В воспоминаниях Б.Н. Фридмана о пребывании в Египте особое внимание привлекают два эпизода. Вот первый из них.

«Дня через два после приезда в этот лагерь меня нашел человек в штатском, представился сотрудником советского консульства и предъявил служебное удостоверение. Он сказал, что его обязанностью будет следить, чтобы у нас не было здесь никаких трудностей и больших задержек с дальнейшим транспортом. Ему было лет двадцать пять, держался он просто, дружелюбно, и мы с ним даже сдружились, хотя я вскоре понял, что имею дело с сотрудником госбезопасности. Жил он в гостинице в центре Александрии».

Советское посольство в Египте только-только появилось, так что не мудрено, что сотрудник консульства жил в «северной столице» в гостинице.

«Гебист каждое утро приезжал в лагерь, я докладывал ему, как обстоят дела, и он вскоре уезжал. Когда я с ним подружился, мы часто отправлялись в город вместе. Как-то я зашел к нему в гостиницу, он позвонил в Алжир Аваеву, и мне было очень приятно поговорить с Иваном Ивановичем, который интересовался, как мы доехали, как себя чувствуем. В другой раз мы вместе с гебистом пошли в кино, смотрели голливудский мюзикл, произведший на меня большое впечатление. Неудивительно, ведь ничего подобного в Советском Союзе я видеть не мог».

А вот второй эпизод.

«В один из дней ко мне подошел человек лет пятидесяти в офицерской форме и на хорошем русском языке сказал, что рад встрече с русским офицером, что в Александрии живет довольно большая колония евреев, эмигрировавших из Советского Союза, что сам он и его семья принадлежат к этой колонии. “Мы будем очень рады, если вы найдете время побывать у нас”, – закончил он. Мы договорились о дне и часе встречи, он дал свой адрес. Во мне заговорило советское воспитание, и я, подумав, предложил гебисту поехать вместе со мной. Тот охотно согласился».

Внесу маленькое уточнение. Евреи начали выезжать из России в Египет еще в конце XIX века и образовали там небольшую, но вполне благополучную общину, пополнявшуюся вплоть до 1915 года. Впрочем, и среди четырех с половиной тысяч русских беженцев, прибывших в Египет весной 1920 года, могли быть евреи. В 1943 году численность русско-еврейской общины в Египте оценивалась в 800 человек, причем большинство из них проживало в Александрии.

«Нас приняли с восторгом, – пишет далее автор. – Пришло много людей, желавших встретиться с русским офицером. Для собравшихся русские были героями, и мы в полной мере ощутили это на себе. Почти все хорошо говорили по-русски. Стол ломился от снеди и бутылок с вином. Время прошло в оживленных разговорах, песнях и танцах. В один из моментов хозяин подошел ко мне и тихо сказал, что в соседней квартире живут поляки, представители польского эмигрантского правительства, и что они, узнав о присутствии русских, приглашают нас заглянуть и к ним. Гебист замялся и сказал, что ему идти нельзя. “А ты иди”, – добавил он, но я воздержался. Хозяин понял нас».

Приведенные эпизоды подтверждают, на мой взгляд, высказанную ранее мысль о том, что люди думающие, в данном случае – безымянный гебист, вовсе не относились к бывшим военнопленным как к предателям. Не было у них, в отличие от официальной позиции, и враждебного отношения к эмигрантам.

Фридман подружился с этой русско-еврейской семьей. Хозяйка помогла ему купить сначала туфли для жены, а потом и хорошие швейцарские часы для себя. Перед его отъездом она попросила взять с собой золотые часы и несколько золотых изделий, чтобы передать их родным в СССР, заверив Фридмана, что они сами приедут за посылкой. Пришлось ему объяснить своим новым знакомым, что на родине у него могут быть осложнения.

Любопытно описание Б.Н. Фридманом Александрии того времени. «Я часто бывал в Александрии, – отмечает он. – Этот город, как и Алжир, разделен на европейскую и арабскую части. Европейские кварталы были даже шикарнее, чем в Алжире. Красивейшие здания, роскошные магазины, заполненные товарами, бесчисленные рестораны и кафе, хорошо одетая публика. Вечером улицы и проспекты были залиты светом, причудливая световая реклама придавала им особую прелесть. Эта разница объяснима: Алжир был прифронтовым городом и жил в затемнении, Александрия, город нейтральной страны, не знала трудностей военного времени, не испытывала никаких ограничений. Арабские кварталы представляли из себя настоящие трущобы, вход сюда военнослужащим был строго запрещен: во-первых, улицы были заполнены проститутками, публичными домами с зазывалами, и командование опасалось заражения солдат венерическими заболеваниями; во-вторых, в закоулках трущоб нередко нападали на европейцев, в том числе и в военной форме, с целью ограбления. По улицам и закоулкам арабской части патрулировала английская военная полиция, и задержанным ими военнослужащим грозило взыскание.

В своих блужданиях по городу я заходил и в арабскую часть, где меня однажды задержала полиция. Мне удалось объяснить, что я русский солдат, они были удивлены, но отнеслись ко мне дружески и отпустили, посоветовав тотчас же покинуть трущобы».

Как видим, несмотря на то, что Египет был формально независимым государством, «северная столица» страны все еще носила сугубо колониальный характер. Но в одном Фридман не прав. Александрия не то что вообще «не знала трудностей военного времени», они были, и немалые, о чем я и рассказал в предыдущих главах. Просто к тому времени, когда он оказался в этом городе, война на территории Египта осталась в прошлом.

«Близился день отъезда, – продолжает Б.Н. Фридман. – В нашу группу добавились два русских офицера (лейтенанты), которые прибыли в лагерь еще до нас, и трое потомков русских эмигрантов – юноша и две девушки, выразившие желание воевать с фашистами в рядах Советской армии. Я всех их занес в свои списки».

Возможно, юношей был Николай Демьянович Нечипуренко, 1912 года рождения. По крайней мере он прибыл в Рязанский спецлагерь в один день с Фридманом – 8 февраля 1944 года. Нечипуренко – единственный в списке находившихся в лагере «африканцев», против фамилии которого указано: «Эмигрант, вернулся в СССР».