– Вся эта история началась вскоре после заката, достигла своего апогея около полуночи и закончилась еще до рассвета, то есть, это была сугубо ночная история – такими словами Третий начал свой рассказ…

В тот приморский город его привел случай. Как-то раз, на обратном пути из недолгой и несложной командировки он попал в грандиозный транспортный коллапс. Где-то там, на полпути к его родному городу произошла жуткая авария и поезда не ходили. Новостные агентства, осторожно ссылаясь на невнятно озвученные источники, сообщали то о взрыве боеприпасов, то о грандиозном пожаре, а порой – и о выбросе опасных веществ. Интервьюируемые полуофициальные лица представлялись невнятной скороговоркой, опасливо поглядывали через плечо, уходили от ответов и обещали восстановить железнодорожное сообщение как можно быстрей, но сроков благоразумно не называли. Все было понятно и он помчался в аэропорт. Переполненный автобус выбросил его у касс, но сразу стало ясно, что и тут рассчитывать было не на что: разъяренная толпа бесновалась у двух закрытых окошек, эфемерно защищенных выполненными от руки объявлениями с лаконичной надписью: "На сегодня и завтра билеты на все рейсы проданы".

Он тогда был еще весьма молод, но уже несколько умудрен. Поэтому, он немедленно вернулся в город и зашел в первую же попавшуюся пивную в надежде найти там опытных и разговорчивых людей. Уже после третьей кружки такие люди нашлись и подсказали ему сложный, малоизвестный, но вполне осуществимый маршрут. Вначале надо было сесть на междугородний автобус и доехать до небольшого приморского городка. Название этого районного центра звучало смутно-знакомо, то ли по книгам, то ли по фильмам о Гражданской войне, то ли в контексте "вестей с полей". Город, хоть и стоял на море, но особой популярностью у туристов не пользовался, несмотря на лечебные грязи. То ли был этот городок слишком периферийным, то ли подкачал климат. Да и море там было малопривлекательное: мелкое и мутное от глинистых вод множества рек и речушек, впадающих в него. Вот и все, что он знал об этом перевалочном пункте своего анабазиса. А еще там начиналась периферийная железнодорожная ветка, проложенная в незапамятные времена и основательно подзабытая. В давнюю и смутную эпоху Гражданской на нее выходили всевозможные банды, чтобы поживиться тем, что везли беженцы из голодных Петербурга и Москвы. А сейчас по этой полузабытой ветке ходил раз в день неспешный пассажирский поезд, останавливаясь на полустанках с какой-нибудь ностальгической надписью вроде "Гуляй-Поле" на фронтоне полуразвалившейся станции. Зато эта ветка шла в обход пораженного туманной катастрофой железнодорожного узла и по ней, хотелось надеяться, удастся прорваться на север.

Ему никогда прежде не доводилось путешествовать на междугородных автобусах и первая подобная поездка ему не понравилась. Нет, он вовсе не был снобом и отнюдь не был избалован изысканным комфортом. К тому же, кресло с откидывающейся спинкой оказалось весьма уютным, а асфальт периферийного шоссе – вполне сносным. Не понравилась ему атмосфера поездки, скучная и однообразная. Насколько веселее было бы ехать в переполненной пригородной электричке, где негромко бренчит гитара, призывно звякают стаканы, звучит девичий смех и приглушенные матюки. Будучи интровертом, он ценил это наведенное ощущение раскованности, на которую сам не был способен. Неплохо было бы ехать и в закутке плацкартного вагоне, где хотя и пахнет несвежими носками, зато царит дух всеобщего братства и благожелательности. Не так плохо обстояли дела и в купейном вагоне; там преобладает вежливая осторожность и доброжелательная полуоткрытость. Пригородный автобус, идущий из райцентра в какой-нибудь поселок, тоже был ему симпатичен. В его громыхающем и переполненном салоне все знают всех и, периодически падая друг на друга на резких виражах, обсуждают семейные дела и беззлобно подшучивают над приезжими и грибниками. Здесь же, на длинном междугороднем рейсе, комфортабельные гнезда сидений разделяли людей и на него мягко навалилась привычная тоска одиночества. За окном медленно проплывали однообразные поля и одинаковые поселки, так что вскоре ему начало казаться, что автобус идет по кругу, как и вся его жизнь. Незаметно подкралась темнота и унылая картина исчезла. Но вот, наконец, и городской автовокзал, невзрачное одноэтажное здание, промежуточная остановка на его маршруте.

Выпив стакан невкусного "казенного" чая, он попытался выяснить обстановку. Пивной поблизости не обнаружилось, но доброжелательные люди нашлись и он узнал, что поезд будет только утром, а о билетах можно не беспокоиться, потому что этим рейсом сейчас, в мертвый сезон, почти никто не ездит. Те же доброжелательные собеседники объяснили ему, что на гостиницу рассчитывать не следует. Итак, ему предстояло выбирать между автовокзалом и железнодорожной станцией в качестве убежища на ночь. Но автостанция, оказывается, закрывалась ночью и его милосердно лишили выбора. Чтобы попасть на железнодорожный вокзал, следовало пересечь полгорода по унылым, слабо освещенным улицам. Там, на вокзале, его ждал зал ожидания. Он никогда не был именно на этом вокзале, но не сомневался в том, что увидит, войдя в обитое потемневшими панелями помещение. В одном углу обязательно найдется старая полукруглая печь до потолка из окрашенного серой краской гофрированного железа, холодная, забытая и замененная радиатором парового отопления. В другом же углу, рядом с закрытым на ночь буфетом обнаружится неизменный алкаш, спящий под рваными тряпками. Там непременно будут деревянные скамьи с вьевшимися за полвека запахами еды и людей. На этих скамьях будут лежать обязательные для любого провинциального вокзала персонажи: бабулька, судорожно прижимающая к себе разноцветные узлы, и трое или четверо серых одеждой и лицом мужиков неопределенного возраста. Будет там и молодая усталая женщина, с головками двух детей на коленях. А посередине зала, на куче рюкзаков развалится компания молодежи, прижавшись к друг-другу так плотно, что невозможно разобрать кому принадлежит та или иная конечность. Венчать эту композицию будет гитара в чехле. Все это не должно было его раздражать, скорее умилило бы, но оказалось бы настолько привычным и обыденным, что он невольно замедлил шаги. Нет, на вокзал ему идти не следовало.

Куда же направиться? Командировка была короткой и все его вещи умещались в кожаной сумке уютно висящей на плече. В автобусе он успел подремать и спать не хотелось. Может быть погулять по городу, поиграть в пятнашки с тенью от уличных фонарей? Нет, не стоит, ведь что может быть унылее одинаковых тусклых пятиэтажек провинциального спального района? Оставалось море. Море он всегда любил и, как ему казалось, понимал. Прекрасен светлый аквамарин Далмации. Великолепна темная глубина черноморской волны. Но и серая Балтика, и седая зыбь Беломорья, тоже по своему хороши. Здешнее море, мелкое и мутное, не балует оттенками сине-зеленого, и все же это тоже море, оно тоже заслуживает уважения своей бескрайностью и мощью. Решено. И он пошел к берегу.

Улицы города, подсвеченные мутным желтоватым светом фонарей, остались у него за спиной. Здесь, на берегу, властвовал полумрак и лишь слабенький молодой месяц робко пытался протянуть тусклую лунную тропу по неподвижной черной глади воды. Вот на эту полу-размытую полоску он и принялся смотреть уставившись неподвижным взглядом в бледные просверки на воде. Поблескивание лунного света завораживало, успокаивало, вымывало прочь ненужные мысли. Да что там, оно вымывало вообще все мысли. Как хорошо было не думать. И тут он услышал мягкие, осторожные шаги по песку. Когда на ночном, пустынном и не освещенном берегу, ты слышишь приближающиеся шаги, можно подумать что угодно. Например, что каких-нибудь лихих людей заинтересовала сумка с двумя парами грязного белья и зубной щеткой внутри. Возможно, они надеются найти еще что-либо ценное помимо остатков командировочных, которых, впрочем должно хватить на плацкартный билет до дома и пару бутербродов в привокзальном буфете. Или же, ночным гостям просто хочется покуражиться спьяну над беззащитным человеком. Но нет, тогда бы они не подкрадывались столь тихо. Наоборот, они подходили бы тяжело топая сбитыми ботинками, подбадривая себя нарочито громкими бессмысленными фразами и тупо гогоча. К тому же, их бы опережала устойчивая волна дешевого перегара. Вместо этого в дуновении затихающего вечернего бриза ему почудился едва уловимый цветочный аромат. Заинтригованный, он обернулся. В слабом свете нарождающегося месяца с трудом можно было рассмотреть расплывчатые очертания человеческой фигуры и все же он сразу понял, что это женщина.

– Кто там? – спросил негромкий голос, подтверждая его догадку.

Странно, но в ее голосе не было страха, несмотря на поздний час, темноту и пустынный берег. Позже он узнал, что она просто-напросто не умела бояться. Ее звали Александра, Саша Вержбицкая.

Но в тот момент он этого еще не знал и пристально вглядывался в полумрак, стараясь разглядеть незнакомку. Ему это так и не удалось и Саша навсегда осталась для него неясным силуэтом, квинтэссенцией недосказанности, расплывчатой мечтой. Можно ли полюбить женщину, которую ты так толком и не увидел? Наверное, это подобно любви слепца, который замирает от тембра нежного голоса, шелковистости кожи, аромата дыхания. Но то инвалид, который взамен за отнятое у него зрение получил обостренное обоняние, осязание, слух. Почему же ему, здоровому и полноценному, вдруг показалось ненужным зрение? Может быть потому что полумрак все равно не позволял ее увидеть? Возможно и даже наверняка. Зато необычайно обострились остальные чувства. Слух теперь различал шипение волн, набегающих на берег, шлепание птичьих лапок по песку, шуршание опавших листьев. И, конечно же, мельчайшие обертона ее голоса. Его слух стал столь избирательным, что, казалось, сам Моцарт мог бы ему позавидовать. Обоняние тоже стало фантастически острым, готовым поспорить с чувствительным газоанализатором, регистрирующим каждую молекулу. Все ароматы мира были здесь и сейчас.

Потом что-то странное случилось со временем. Всегда такое неторопливое и плавное, прежде он текло размеренно, минута за минутой, час за. часом, день за днем, как и полагается порядочному времени. Но этой ночью время как будто взбесилось. Оно то начинало торопиться, так что минуты неслись стремительно сменяя одна другую, как будто и не было в них секунд, то замирало неподвижно, как будто застряло, зависло на одной, самой важной секунде. Отдельные эпизоды исчезли, пропали из памяти, как и не было их, оставив по себе лишь гамму непроизносимых ощущений. Другие же помнились так ясно и четко, как будто были запечатлены на каком-то безумном носителе с фантастически высоким разрешением.

Что же произошло там, на пустынном берегу? О, как хотелось бы думать, что то что случилось в ту стремительную ночь было всего лишь мимолетной интрижкой, удовлетворением похоти, ни к чему не обязывающим приключением, о котором так забавно будет рассказывать приятелям за кружкой пива. Как бы это было просто и не было бы потом так тоскливо по ночам. Но нет, приходилось признавать, что в ту ночь с ним случилось то, с трудом называемое, о чем он столь сильно мечтал и чего столь же сильно опасался. И все же это не было любовью с первого взгляда, с горькой усмешкой подумал он. Сумрак не позволил разглядеть ее лицо, какой уж тут взгляд? Потом он представлял себе ее черты, которые так и не сумел увидеть и разнузданное воображение рисовало то модельное личико из модного журнала, то изображение со старинной гравюры, то пышные рубенсовские формы. Но нет, он знал, был уверен, что не была она ничем подобным. Саша обладала, несомненно, той индивидуальной, несерийной красотой, что смотрит на нас с фресок Рафаэля. Такое лицо промелькнет порой в уличной толпе и ты проносишься по инерции мимо, а потом вспоминаешь еще день или два или три, а сердце при этом щемит, как будто что-то неизмеримо важное прошло и исчезло навсегда. Как важно не пройти мимо, вот только не каждый на это способен. Довлеет над нами боязнь недоуменного взгляда и нежелание показаться смешным. А так ли уж страшно быть смешным?

В общем, вспоминалось и с затаенной болью и со щемящей тоской. А что же было потом, перед самым рассветом, перед тем как она исчезла в утреннем тумане?

– Ты вернешься? – спросила она.

– Да, конечно!

Он сразу понял, что совершил ошибку. Между ее вопросом, на который мог быть только один ответ, и его ответом промелькнула небольшая пауза. Совершенно незначительная, она, казалось бы, ничего не значила. Может быть он просто сделал слишком глубокий вздох, прежде чем ответить. И все же пауза была и Саша наверняка это почувствовала, не могла не почувствовать, ведь она все понимала с полуслова. Да и слово "конечно" несомненно было лишним и вносило диссонанс в простую фраза, которая должна была состоять из одного только однозначного "да". А теперь в его ответе прозвучала какая-то неопределенность, незначительная, казалось бы, и почти незаметная и, все же, вполне ощутимая для чувствительного уха.

– Я буду ждать – сказала она.

Ее фраза тоже прозвучала странно, как будто она хотела сказать: "Я все равно буду ждать". Как будто она не была в нем уверена, зато была уверена в себе.

– Я вернусь! – твердо сказал он.

А это было сказано отменно, четко, однозначно, по-мужски. Вот только не было в нем сейчас ни уверенности, ни однозначности. Но голос не подвел и Саша поверила. А ведь он уже тогда знал, что не вернется. Что его напугало? У него даже не нашлось внятного оправдания. Будь он женат, каким бы это было прекрасным предлогом, каким неземным благородством можно было бы объяснить его паническое бегство. Но он не только не был тогда женат, но даже не поддерживал ни с одной женщиной достаточно серьезных отношений. Чего же он бежал?

Потом, когда уже не оставалось иного выхода, он очень убедительно доказывал самому себе, что с ним сыграла злую шутку неистребимая тяга к романтике. Просто не могла не подействовать, убеждал он себя, яркость этой необычной женщины, столь контрастной на фоне унылого города и серой ночи. А все остальное было всего лишь неосознанным порывом, страшным своей иррациональной спонтанностью и очень опасным. Но он, рационалист и уравновешенная личность, сумел устоять. Пожалуй, ему следует даже этим гордиться. Но гордиться не получалось, а получалось только выть от тоски и от сознания своей трусости.

…Третий замолчал и молчал долго.

– Это все? – не выдержал наконец Четвертый – Так что же все таки произошло там, на берегу?

– Разве это так важно? – нехотя, как могло бы показаться, произнес Третий.

– Не понял… А разве?

Четвертый осекся, не зная, как продолжить.

– Там случилось нечто очень важное для нашего рассказчика – влез в разговор Второй – Может быть это был безумный неземной секс…

– …Или всего лишь задушевный разговор… – добавил Первый.

– Но такой, что затронул душу. Неважно, что именно там случилось. Важнее то, что осталось наутро. Я верно говорю?

– Наверное… – Третий ответил Второму вяло, думая о чем-то своем – А ведь я еще ни разу никому об этом не рассказывал и это меня несколько тревожит.

– Почему?

– Слишком уж похоже на исповедь. Неужели мы отсюда не выберемся?

– Молчать!

– Тьфу на тебя!

Это воскликнули одновременно Первый и Второй, а Четвертый лишь уныло закряхтел. В подвале нависла неловкая тишина и, наверное, чтобы сгладить неловкость, Третий продолжил:

– Потом я попробовал жить дальше. Стремительно женился и старательно любил свою жену. Она все понимала, но благоразумно молчала. Позже, когда родились дети, у меня даже начало получаться и стало немного легче. Только…

– Что только?

– Не знаю…

– Ты не обязан рассказывать – веско прозвучали слова Первого – Хотя без полной откровенности твой рассказ лишен смысла. Впрочем, дело твое.

– Только мне постоянно кажется… – голос Третьего окреп, наверное благодаря подсказке Первого – Мне все время мнится, что я живу не своей жизнью. И я чувствую порой что где-то там, в несуществующем месте другой “я” живет совсем иначе. Правильно живет.

– Ну, братцы, пожалуй что все мы так живем – Четвертый попытался добавить в голос нотку цинизма, но получилось у него совсем иначе, проникновенно – Точнее, не так живем. Вот я, например…

– Да, кстати о тебе – а вот Третьему ехидство удалось – Помнишь, чья сейчас очередь?

– Помню…