В Александрии репатриантов посадили в пассажирский поезд. Гебист тоже ехал с ними, но в другом вагоне. «Каир, Исмаилия, ночью переезжаем по мосту Суэцкий канал, около двухсот километров по Палестине вдоль берега Средиземного моря, Хайфа».

Здесь память изменила Б.Н. Фридману. Расстояние от Суэцкого канала до Хайфы значительно больше, чем двести километров, причем путь лежит преимущественно по египетскому Северному Синаю, а не Палестине. Замечу, что мост через Суэцкий канал, как и сама железная дорога, ведущая из Египта в Палестину, были впоследствии разрушены в ходе арабо-израильских войн. В начале 2000-х годов севернее Исмаилии построен новый, разводной, железнодорожный мост, завершается строительство железной дороги от Исмаилии до Эль-Ариша, которую впоследствии планируется соединить с железной дорогой в Израиле.

«В Хайфе выходим из вагонов. Ясное солнечное утро. Нас встречают с духовым оркестром, на перроне длинные столы, уставленные блюдами с бутербродами, вазами с фруктами, бутылками с соком и минеральной водой, кувшинами с местным вином. Еврейские девушки в военной форме потчуют нас с улыбками. Я прощаюсь с гебистом. “До встречи в Иране”, – говорит он».

После встречи на вокзале в Хайфе репатриантов посадили в грузовые машины, оборудованные для перевозки людей. Караван направился через Иорданию в сторону Багдада по пустынной стратегической дороге.

«Прошло 55 лет с того времени, и мне уже трудно описать эту встречу с пустыней, – пишет далее автор, – хотя картина была впечатляющей. Бескрайняя однообразная песчаная равнина окружала нас, она и завораживала и угнетала. Иногда вдали возникали одинокие верблюды, и это казалось чудом. Попадались какие-то низкорослые растения, стелящиеся по песку, которые только подчеркивали безжизненность пространства. Часто вокруг возникали высокие дюны, и тогда казалось, что кто-то пытается преградить нам дорогу. Было безветренно и тепло, жары не было – стоял декабрь 43-го года. Я был во власти новых, необычных впечатлений. Это ощущение необычности овладело многими моими спутниками, на остановках ко мне подходили наши русские деревенские парни и говорили, как они изумлены и очарованы этой природой».

Группа заночевала в оазисе Рутба, на полпути между Хайфой и Багдадом, в английском транзитном лагере. Там произошел любопытный эпизод. Б.Н. Фридмана, командира группы, неожиданно вызвали в комендатуру. Оказалось, что в лагере находятся несколько военнослужащих армии Андерса. Сопровождавшие их офицеры знали об инциденте в Константине, когда поляки побили одного из репатриантов, и боялись, что русские заходят поквитаться. «Мы, конечно, осуждаем то, что произошло в Константине», – заверили они. Фридман собрал командиров взводов и предупредил их о необходимости соблюдать порядок.

К вечеру следующего дня группа прибыла в Багдад. Остановились на ночлег в военном общежитии. Утром репатриантов доставили на вокзал и посадили в вагоны третьего класса экспресса Стамбул – Басра. Из Басры на местном поезде группу отправили в иранский город Ахваз, а вечером оттуда другим поездом в Тегеран. Там, в советской оккупационной зоне Ирана, репатриантов встретили наши офицеры во главе с полковником. Ночевали в казарме. Дежурный офицер спросил Фридмана, в каком он воинском звании, когда и где попал в плен, «причем все это в сочувственном тоне. В комнате [дежурного] стоял широкий диван. Офицер принес мне подушку, одеяло, а затем большую тарелку с бутербродами и полный до краев стакан водки. Пожелав спокойной ночи, он удалился».

На другой день к Фридману приехал человек в штатском – забрать диппочту. Затем группу посадили в теплушку и отправили в Бендер-Шах, на берегу Каспийского моря. Там репатриантов разместили на окраине города в небольших домиках, кормили в столовой соседней воинской части. Через десять дней группу отправили на теплоходе в Красноводск, и уже оттуда, после прохождения карантина, 8 февраля 1944 года автор воспоминаний попал в Рязанский спецлагерь.

Первый вопрос, который задали Фридману чекисты, был о том, как он с такой фамилией пережил плен. Тот ответил, что внешность у него не еврейская, в маму-русскую, а поскольку документов с собой не было, то он, попав в плен, назвался фамилией матери.

Воспоминания Б.Н. Фридмана – единственные из известных на данный момент, где рассказывается о репатриации советских военнослужащих из Алжира в 1943 году, и уже этим представляют для нас исключительную ценность. Примечательны воспоминания и тем, что написаны уже в конце 1990-х годов, когда их автор был в весьма преклонном возрасте (напомню, что он родился в 1907 году) и для публикации не предназначались, так что лишены какого бы то ни было идеологического налета и редакторской правки. Судя по тексту, некоторые детали того времени стерлись из памяти автора, однако в целом воспоминания Б.Н. Фридмана выглядят абсолютно достоверными. И подтверждают то, о чем я уже писал в начале этой главы: не слишком-то был богат Роммель «русскими рабами».