– У вас есть дети? – осторожно, даже робко спросил Четвертый и неожиданно резко продолжил – Не отвечайте, это был риторический вопрос…

Тем, у кого есть дети, не понять бездетных. Ведь никто не хочет умирать и каждый из нас собирается жить вечно. Поэтому мы судорожно строгаем детей и пытаемся вырастить их своими клонами, вполне материальными копиями, созданными невидимыми клавишами Copy/Paste. Наши дети ощущают это клонирование и всячески противятся ему. Рано или поздно мы смиряемся и, умиляясь, обнаруживаем, что они лучше нас. Тогда мы успокаиваемся, ведь теперь частица нас продолжает жить и, значит, мы никогда не умрем. Так обстоит дело с детьми, а ведь можно еще и дождаться внуков. И совершенно не понятно, что делать тем, у кого детей нет? Им-то предстоит уход в небытие, навсегда. Вот это и есть настоящий ужас.

…У них не было детей и надежды уже не оставалось. Вместе с надеждой они оставили за собой: врачей, знахарей, деревенских бабок, лекарства, снадобья и молитвы в храмах всевозможных богов. Однако вначале был тихий плач, унылое молчание по вечерам и прерывистые, как телеграфный стук, переглядывания, не требующие уже слов после полутора десятков лет бездетного брака. Он чувствовал как уходит любовь, уступая место безразличию, боялся и не хотел этого. Наверное именно от всей этой безнадежности и появилась мысль об усыновлении и, кажется, он первым заговорил об этом.

На усыновление не так просто было решиться. Как славно когда согласно затертым до дыр сентиментальным книжкам, ты встречаешь несчастную раненую (но не сильно) девочку. Подходит также голодный и грязный (но не слишком грязный) мальчик. Раненые мальчики тоже случаются, а вот грязные девочки почему-то не попадаются. И ты понимаешь, что это судьба и он (она) становится тебе сыном (дочкой). Но так бывает в книжках, а вот в жизни все выглядит несколько иначе. Впрочем, и в жизни бывает так, что у кого-то из родственников, друзей или, на худой конец – соседей, ребенок остается без родителей. Но это же трагедия и они боялись даже допустить такую возможность в свое сознание. Наверное, это помогло и трагедии не произошло.

Им, наверное, стоило бы пойти в Дом Малютки, выбрать первого же попавшегося розового, орущего и бессмысленного младенца, не разбирая пола, цвета волос и смуглости кожи, ткнуть в него пальцем и сказать: "Вот наш ребенок!". Но они этого не сделали и это было их первой ошибкой. Почему они так не поступили? Пожалуй что им, хотя они и не считали себя снобами, претило брать в дом не ими рожденное бестолково угукающее существо, не вызывающее никаких эмоций. Да, возможно снобами они и не были, но тупыми рационалистами оказались несомненно. Понял он это значительно позже, когда было уже поздно что-либо менять. Итак, Дом Малютки им не подходил. Теперь оставалось лишь одно: пойти в детский дом. Его жена почему-то называла это место "сиротским приютом", наверное вычитав в какой-нибудь старой книге. Пусть будет "сиротский приют", думал он, не в этом суть. А суть была в том, что им предстояло выбирать и они этого ужасно боялись. Он просто не представлял как можно ткнуть пальцем в ребенка, мальчика или девочку и сказать: "Вот этот!" Поэтому предложение сотрудницы детского дома, показать ему детей незаметно для них, показалось ему кощунством.

– …Дети в игровой комнате будут вести себя естественно. Таким образом, не подвластные каким-либо сторонним факторам они проявят исключительно свои естественные качества и вы легко сможете выбрать подходящего для вас ребенка.

Хорошо заученные и неоднократно повторенные слова женщина в мятом белом халате произносила хорошо поставленным и красиво модулированным голосом. Вот только эти совершенно правильные слова вызывали почему-то неприятие, даже отторжение. Поэтому продолжение пространных объяснений он уже не слушал, отключив восприятие и интуитивно-правильно кивая в нужных местах. Наконец, сотрудница закончила и вопросительно уставилась на них.

– Мы не будем выбирать! – твердо, как ему тогда показалось, сказал он.

Женщина посмотрела на него удивленно. "Но как же тогда?" – читалось в ее усталых глазах.

– Пусть они сами выбирают.

– Дети?

– Да… Они…

Это была сказано так благородно, так красиво, что он чуть не прослезился. Как же он клял себя впоследствии за эти неосторожные и безумно глупые слова, как бы он хотел вернуть время назад и стереть из реальности, переписать, то, что было потом. А ведь все было так логично. Дети бывают худые и толстые, высокие и низкие, светлокожие и смуглые, светловолосые и брюнеты. Девочки и мальчики, наконец. Кто им нужен? Как их выбирать, какими критериями пользоваться? О, каким это казалось мерзким им, рафинированным интеллигентам и безупречно нравственным, как им мнилось, людям. Выбор ребенка был для них сродни невольничьему рынку из книжек с пестрыми обложками, которыми они зачитывались в детстве. Как это должно выглядеть? Покажите, пожалуйста, полный каталог. Нет, этот не годится, у него нос неправильной формы, а у той девочки волосы слишком жесткие – будет трудно расчесывать. Фу ты, какая гадость! Такой рациональный подход коробил, претил, и поэтому они бросились в другую крайность. А ведь все крайности, и это им не мешало бы помнить, одинаково плохи. Это была их вторая ошибка.

…Дети заходили по-одному, с видимым страхом поглядывая на незнакомую пару. На первый взгляд они вовсе не выглядели "сиротками из приюта". Не было тут знакомых по сентиментальным фильмам однотипных, одинакового цвета одеяний, нивелирующих лица, характеры и даже пол, так что мальчиков не отличить от девочек. Не было здесь никаких стриженных "противовшивых" макушек и короткая, но не чрезмерно короткая стрижка мальчиков легко позволяла отличить блондинов от брюнетов и рыжих, а косички девочек были заплетены по разному. Да и одежда на детях была разнообразная, можно сказать, яркая. А вот выражение лиц было у всех одинаковым: полу-испуганным, полу-напряженным и ждущим. Ждущим чего?

Они вошли в игровую комнату и встали вдоль стены неровной цепочкой, как будто повинуясь команде воспитательницы, хотя та не произнесла ни слова. Молчали все. Тишина нарастала, становясь невыносимо оглушительной. Дети не шевелились, не переминались с ноги на ногу, не обращали внимания на валяющиеся здесь и там куклы, грузовики и медведей разных цветов и размеров. Никто не садился на лошадку-качалку и даже плюшевые супергерои застыли на полу в совсем не супер-геройских позах. Он бросил быстрый и растерянный взгляд на воспитательницу и поймал ее ответный взгляд – такой же растерянный. Еще несколько секунд тишины навалились на него всей своей тяжестью. Что-то должно было произойти, но не происходило и это было хорошо, потому что ему стало страшно. Такая жуткая тишина просто не может закончится ничем хорошим, понял он.

– Ты моя мама?

Девочка произнесла это слова шепотом, но они прогремели как сирена учебной тревоги в далекие и тщательно забытые годы срочной службы. Она сделала пару шагов вперед, подошла к его жене и осторожно дотронулась до ее вяло висящей руки. Жена вздрогнула и затравленно посмотрела на него. Ни ответить, ни выдернуть руку она не решилась и лишь продолжала отрешенно смотреть куда-то вбок, туда, куда не доставал ищущий взгляд девочки. Светлые пятнышки веснушек на лице ребенка потемнели, стали темно-рыжими, скрепленные на затылке косички расплелись, упали и висели двумя крысиными хвостиками. Девочка попыталась встать на цыпочки и поймать взгляд женщины, но разношенные домашние тапочки с меховой опушкой не позволили ей это сделать.

– Ты мой папа?

Его дернули за край вязаного свитера. Мальчик был совсем маленьким, лет пяти, не более. В своей майке с аппликацией Микки Мауса на груди, коротких штанишках и потертых сандалиях он казался иллюстрацией к веселой детской книжке, этаким Буратино. Вот только это был очень грустный Буратино, глядевший на него снизу вверх совсем не детскими глазами. Страх заворочался где-то в области живота и похолодели пальцы рук. Он с ужасом ждал того, что неизбежно должно было сейчас произойти. Прошла минута или две и вот уже десяток или более детских ручонок теребят его одежду. Тонкие голоса шепчут: "Ты мой папа". Это уже не вопрос, теперь это утверждение, требование, приказ.

Требуют, как правило, громко и настойчиво, добавляя порой истеричные нотки, могут и сорваться на визг. Приказы же отдают четким и раскатистым командным голосом не допускающим отказа или, боже упаси, рассуждений. От него неоднократно требовали и ему многократно приказывали, и то и другое не раз бывало в его жизни. Но никогда еще этого не делали испуганным шепотом. И тогда они бежали. Бежали от этих требовательных ручонок и от тихого, но такого требовательного шепота. Они очень старались, чтобы их уход выглядел степенно и осторожно, планомерным и достойным отступлением. Может быть так это и выглядело со стороны, но они-то знали правду. Нет! То было паническое бегство, безудержный и беззастенчивый драп. Это поняла и воспитательница.

– Лучше бы вы не приходили – сказала она, поджав дрожащие то-ли от волнения, то-ли от негодования губы.

Он сумел лишь невнятно пробормотать: "Извините", в то время как рука судорожно искала спасительную ручку двери. Уже уходя он услышал едва слышный, но нарастающий, детский плач и быстро захлопнул дверь, воздвигая преграду между собой и детьми и этими едва слышными всхлипываниями. Дверь была сработана на совесть и гул плачущих тонких голосков притих, но не исчез. Теперь дети плакали где-то не краю подсознания и он с ужасом подумал, что теперь ему суждено слышать этот плачь до конца его дней. Нет, конечно же то была лишь игра воображения и вскоре фантомный плачь исчез. Исчез, чтобы появляться снова во вначале нечастые, а потом все более и более привычные минуты душевного разлада.

Этот провальный визит стал также и концом их семейной жизни. Теперь их уже ничего не связывало, прошло еще несколько бесполезных месяцев и они расстались тихо и уныло, как и жили последние годы. Ему так и не удалось устроить свою жизнь, а вот бывшая жена неожиданно преуспела, выйдя снова замуж.

– Вот и все – закончил Четвертый тусклым голосом.

– Ну, и где же тут трагедия? – замечание Второго не отличалось деликатностью.

– А что это по-твоему? Комедия? – если бы было светло, Четвертый наверное посмотрел бы на Второго укоризненно.

– Слеза ребенка, да? – поинтересовался Первый.

– Детей, уважаемый, детей…

В голосе Второго еще слышались иронические нотки, но звучали они как-то неубедительно. Было похоже, что Второй относится к последнему рассказу серьёзнее, чем хотел бы показать. Но продолжения не последовало и, после продолжительного молчания, снова заговорил Четвертый:

– Ну, хорошо… Мы закончили свои исповеди… Что теперь?

Никто не ответил и он, помолчав, продолжил:

– Для кого я говорил? Кому изливал душу? Вам троим? Или, может быть, темноте в подвале? Так темнота же не ответит. Или ответит? Эй, темнота! А-у!? Что скажешь? …Молчит стерва.

– Ты говорил для самого себя – совершенно безэмоционально сказал Первый.

– Вообще-то… – Третий произнес это неуверенным голосом – Вообще-то мне почему-то кажется, что мы говорим для кого-то постороннего… Для кого-то пятого, что-ли?

– А почему не для шестого, седьмого, восемьдесят четвертого? – Четвертый пытался иронизировать, но получалось плохо.

– Оставить паранойю! – приказал Первый – Такие мысли возникают со страху. Помню, как в детстве боялся темноты. Все мне чудовища мерещились.

– Вот только не надо… – пискнул Второй.

– Ладно, не буду – отрезал Первый – Но рано или поздно нас отсюда вытащат…

– Как бы не не было поздно – едва слышно проворчал Четвертый, осекся и добавил – Все, все, больше ни слова…

– Итак… – как ни в чем ни бывало продолжил Первый – Представьте себе, что мы вышли на свет и зажили своей прежней жизнью. Семья, работа, рыбалка по выходным… И что же?

– Что "что-же"?

– Я сейчас думаю о том, что мы сейчас наговорили. Мы что, так и оставим свои заветные истории? Забудем? Выговорились и хватит? Или…?

– Или… что?

– Нет, пожалуй, ничего – Первый скомкал разговор с несвойственной ему неуверенностью – Давайте лучше продолжим комплексовать. Ну, кому еще что-то там мерещится?

– И все же мне кажется… – начал было Третий, но Первый его перебил.

– Т-с-с! Слушайте! – хрипло прошипел он.

Четверо замерли, настороженно вслушиваясь. Действительно, если прислушаться, то можно было различить повторяющиеся звуки мягких и глухих ударов. Чьи-то осторожные руки аккуратно разбирали завал над подвалом…