На удивление вздрогнула Зайчиха. Вот уж не ожидал, что она так внимательно нас слушала. Или мне опять мерещится? Я ведь никогда не спрашивал её о личной жизни… Позвал однажды на свидание, но получил колючий отказ.
Тем временем Виталька, несогласный с моими причинами сражаться, ускорился:
– Из-за любви все страдают. Ничего в ней хорошего нет. Люди ищут свою зону комфорта и в ней застревают. Отношения, да? Брак? Чушь полнейшая. В одиночку сложнее рыпаться, вот и находят себе под стать. И я уж не говорю про эгоизм. Как только в их волшебном коконе появляются трещины, каждый норовит сбежать куда подальше, пока всё не лопнуло и не их задело. Парочки, родственники, да без разницы. Все думают только о себе.
Будто слушаю его по эхо-радио со сброшенными настройками. Тяжко, но общий смысл понимаю. Из-за «помех» в голове не слышу собственного голоса:
– Пессимист ты, Виталька. Проще надо быть. В пустой дом возвращаться неприятно, а в разрушенный – страшно. Не ищи врага внутри, а обороняйся от них снаружи. Это я тебе как опытный солдат говорю. Моя сеструха та ещё вертихвостка, но за неё я любого порву. Идеальных не бы…
У меня закружилась голова. Да так резко, что я пошатнулся и рухнул вниз, пытаясь вспомнить, где «лево» и «право». А потом вдруг осознал, что всё смешалось: труба начала сужаться прямо на моих глазах! Господи, сохрани, спаси! Нет страшнее участи для покойника, чем гроб на размер меньше. А мне и так мал! Погодите, не идите туда! Остановитесь!
Мурашки «ощетинились» и превратились в тревожную дрожь. Мои глаза слезились, а тело пропахло страхом – я боялся шевельнуться, ведь оказался в кромешной темноте. Фонарик потух, а бесконечный шёпот товарищей смешался с адскими воплями, слышавшимися мне откуда-то издалека. Не понимаю, где друг, где враг, где я… Воздуха мало. Желудок изнывает, тоскует по горячему. Я жив или ползу на тот свет?.. К матери. Нет, к маме. Та ещё заноза в жизни, но на старости лет я её полюбил. Только материнские объятия могут успокоить демонов, а я сейчас весь в них: орава чертей разбрелась по кармашкам, засела в ушах, повисла на моей бороде и вопит, вопит, вопит!
Ударил себя по лицу.
Кто-то схватил мою руку, но мне понравилась вспышка! Дайте согнать падаль! Всё ещё тесно. Мне тесно и моему страху. Не выпускайте, не оставляйте.
Простите, братцы.
Больше не могу…
В долгой дороге приятнее всего предаваться воспоминаниям. Обычно я «окультуривал» ребят душевным четверостишием, но сейчас мы проходили под вражеским сектором наблюдения. Как мышки, тихонечко брели вперёд, подгоняемые великой целью – отвоевать прекрасный Минград. Помню его совсем городишком, лишней высотки нет, а потом как разросся в алюминиевый улей… Ух, в их надземном метро я и заблудился однажды. Красиво там! Могу оправдать ВИРИДИС только за тягу обладать чем-то прекрасным…
Я помню, как стоял на берегу, где море пело камням свои вечные песни о великом, а ветер, пробегавший сквозь искорёженные небоскрёбы, приносил с собой запах гари и металла. Камни там гладкие, отполированные временем и, самое главное, – людским равнодушием. Их блеск холоден, отчуждён. Мало тогда минградцев выбиралось на пляж, все предпочитали копошиться в своих удобных норках. А я гулял, дышал и обещал маме по видеозвонку привезти её на безлюдный пляж, чтобы показать, чего лишаются люди, ослеплённые прогрессом.
Не успел.
Минград заслонял собой искорёженный тучами горизонт и в день, когда мне сообщили о её смерти. Я готовился к этому долго, видя её угасание, но на похоронах всё моё накопленное мужество испарилось. Я держал сундук с её прахом и не мог осмыслить, что сейчас положу свою мать, женщину, вырастившую меня в одиночку, в «Соты» – альтернативу кладбищам. Как можно запихнуть в мраморную кладку своего близкого человека, его душу, его наследие? Долго я тогда ломал свой эгоизм, который причитал о несправедливости. Моя мама – неприкосновенна, так почему?.. На службе мне быстро объяснили: никто не застрахован, и не может быть, чтобы одна жизнь была дороже другой.
И что боль нужно превращать в желание победить.
Моя тонкая натура неплохо справляется даже в замкнутом пространстве, а вот физически… Кажется, мне хуже всех. На самом деле я уже давно выпил свой восьмичасовой запас воды, пока никто не видел. Потом придётся клянчить.
Я, Леший и Алёнка молча жевали свои мысли.
– За что я не прощу Ирку, так это за взлом Интерактивного Кладбища, – говорю тихо, проверяя узлы на запястьях Лешего. Осирис приказал связывать его руки на привалах. – Слышала об этой истории?
– Нет. Что там было? – Зайчиха убедилась, что сейчас наш танкист вменяем, и убрала воду. А до этого смазывала его ожоги на щеках и руках. Я невольно позавидовал.
– Вот ведь лис. Даже здесь его барышня обхаживает.
Леший поворочался, но промолчал. Хотел поспать, бедняга. Сильно же ему здесь досталось. Надеюсь, что успокоительное подействует.
– Ага. Так что там с кладбищем?
– Страшная история. Люди заходили в кабинки на кладбищах или около сот, подключались через шлем и устраивали встречи с умершими в иммерсивном мире. Дорогое удовольствие – говорить с усопшими о своих проблемах.
– Вспомнила, да. Нейронке загружали данные об умершем, его голос. Я сама кабинок не видела. Но по мне – дело спорное. Живые должны общаться с живыми. Осуждаю.
– Ну, куча людей теперь с тобой согласятся. После того, что натворил Ирка… Гад пожрал нейронку Интерактивного Кладбища и переделал под себя.
– Зачем?
– Тогда это называли очередной шалостью. А сейчас все убеждены, что ВИРИДИС морально давил людей, развлекался, пока не добрался до андроидов.
– Так и что он?..
– Ничего хорошего. Призраки пугают людей. А призраки близких могут и вовсе сломать, если скажут нужные слова. Под Москвой жуть случилась. Парнишка себя грохнул. Долго разбирались, а потом обнаружили запись с Кладбища. На ней его папаша склоняет к тому, что ждёт его, надо встретиться… ну, ты поняла. Да что я удивляюсь. Навыдумывали всякого, а контроль за этим добром не обеспечили.
Алёна многословностью не отличалась, но по её утомлённому выдоху я понял, как она устала слушать о последствиях научного прогресса. Да что там… Мы против него воюем.
Интересно, какой сейчас Минград?
Думаю, изломанный, разорванный стальной жестокостью, но всё же величественный. Я помню, каким он был прежде – зеркальным, словно отражение будущего, гордым, олицетворяя вызов самой природе. Мосты связывали районы на разных уровнях, а свет в окнах жил своей лучшей жизнью, создавая иллюзию движущихся созвездий. Там новейшие технологии и руки мастеров слились воедино, создавая архитектуру, которая сияла издалека. Даже в редкой тишине я мог слышать пульс Минграда по его вспышкам.
Теперь он наверняка похож на загнанную, подбитую птицу. Кто смог, тот сбежал с её кровавого оперения, а остальные… Надеюсь, что Минград ещё можно реанимировать. Кто-то же там остался, и обслуживает гадов из-под плётки.
Мы не можем отдать этот город. Не только потому, что он стратегически важен, не из-за важных архивов, технологий, знаний. Нет. Мы должны отвоевать его, потому что Минград – символ. Он – доказательство того, что человеческое упрямство может покорять миры, преодолевать границы дозволенного, строить не просто крепости и продвинутые комплексы, но и сохранять всё это.
Этот город не должен оставаться в лапах взбунтовавшихся машин.
И если для этого нужно сломать стальной экзоскелет, я сломаю. Если нужно разобрать руины Минграда и собрать заново, я сделаю это. Проползу хоть полсвета под землей, мне не страшно! Я…
– М-мама!
Я вздрогнул, как опущенный в холодный тазик сорванец, вернувшийся домой чумазым. Не сразу осознал, что крик реален. Лёша… Кажется, попытка уснуть развязала руки его страху.
– Тихо! – Алёна подорвалась первой, закрывая ему рот рукой. – Прекрати! Ай… – он укусил её! – Яр, сюда! Быстрее!
– У него опять приступ? – На Осириса тяжело смотреть. А кто сейчас блещет красотой? – Нужно что-то делать. Леший, успокойся! Ты в безопасности.
– Его надо наружу, – подытожил я, через плечо наблюдая за Пиро. Элементаль выглядел чересчур заинтересованным.
Командир покачал головой, заткнув Лешего куском ткани. Вот и пригодился мой счастливый мамочкин платок. Если выживем, спрошу с Лёшки.
– Отсюда выход не организовать. Мы на их патрульной линии. Если пойдём дальше, то рискуем попасться. Надо его успокоить. Собрались все!
Пиро нервно оглядывался то наверх, то вниз. Зрачки его заискрили, а дыхание участилось.
– Не смей… – предупредил я его. Этого ещё не хватало.
– Заткните его! Ну же! Успокойте! Нас же заметят!
Осирис пригрозил Пиро вытянутым пальцем:
– Я сейчас тебя успокою. Алёна, варианты? Алёна, живее!
Леший рыпался, стучал руками по трубе и мычал раковой коровой на последней стадии неизлечимой болезни.
– Если оставим его здесь, то кома неминуема. Наверх нельзя. Взвесив риски, остаётся только усмирение…
Я словил лёгкий ступор у нашей Алёны. Она удивилась своему предложению не меньше остальных. Наверное, утилизация элементаля и устранение союзника – разные вещи. И… удивительно! Она посмотрела на Пиро с сожалением и, как мне показалось, немой просьбой: «Пойми меня в будущем. Посмотри, где мы».
Элементаль огня в трубе один, а взорваться готовы все четверо. Осирис давно знал Лешего, ещё до знакомства со мной. О их совместных попойках слагают легенды: отметили «Тверскую чистку» от консервных банок с размахом – доехали аж до Мурманска. Не хотелось Ярославу друга убивать только из-за того, что он не справился с внутренними демонами. У Алёны на глаза слёзы наворачивались, а руки искали в поясной сумке «Шмеля» – смертельную сыворотку, которая прилагалась к нашему Пиро. Короткое ужаливание и всё, смерть.
– М-м! Агм! – Леший вырывался, стучал по всему, что видит. Разок Алёне прилетело в плечо, но девушка словно специально медлила, с надеждой обращаясь к командиру.
Мы тонули с каждой секундой. И как назло – пошёл дождь.
Снаружи, едва различимый сквозь прорези и стыки, андроид опустился на поверхность с глухим металлическим клацаньем. Я сразу его представил… Эти ноги, тонкие и угловатые, но наделенные неестественной пластичностью и крепкостью, сделали первый шаг. Глухой, отмеренный удар. Потом другой. Звук касался земли так же, как молот вымерял удары по раскаленному металлу. Так звучит высокопрочный корпус, набитый желанием – убить… очистить.
«Военный», – понял я и с ужасом зыркнул на Осириса. Он тоже в курсе.
Андроид двигался ломано, щёлкал. Сервоприводы тихо скрипели, приводя в движение матовые суставы. Щелчок. Короткое жужжание. Новый шаг.
– Про… – Леший занёс руку для очередной схватки с призраками, но Алёна рухнула на него и молила замолчать.
Затихли все.
Пиро невольно сглотнул, и звук прозвучал оглушительно громко. В ту же секунду шаги андроида остановились.
Тишина.
Лишь слабое потрескивание его систем. Анализ. Прислушивание.
Каждый мускул людей в трубе застыл, будто страх сам по себе мог стать материальным и выдать их присутствие. Время растянулось. Секунды превратились в минуты. Затем…
Щелчок. Жужжание.
Андроид продолжил движение, медленно расхаживая рядом, его шаги мерно отбивали ритм тревоги. Отряд не шевелился. Еще слишком рано дышать. Может, пронесёт?..
Стук.
Леший стал буянить!
И пока другие поедали свои капли пота от волнения, я вспоминал, что знаю о друге… Лёшка – двухметровая глыба в грязной форме, пахнущая дизелем и гарью, с бородой, в которой можно заплутать, как в лесной чащобе. Бриться напрочь отказывался! Однажды разрешил кончики подравнять, и то – по пьяни. Глаза – тёплые, добрые, будто солнце сквозь еловые лапы пробивается, но стоит завести танк – и в них вспыхивает стальной азарт. Он жука с цветка не смахнёт – жалко, пусть живёт, – а вот врага не пожалеет: стреляет так, будто завтрашнего дня не будет. С женщинами у Лешего всё как-то не так, зато за друзей в пекло полезет, разорвет любого, кто посмеет их обидеть.
И я рискнул спасти того, кто однажды спас меня. От тяжёлой лапы андроида или смертельного укола – неважно!
Осирис зажал ладонью рот Лешего, но тот всё равно подрагивал, заглатывая рваные вздохи. Глаза у танкиста были безумные, блестящие, словно он уже не здесь, а где-то в другом месте – там, где андроид их уже нашёл.
– Был трудный бой. Всё нынче, как спросонку… – начал я негромко, шёпотом, едва касаясь словами напряжённого пространства.
Лёшка замер, вслушиваясь, будто стихотворение вытаскивало его из бездны ужаса.
– И только не могу себе простить…
Где-то рядом скрипнул бронированный каркас патрульного. Тяжёлый шаг. Второй. Проверял.
Алёнка схватилась за крестик, убрав шприц, веря в меня и в того, кто свыше человеческих страхов.
– Из тысяч лиц узнал бы я мальчонку… – я продолжал, заглушая ледяное тиканье механики за пределами трубы.
Леший затрясся, но не издал ни звука. Только губы повторяли беззвучно: «А как зовут, забыл его спросить…»
Тишина.
Андроид остановился.
Осирис прижал пальцы к губам Лёшки. Молю, друг, не двигайся. Не дыши. Враг рядом.
Шум. Металлический хруст. Что-то гулко упало в каких-то обломках.
Шаги отдалились.
Минута. Вторая. Леший прикрыл глаза и, кажется, любовался теми образами, которые видел сам. Его грудь перестала бешено вздыматься – добрый знак. Только тогда Осирис выдохнул и прошептал:
– Живём.
Одухотворённый, я прислонился к трубе. Александр Твардовский – наш спаситель.
Всего однажды я увидел прошлого себя в стенах Международного научного института Экстремальной Эволюции – в досье с фотографией, на которой улыбался взбалмошный парень с татуировкой дракона, косячной такой, выцветшей у мочки уха. На голове – пышная шевелюра, а в планах – искупить свои ошибки и стать великим героем. Помню, как усмехнулся своему наивному изображению, уже облысевшему и потерявшему кровь на щеках. Ей на смену пришла «роса», в моём случае оранжевая, по вкусу напоминающая топлёное масло с крошкой свинца – эту дрянь мы кушали как по часам.