В начале ноября 2001 года (в это время я уже работал в Москве) на мой электронный адрес пришло следующее письмо. «Дорогой доктор Беляков! Я пытаюсь восстановить жизнь и смерть моего дяди в годы Второй мировой войны. Рядовой Лесли Ангус МакИвер, личный номер 37404, служил в Северной Африке в составе Новозеландской диверсионно-разведывательной группы. Он попал в плен в ноябре 1941 года и провел остаток войны в лагерях, последним из которых был лагерь в Рукенвалдау в Германии (сейчас это Вержбова в Польше). Группа пленных из этого лагеря каким-то образом попала под перекрестный огонь в бою между русскими и немцами 9 февраля 1945 года. Лесли был ранен в бедро. Его подобрали русские санитары и отправили в полевой госпиталь в Модлау (сейчас Модла), недалеко от города Болеславец (Бунцлау). Там он и умер в 2 часа ночи 16 февраля. Я знаю это со слов других бывших военнопленных, находившихся вместе с ним.

Я пытаюсь узнать, от чего умер Лесли, ведь рана, кажется, была не опасной. Где-то должна быть его медицинская карта. Не знаете ли, как ее можно найти?

Еще одна вещь, которую я хотела бы узнать – где похоронен мой дядя. Мне сказали, что его похоронили в братской могиле у ограды церкви в Модле. В 1950 году эту могилу вскрыли и останки перезахоронили на русском военном кладбище в центре Болеславца. Но никто не знает, был ли перезахоронен и мой дядя».

Дальше шел длинный список организаций и учреждений в самой Новой Зеландии, в Англии, в Польше, в Германии, куда посылал запросы автор письма.

«Я надеюсь, что Вы сможете подсказать мне, к кому обратиться, – говорилось далее в письме. – Ведь иногда самая тонкая ниточка ведет к большому открытию. Моя семья пытается узнать, что случилось с Лесли, уже почти 60 лет. Очень трудно вести поиски спустя столько времени, с такого расстояния и к тому же когда местные говорят совсем на другом языке. Но, несмотря на эти препятствия, я полна решимости найти могилу моего дяди.

С уважением Джейн МакИвер, Парапара, Крайний Север, Новая Зеландия».

В конце письма была ссылка на семейный сайт. Перейдя на нее, я узнал кое-какие подробности.

Лесли был третьим ребенком в семье МакИвер. Он родился 22 февраля 1914 года. Когда началась война, Лес (так его звали близкие) работал водителем такси. 9 июня 1940 года он пошел добровольцем в армию и был отправлен в тренировочный лагерь. 19 декабря Лесли покинул Новую Зеландию, 30 января 1941 года прибыл в Египет и был направлен в диверсионно-разведывательную группу, вроде той, которой позже командовал Владимир Пеняков. 23 ноября 1941 года часть группы, включая МакИ-вера, попала в засаду в Ливии, в районе Вади Хелегима, и была взята итальянцами в плен. 8 декабря две тысячи пленных фашисты посадили в Бенгази на трофейное норвежское судно «Язон» и отправили в Европу. По пути судно торпедировала английская подводная лодка. 500 человек погибли, но «Язон» остался на плаву и в конце концов добрался до Греции.

Массовая отправка военнопленных в Европу удивила меня. Ведь их можно было использовать на подсобных работах! А как же тогда «русские рабы» Роммеля?..

Отец Джейн тоже воевал, в Северной Африке и в Италии. Домой вернулся живым и здоровым. Сама же она родилась уже в 1952 году.

Письмо Джейн МакИвер тронуло меня. Надо же, немолодая женщина, никогда не видевшая своего дядю, годами ищет его могилу, рассылая запросы повсюду, где есть хоть малейшая надежда что-то узнать! Я тут же ответил на письмо: постараюсь помочь, чем смогу. А заодно спросил, откуда Джейн взяла мой адрес. Выяснилось, что мое письмо в совет ветеранов 8-й британской армии, где я спрашивал о бывших советских военнопленных в Северной Африке, было вывешено на его сайт, куда в поисках информации о дяде и зашла Джейн. А еще там были слова песни британских ветеранов, посвященной их погибшим товарищам:

С чего начать поиски материалов о Лесли, я не знал. Решил посоветоваться с заместителем начальника Института военной истории полковником Иваном Ивановичем Басиком. Я познакомился с ним незадолго до письма Джейн. Дело в том, что когда умерли родители Татьяны Николаевны Монти (Сериковой), дочери русских эмигрантов, живущей в Александрии (я рассказывал о ней в третьей главе), она разобрала их библиотеку и все, что показалось ей не нужным, отдала мне. Отец Монти в годы Первой мировой войны был летчиком, и среди доставшегося мне богатства оказалось десятка полтора книг по истории авиации и военному делу. Мне они тоже были не нужны. Вернувшись из Каира в Москву, я решил подарить их библиотеке Института военной истории. Когда-то там, выйдя в отставку, работал мой отец. Так я и познакомился с Баси-ком.

– В министерстве обороны недавно создан Военно-мемориальный центр, – сказал Иван Иванович. – Заместитель начальника центра – бывший сотрудник нашего института, полковник Владимир Анатольевич Семидетко. Советую обратиться к нему.

Так я и сделал. Семидетко внимательно выслушал меня и повел к начальнику центра, генерал-майору Александру Валентиновичу Кирилину. Я повторил ему просьбу Джейн: найти медицинскую карточку Лесли и документы о перезахоронении из Модлы в Болеславец в 1950 году.

– Хорошо, – сказал Кирилин. – Владимир Анатольевич, напишите, пожалуйста, запросы в Военно-медицинский архив в Петербурге и нашему представителю в Варшаве. Я подпишу.

Оказалось, что в Военно-мемориальном центре (с 2008 года он называется Управлением Министерства обороны Российской Федерации по увековечиванию памяти погибших при защите Отечества) есть первый пока территориальный отдел, и как раз – по работе в Польше. Ведь за ее освобождение от фашистов отдали жизни более 600 тысяч советских солдат!

Мне оставалось лишь ждать и надеяться, что поиски принесут результат. Чтобы не терять времени, я решил опубликовать статью о МакИвере в «Труде», где тогда работал. Возможно, кто-то из читателей оказался в госпитале вместе с Лесли или знает что-то о перезахоронении. Ведь откликнулись же когда-то на нашу с Иваном Меньшиковым статью в «Правде» читатели, встречавшиеся с бывшими «африканцами»!

Статья была опубликована в газете 27 февраля 2002 года. Увы, откликов на нее не последовало…

Тем временем Джейн переслала мне письмо, полученное ею когда-то от капрала Аткинсона, попавшего под Рукенвалдау в переделку вместе с Лесли. Это был главный источник информации о последних днях ее дяди. «Л.А. МакИвер был ранен в ногу во время боя между русскими и немцами в Рукенвалдау перед рассветом 9.2.45, – писал Аткинсон. – В полдень его подобрали вместе со мной и перенесли в дом, где русская санитарка оказала ему первую помощь. 11.2.45 МакИвер и я были перевезены на санитарной машине в полевой госпиталь в Модлау. Лесли выглядел вполне нормально и чувствовал себя хорошо. 15.2.45, примерно в 8 часов вечера, МакИвер пожаловался на боли в желудке, но мы никак не могли объяснить это русским. Я мог вставать с постели и встретил в другой палате пожилого русского, который говорил по-немецки. Я объяснил ему, в чем дело. Было это примерно в 10 часов. МакИверу дали какие-то порошки, и к полуночи он заснул. А в 2 часа ночи я проснулся от какого-то шума и увидел, что МакИвера выносят на носилках. Его лицо было покрыто. У кого бы я ни спрашивал, что произошло, все лишь отвечали по-немецки: “Капут”. Я понял, что он умер, и никогда больше его не видел».

Вот это-то свидетельство очевидца и смутило Джейн и ее семью. Вроде рана Лесли была не смертельной, все шло нормально, и вдруг всего за пару часов он умер. Что же произошло в действительности?

Позвонил полковник Семидетко.

– Приезжайте, пришел ответ из Петербурга.

«Сотрудниками архива проведен поиск архивных документов во всех лечебных учреждениях, дислоцировавшихся в населенном пункте Модлау в 1945 году, – говорилось в письме на имя генерала А.В. Кирилина. – В одном из них, ГОПЭП-104, найдена история болезни на Лесли Мек. Авер (так в документе), английского военнопленного, находившегося на лечении с 13 февраля 1945 года по поводу слепого осколочного ранения правого тазобедренного сустава, осколочного ранения мягких тканей нижней трети правого бедра, осложнившегося анаэробным сепсисом, параболическим илеусом. 14 февраля 1945 г. в 23.40 умер при явлениях нарастающего упадка сердечной деятельности. Место захоронения не указано. Начальник архива…» – и подпись.

Выходит, погубило Лесли заражение крови, которое ослабленный многолетним пленом организм не выдержал…

– Одну копию письма мы отправим почтой Джейн МакИвер, а вторую возьмите себе, – сказал Семидетко.

Когда я вернулся из Военно-мемориального центра домой и открыл свой почтовый ящик, то обнаружил новое письмо от Джейн. «Дорогой Владимир, я связалась с одним поляком, который по моей просьбе попытался найти место захоронения Лесли. Он считает, что мой дядя скорее всего был похоронен не вместе с русскими, а рядом с ними. На одной из могил не было звезды, и местные считают, что это была могила немца. Но я думаю, что это могила Лесли. Вот бы найти документы о перезахоронении! Тогда все сразу стало бы ясно».

Я ответил Джейн, что вестей из Варшавы пока нет, зато есть вести из Петербурга. И перевел на английский язык и отправил ей письмо из Военно-медицинского архива.

Джейн была чрезвычайно рада. «Ваше письмо очень много значит для меня и моей семьи, – ответила она. – Теперь мы точно знаем, когда и отчего скончался Лесли. Правда, это случилось на пару дней раньше, чем мне когда-то сообщил его товарищ, но для военнопленных это не такая уж редкая вещь. Подчас они не знали, какой сегодня день».

«У меня грустная новость, – писала дальше Джейн. – Мой единственный оставшийся в живых дядя умирает. Он один из старейших марксистов в Новой Зеландии. Дядя хранил свою веру все эти годы, несмотря на преследования полиции в 1960-е годы и тот факт, что почти всю свою жизнь он провел под негласным надзором (что в Новой Зеландии большая редкость). Он безобидный, любящий человек. Вообще наша семья очень интересна в этом отношении. Ее представители занимают от крайне правой до крайней левой политической позиции. А еще одни глубоко верующие, а другие атеисты. Но живем дружно. Прямо образец для подражания остального мира!»

Через несколько дней мне опять позвонил полковник Семидетко и сказал, что представитель Военно-мемориального центра в Варшаве не смог найти документы о перезахоронении останков советских солдат из Модлы в Болеславец.

Перезахоронение, причем, возможно, не только из Модлы, скорее всего было вызвано желанием командования ликвидировать мелкие кладбища и сосредоточить останки погибших в сравнительно крупных городах. Так за мемориалами легче ухаживать. Но не исключаю, что было и другое соображение. Дело в том, что в военной истории России Бунцлау – Болеславец занимает весьма заметное место. В этом городе умер Кутузов.

«18 апреля (1813 года. – В.Б.) пришлось сделать остановку в Бунцлау, – пишет П.А. Жилин в книге «Фельдмаршал Михаил Илларионович Кутузов», изданной в Москве в 1988 году. – Кутузов со своим штабом остановился в небольшом двухэтажном доме. Будучи тяжело больным, он продолжал руководить войсками. Но болезнь быстро прогрессировала. В среду 28 апреля в 21 час 35 минут фельдмаршал Михаил Илларионович Кутузов скончался».

Тело покойного забальзамировали и положили в цинковый гроб. Туда же у изголовья поместили небольшой серебряный цилиндр с набальзамированным сердцем. Гроб отправили в Петербург, и 25 июня тело Кутузова было захоронено в Казанском соборе. Но при бальзамировании из тела вынимают не только сердце, но и другие внутренние органы. Их положили в небольшой свинцовый гроб и, как пишет П.А. Жилин, «8 мая захоронили на холме близ польской деревни Болеславец, в двух км западнее Бунцлау». Через год на этом месте был установлен памятник. А в 1821 году был установлен памятный обелиск и на центральной площади Бунцлау.

Во время Великой Отечественной войны Бунцлау, а возможно, и Модлау, освобождала от фашистов 55-я гвардейская танковая бригада, которой командовал друг моего отца, Герой Советского Союза полковник Давид Абрамович Драгунский (1910–1992). Произошло это 10 февраля 1945 года, на следующий день после того, как Лесли МакИвер был ранен и попал в советский полевой госпиталь. Об этом эпизоде Драгунский подробно написал в своих мемуарах «Годы в броне», изданных в Москве в 1973 году.

После боя Драгунский и группа офицеров его бригады поехали в центр города. На гранитном обелиске они увидели надпись: «До сих мест полководец Кутузов довел победоносные войска российские, но здесь смерть положила предел славным его делам. Да будет благословенна память героя».

Советских офицеров удивило, что в немецком городе сохранился не только обелиск в память Кутузова, но и дом, в котором он умер, и даже его кровать. Впрочем, как пояснил им немец-учитель, русские солдаты, преследовавшие армию Наполеона, пришли сюда как освободители. «А немцы, – сказал учитель, – умеют хранить свои реликвии…»

Во второй половине дня бригада двинулась на запад. Дорога шла мимо холма с мемориалом Кутузова. «Я остановил бригаду, – вспоминает Д.А. Драгунский. – На площадке перед могилой выстроились танкисты, автоматчики, артиллеристы, саперы, связисты. У самого памятника остановился танк “Кутузов”. Его построили на собственные средства и подарили нам уральцы. Боевая, видавшая виды машина стала на какое-то время импровизированной трибуной. Начальник политотдела Дмитриев открыл митинг. Просто и задушевно выступили несколько человек…

Прогремел троекратный салют. Раздалась команда “По машинам”. Колонна тронулась в путь. Она шла на запад, в глубь Европы, шла по старым кутузовским дорогам, шла к победному завершению войны».

Книгу Д.А. Драгунского я цитирую по экземпляру, который он когда-то подарил моему отцу, снабдив ее следующей надписью: «Владимиру Ивановичу Белякову (Володе). Прошу принять эту книгу, посвященную нашему поколению, нашей дружбе, нашей беспредельной преданности Родине. На память о совместной службе в 4 стр. полку в 1933 году, об учебе в Саратовском бронетанковом училище, о боях на Хасане, об учебе в Академии Фрунзе (а где мы еще не были вместе?). Твой друг Д. Драгунский. 8.9.73».

Книгу эту я бережно храню, как и вырезку из газеты «Неделя», которую подарил мне дядя Дима – так я звал Драгунского с детства. Накануне 35-й годовщины Победы журналисты газеты взяли у него подробное интервью – к тому времени уже генерал-полковника, дважды Героя Советского Союза (вторую звезду героя он получил за взятие Берлина и Праги), начальника Высших офицерских курсов «Выстрел». На полях он размашисто написал: «Володе Белякову (младшему) – в знак глубокого уважения и пожелания следовать в жизни дорогами своих отцов. Всегда Ваш Д. Драгунский. 8.8.1980».

А моя старшая сестра хранит папины награды. Два ордена Красного Знамени (первый из них он, как и Драгунский, получил за отражение японской агрессии в августе 1938 года на Дальнем Востоке, у озера Хасан, где был ранен), четыре ордена Красной Звезды и десяток медалей.

Так судьба семьи МакИвер из очень, очень далекой от нас Новой Зеландии неожиданно коснулась судьбы советской семьи Беляковых…

Я написал об этом Джейн. Она была несказанно удивлена. И сообщила мне такую новость: «Я получила из Польши известие о том, что, согласно документам польского Красного Креста, в списке перезахороненных в Болеславце советских солдат Лесли МакИвер не значится. Видимо, его могила – та самая, без звезды, под оградой церкви в Модле. Ладно, скоплю денег и поеду в Модлу сама».

Письмо было датировано 30-м мая 2002 года. Подготовка поездки Джейн в Польшу, главным образом финансовая, заняла четыре года.

Все это время мы переписывались. Обменивались семейными новостями, обсуждали горячие международные новости. Подчас меня это удивляло, но наши взгляды на мир никогда не расходились. И поэтому 2 июня 2006 года я встретил Джейн в аэропорту Домодедово как родную. После стольких лет заочного знакомства со мной она просто не могла по пути в Варшаву не остановиться в Москве. Вместе с Джейн прилетел и ее племянник Роберт.

Гостиницу МакИверы заказали себе скромную, но приличную, в арбатских переулках. Едва бросив вещи в номерах, Джейн и Роберт спустились вниз. Мы дошли до метро «Смоленская», и через четверть часа уже были на Поклонной горе, возле мемориального комплекса, посвященного победе советского народа в Великой Отечественной войне. Дело шло к вечеру, музей был уже закрыт. Грандиозный комплекс золотило уходящее солнце, лишь подчеркивая его величие.

Три дня я показывал гостям, прилетевшим с другого конца света, Москву. Прошли пешком по Арбату до Кремля, побывали в его музеях и на Красной площади. Посетили Музей изобразительных искусств имени Пушкина и храм Христа Спасителя. Прокатились на речном трамвайчике по Москве-реке.

Роберту очень хотелось попасть в музей космонавтики. Ладно, отправились на бывшую ВДНХ. Там когда-то был роскошный павильон «Космос». Увы, его экспозицию давно растащили, вместо нее – киоски с рассадой и садовыми принадлежностями. Сам музей космонавтики, расположенный у входа на ВДНХ, под взвившейся в московское небо ракетой, оказался закрытым на реконструкцию. Роберт был разочарован, но что поделаешь! Зато гости явно получили удовольствие, побывав у нас на даче. Жарили шашлык, пили чай из самовара… «Какие-то они совсем свои», – сказала мне потом жена. Единственной проблемой было то, что их английский оказался весьма далек от классического, чего в письмах Джейн заметно не было, и мне приходилось постоянно переспрашивать.

Дни пролетели быстро. Обратно из Варшавы Джейн летела уже через Вену, а не через Москву, причем одна: Роберт решил посетить заодно Париж. А в конце лета я получил от нее подробное письмо с рассказом о том, что она увидела в Польше.

В Варшаве Джейн встретили новозеландские дипломаты и отвезли ее в национальный Совет охраны памяти борьбы и мученичества. Там она узнала, что в имеющихся документах о перезахоронении из Модлы в Болеславец есть серьезные разночтения. В одних говорится об останках 60 человек, в других – только о 40. Так что возможно, что часть могил так и не была вскрыта.

Это предположение опроверг пожилой житель Модлы. По его словам, все могилы были вскрыты. Импровизированное кладбище состояло из трех рядов, посередине – монумент. Могила без звезды, в которой, возможно, и покоился Лесли, была крайней слева от мемориала.

Бывшее кладбище сильно заросло, но монумент все еще стоит. Местные жители зажигают возле него свечи. Значит, помнят…

От здания, в котором в феврале 1945 года находился советский военный госпиталь и где умер Лесли МакИвер, сохранилась лишь одна стена. В 1961 году второй его этаж сгорел, и после этого здание забросили.

Из Модлы Джейн поехала в Рукенвалдау (Вержбова), где располагался Stalag VIIIA – лагерь военнопленных, в котором провел последний период своей жизни ее дядя. Сначала ей бросилось в глаза кладбище. «Оно в хорошем состоянии, – написала мне Джейн, – и я уверена, что там все еще покоятся останки 16000 погибших в лагере русских». Сохранились и некоторые здания, как они были описаны в воспоминаниях бывших узников лагеря.

В Болеславце Джейн познакомилась с местным краеведом паном Абрамовичем. Он показал ей два списка – тех, чьи останки были эксгумированы в Модле, и тех, кто похоронен в мемориальном комплексе в центре Болеславца. В последнем списке есть 25 имен бывших военнопленных разных национальностей, но ни одно из них и близко не похоже на имя Лесли МакИвера.

Пан Абрамович считает, что дядя Джейн все еще похоронен в Модле. Он пообещал ей продолжить поиски и выразил уверенность в том, что в следующий раз они встретятся у могилы Лесли.

Из Польши Джейн вернулась с убеждением, что пан Абрамович был прав, что останки ее дяди в Модле не были потревожены. Но выяснить это можно, лишь произведя раскопки на бывшем кладбище. Если будут обнаружены останки, то последнее слово – за анализом ДНК. «Получить разрешение на раскопки будет трудно из-за сильной бюрократии в Польше», – написала мне Джейн.

Многолетнее расследование судьбы дяди подтолкнуло Джейн к мысли о том, что стоит написать книгу о скитаниях его и соотечественников-новозеландцев в годы Второй мировой войны. То, что к ее профессии риэлтора историко-литературное творчество никакого отношения не имеет, племянницу Лесли не смущает. Ведь набралось уже столько уникального материала! Много полезного на этот счет дала поездка в Польшу. Но там МакИвер провел последние месяцы жизни. А начиналась для него война в Египте и продолжилась в Ливии. Туда и отправилась Джейн осенью 2007 года вместе с двумя сыновьями ветеранов из Англии и Новой Зеландии, предварительно получив от местных властей все необходимые разрешения. Маршрут на внедорожниках протяженностью более 5000 км, преимущественно по пустыне, проходил по следам диверсионно-разведывательной группы, в которой служил Лесли.

В каирской Цитадели участники экспедиции нашли казармы, в которых размещались новозеландцы. В Эль-Аламейне Джейн была поражена обилием имен соотечественников на надгробных плитах мемориала союзников. В оазисе Сива, на границе с Ливией, она увидела те же ванны Клеопатры, что и ее дядя.

Из Сивы экспедиция перебралась в Ливию и направилась в оазис Куфра, где в годы войны была база диверсионно-разведывательной группы. Побывала Джейн и в том месте, где ее дядя попал в плен. Дальше группа двинулась на север, к Бир-Хашейму, который когда-то так упорно защищали французы. По дороге попадались остатки грузовиков, куски колючей проволоки. Недалеко от Бир-Хашейма наткнулись на развалины госпиталя с выложенным из камня и хорошо сохранившимся крестом. Оттуда выехали на побережье и направились на запад, к Триполи.

Узнав о подготовке новой экспедиции Джейн, я напомнил ей о моих собственных поисках. В Ливии я бывал не раз, но путешествовать по пустыне там не приходилось. Вдруг она обнаружит какие-нибудь «русские следы»? Ведь, как писал профессор А.З. Егорин, во время отступления итало-немецких войск «русские рабы» Роммеля «пустились в бега по пустыне и оазисам, кто куда мог, и в этом им помогали местные племена Ливии и Туниса». И далее: «Затаившиеся же в пустыне беглецы приняли ислам и арабские имена и “растворились” среди бедуинов так, что до сих пор об их судьбе ничего не известно».

Конечно, кто-то из военнопленных мог бежать в пустыню, но шансы выжить там у них, чужеземцев, были минимальными. К тому же, как видно из предыдущей главы, приведенная А.З. Егориным численность «русских рабов» сильно преувеличена. И все же, возможно, где-то в отдаленных оазисах Ливии доживают свой век наши соотечественники, бежавшие из фашистского плена, или обитают их потомки…

Ни малейшей информации о русских Джейн из своей экспедиции не привезла. По ее словам, никто из местных жителей никогда ничего не слышал о советских военнопленных в обозе у Роммеля. Видимо, таковых действительно было очень мало, и пригнали их из Европы уже в Тунис, на последней стадии войны.

Теперь материала для книги у Джейн, кажется, достаточно. Не хватает лишь последней точки: могилы Лесли. Но Джейн уверена: в конце концов ей удастся установить, где похоронен ее дядя. Ведь, как известно, кто ищет, тот всегда найдет.