил ротный, и он, разумеется, прибежал на крик, видя подобную картину, он забрал Виталика в канцелярию, откуда доносились смачные хлопки и крики. Утром зареванный Виталик с красными щеками отправился на свое место. Трогать его, разумеется, нам запретили, да никто и не собирался, понимая, что он сразу заложит, а потом из-за этой крысы получить срок никому не хотелось.

Но не одни мы были такими ночными деятелями, вся рота уже устала бороться с чушком, который буквально отказывался идти мыться. Это было просто ужасно, на улице была жара, мы постоянно маршировали, и все потели, запашок был тот еще. Стоило войти в казарму, как все табуном шли умываться, но не наш чушок. Спал он, в отличие от всех, на одноярусной кровати. Ночью кто-то привязал его ремнями к той самой кровати и утащил в умывальник, где поставили кровать на спинку, которая была у его ног, на пол прямо перед раковинами. Так наш чушок и провел всю ночь, привязанный ремнями в положении стоя, но и это его ничему не научило.

Еще перед присягой от нас убрали Мальцева и Жука. В день, когда дежурил сержант Жук, они вместе напились и подняли ночью роту. Они выступали, толкая нам какой-то странный, пьяный бред, затем начали нас качать, грозясь устроить пожар. Сержанты выпивали с самого отбоя, и, видимо, алкоголь заглушил у них инстинкт самосохранения. В то время, когда они орали на нас во всю глотку, мимо казармы проходил дежурный по части, и он решил зайти на огонек, так сказать. Дежурный по роте произвел доклад как полагается, дежурный по части в свою очередь сразу же прошелся по казарме и подозвал к себе Жука, который с трудом стоял на ногах, Мальцев же успел ретироваться и не попасться на глаза дежурному по части, так что основной удар на себя взял Жук. Но вот утром, когда пришел командир роты, кто-то уже успел ему напеть и про Мальцева. Младшего сержанта сразу же вызвали в канцелярию, от него дико разило перегаром, даже вопросов задавать было не нужно. Мальцева я увидел на следующий день в столовой, он сидел с грустным видом и ужинал, на его погонах уже не было лычек.

Но случались и забавные ситуации, которые были прямо на грани. Так, например, мы зашли в курилку на перекур, но с сигаретами как обычно была напряженка. Мы по традиции сидели и курили одну сигарету на несколько человек, как к курилке подошли два офицера и закурили. Один из наших ребят, набрался смелости, подошел к одному из них и попросил сигарету. Но дело было не в том, что он сделал, а как.

– Товарищ старший лейтенант, разрешите попросить у вас сигарету?! Рядовой Корюшкин.

Вся боль ситуации была в том, что перед ним стоял не старший лейтенант, а полковник и подполковник. На секунду словно время у нас остановилось, я уже был в предвкушении того, как нас сегодня будут учить званиям в упоре лежа или противогазах. Но нет, полковник посмотрел на щупленького молодого парня, видимо поняв, что он попал в армию совсем недавно.

– Слышь, лейтенант, угости рядового. – ухмыльнулся полковник сквозь смех, толкая локтем своего товарища.

Корюшкину дали сигарету, и он без задней мысли вернулся к нам, но, видя наши лица, он насторожился. А когда мы ему объяснили, что да как, он стал бледным, словно мел, голос задрожал, а руки его нервно затряслись. Он было хотел пойти извиниться, но мы его остановили. Мол, обошлось, нечего судьбу испытывать.