Поселок ничем не напоминал смутно запомнившееся ему, замершее от ужаса село. Впрочем, как он мог помнить то, что так тщательно старался забыть? Занавески на окнах никуда не делись, но ему никак не удавалось найти именно те дома. Они спрятались среди десятков подобных им хат, притаились где-то в приступе застарелого, но незабываемого страха. И уж совершенно непонятна была причина, по которой он сюда вернулся. Наверное, именно так ведет себя преступник, которого тянет на место преступления. Но он-то не преступник. Или, все же, преступник? Конечно, все авторитетные комиссии, и армейские и независимые, его оправдали. Но оправдывал ли он сам себя? На этот вопрос у него не было ответа. Нет, лица убитых им озверевших мальчишек не стояли у него перед глазами и угрызения совести за их уничтожение никак не давали о себе знать. А вот иное, оно не давало покоя.

Ветер лениво шевелил листьями верб, сверкали свежевымытые стекла под наличниками окон, тщательно вылизанные кошки подозрительно косились с заборов. В довершение картины улицу пересек размахивающий крыльями угрюмый гусь. Поселок демонстрировал спокойствие, несомненно показушное, которого, по его ощущениям, просто быть не могло. Казалось, село просто издевается. Впрочем, и тогда, в тот страшный день, не было ни пожарищ, ни разрушенных хат, ни поваленных заборов. Наверное и гусь также сосредоточенно бегал тогда по улице. А вот кошек на заборе тогда не было, потому что кошки умнее людей и все понимают даже в те моменты, когда люди уже давно перестали соображать.

Зачем он вернулся? Что ищет? Этого он пока не понимал и не был уверен, что хочет понять. Он шёл по пустынной в будний полдень улице и его не оставляло странное ощущение, своего рода дежа-вю. Долго он не мог вытащить это понимание из подсознания и перевести его в нечто осознанное и поименованное. Наконец он сообразил: ему не хватало собеседника, антагониста – то-ли стебля тростника, то-ли этакого Вергилия. Некто, в кого можно выплеснуть сокровенное, наболевшее. Выплеснуть и немедленно забыть… И антагонист не заставил себя ждать.

Внезапно пустота улицы сломалась: навстречу ему шла женщина. Лет пятидесяти, одетая не по-деревенски изящно, обутая в туфли вместо ожидаемых сапог, что было более чем странно в разгар посевной, она, скорее всего, была учительницей или медсестрой из местной амбулатории, а то и приезжей. Бежевое легкое пальто и нитка бус на шее тоже смотрелись диссонансом. Женщина остановилась и, прикрыв глаза ладонью, следила за ним.

– Здравствуйте – осторожно сказал он, поравнявшись с ней.

Много лет назад бабушка объяснила ему, что в селах принято здороваться с каждым, независимо от того, знаком он или нет. В душе он подозревал, что в наш компьютерный век, с доступом в Сеть в любой дыре, этот архаичный обычай мог оказаться неуместным, но ничего другого ему в голову не пришло.

– И вам не болеть – откликнулась женщина.

Она вопросительно посмотрела на него, приглашая к разговору, но, не дождавшись никакой реакции, спросила:

– Ищете кого-нибудь?

Этот вопрос застал его в расплох. Нет, он не искал никого, да и кого он мог знать в этом поселке? Одну из жертв? Но он никогда не слышал их имен, а может быть просто не хотел слышать? И все же он что-то искал. Но, что именно? Этого он пока не мог, и, может даже, не хотел сформулировать.

– Я слышал, несколько лет тому назад… – осторожно начал он, не зная еще чем закончит, но продолжать не понадобилось.

– Да – просто сказала женщина – Это случилось в нашем поселке. Только не спрашивайте, где именно. Я не покажу.

Он и не собирался ничего такого спрашивать.

– А вы…? – хотя женщина не договорила, ее вопрос был предельно ясен.

Он молча кивнул головой.

– Только я… – он тоже не договорил.

Как ни странно, но этот разговор полунамеками был предельно понятен им обоим. Наверное, ни один из них не хотел озвучивать то, что было недостойно слов.

– Ну, разумеется – ответила женщина неожиданно резко – Те, кто это сотворил, ненадолго пережили тех, кого убили.

Он как раз и был одним из тех, кто свершил приговор над тремя из них, а остальные сами приговорили себя. Вот только всех ли виновников настигла кара?

– Вот только всех ли виновных покарали? – эхом его мыслей отозвалась женщина.

Это было странно и пугало, он никак не мог найти подходящие слова и так и застыл в своем безмолвном заикании сознания.

– Нет! – она снова читала его мысли, впрочем, это было нетрудно – Я имею ввиду нас. Жителей поселка.

А вот теперь он ее не понимал. Но говорить ничего и не понадобилось: собеседнице было достаточно его недоуменного взгляда. Он взглянул на женщину попристальней. Нет, ей было пожалуй далеко до пятидесяти, вот только глаза были старше, много старше.

– Иногда невиновных просто не бывает – сказала она – Виноваты все. Все!

Последнее слово она выкрикнула странным, удивительно спокойным голосом. Был в нем гнев, много гнева, а вот истерикой здесь и не пахло. Чувствовалось, что у нее наболело и наболело давно, a потом перегорело и осталось где-то глубоко непроходящей горечью.

– Вы-то чем виноваты? – он действительно не понимал этого.

Она наклонила голову набок, как бы примериваясь и раздумывая, стоит ли делиться своем, сокровенным со случайно встреченным непонятно кем. Но, было похоже, она не верит случайности, как, впрочем, и он. Помолчав, она ответила:

– Иногда очень опасно быть непричастным....

Женщина пристально взглянула на него – понимает ли и, похоже прочтя на его лице нечто обнадеживающее, продолжила:

– …К тому же это может оказаться безнравственным и тогда тебя ждет расплата. В тот страшный день нам очень хотелось находиться над схваткой и остаться лояльными и тем и этим. Иногда это удается, а иногда – не очень. Нам не повезло. Может быть выбери мы сторону, либо ту, либо эту, и того ужаса бы не случилось… Мы, непричастные, всегда будем виноваты и нет нам прощения.

Женщина несла бред, полную чушь, он в этом не сомневался, но что-то очень важное, какое-то рациональное зерно в ее словах было. Он это чувствовал, хотя и не смог бы выразить словами. Не было у него сейчас таких слов. И все же женщина была совершенно безумна и глаза… В ее глазах тоже было безумие и оно кричало, вопило, выплескивалось наружу безмолвным, и, тем не менее, прекрасно слышимым воплем. Он слышал этот молчаливый крик какими-то неизвестными ему самому органами чувств. Хотелось заткнуть уши, но он знал, что это не поможет.

– Расстроила я вас? – произнесла она совсем другим, мягким тоном – Не сердитесь на меня. Ну, пожалуйста!

Она осторожно коснулось его плеча, слегка приподнявшись на цыпочки. Он невольно вздрогнул от этого прикосновения, но усилием воли ему удалось не отвести взгляд от женщины. Безумие в ее глазах никуда не делось, лишь стало спокойнее. Спокойное безумие, подумал он, какой страшный оксюморон, какая насмешка над разумом.

– Вы понимаете – прошептала женщина ему в ухо извиняющимся тоном – Невиновных нет. Их просто не бывает. Ведь правда, же? Все мы виноваты. И нет нам прощения. Всем нам.

Она отодвинулась, отошла на два шага и теперь в ее глазах больше не было безумия. Там не было совсем ничего: два бездонных провала, два пути в ничто.

– Извините – пробормотала она – Я пойду.

Она повернулась и пошла ровным шагом. Наверное, какие-то неведомые геодезисты провели некогда ровную линию строго посередине улицы. И женщина ступала по этой видимой лишь ей линии, не отклоняясь от нее ни на шаг. Казалось, возьми рулетку и померяй промежутки между ней и краями улицы и расстояния до правого и левого заборов совпадут с точностью до далекого знака после запятой. Он мотнул головой, прогоняя наваждение и это помогло. Исчезла мрачная геометрия улицы и осталась просто фигура какой-то незнакомой женщины, медленно растворяющаяся в полуденном майском мареве. Женщина несомненно была больна, нездорова психически, да она просто-напросто сумасшедшая, думал он. Ведь только ненормальные дерзают обвинять самих себя, в то время как здоровым свойственно обвинять других. Наверное это душевная болезнь уничтожает непробиваемую защиту нашего сознания и заставляет видеть себя без прикрас. Поэтому сумасшедшие так честны в своей безграничной любви или столь же безграничной злобе. Он еще долго смотрел ей вслед, даже когда ее силуэт исчез в конце улицы.

– Это наша учительница – сказали у него за спиной.

А вот эта женщина выглядела совершенно правильно, именно так как и полагалось выглядеть сельской обывательнице в рабочий полдень посевной. Косынка на голове и темно-синяя рабочая куртка поверх выцветших теплых треников идеально вписывались в этот образ, чему способствовали и заляпанные не то грязью, не то навозом резиновые сапоги. А глаза у нее были усталые, выцветшие как и ее одежда.

– Но ведь она… – он не смог договорить эту фразу.

– Конечно – его собеседница пожала плечами – А чего ты хочешь, если ее дочку убили у нее на глазах? Та как раз в школу собиралась.

Он смутно припоминал девочку в школьной форме, вот только помнить это не хотелось, совсем не хотелось. А ведь он так старался забыть и у него уже начало было получаться.

– Она ведет естествознания и литературу в нашей школе – продолжила женщина в куртке и, на его безмолвный вопрос, снова пожала плечами – Так ведь она же не буйная, да и дети ее любят. А может, просто жалеют, не знаю.

– А вы…?

Он подумал, что сегодня, в этом некогда изнасилованном поселке, у него не получилось построить ни одной фразы. Этого и не требовалось: его понимали с полуслова.

– А моя хата была с краю – зло сказала женщина в куртке – С другого края…

Она смотрела не на него, а куда-то в сторону. Что она там видела?

– И вот что я вам скажу… – добавила женщина уже спокойно, с каким-то даже неестественным спокойствием – Не надо вам сюда приезжать. Никому из вас. Не поможет это. Ни вам, ни нам. Только хуже будет. И вам и нам. Уезжайте!

Его не удивило быстрое разоблачение, ведь многое можно было наверное прочесть на его лице. Женщина даже не спросила его кем он был: убийцей, убийцей убийц, мерзавцем, натравливавшим других, или тем, кто отдавал безответственные приказы. Ей было все равно, она не хотела иметь дело ни с кем из причастных к тем событиям. Наверное, она тоже считала, что невиновных не бывает, но безумной не была и, поэтому, исключила себя из их числа. Вот только смущала та фраза про хату с краю. Она, эта фраза, прозвучала диссонансом и заставила задуматься. Но развивать тему не следовало, все равно его гнали прочь. Так он и покинул тот поселок ничего не узнав и ничего не поняв, даже того, зачем нужен был ему этот бессмысленный визит.

На обратном пути, трясясь в полупустой электричке, он пытался соединить воедино тот страшный день и сегодняшний визит. Ему хотелось пристегнуть друг к другу эти два события как причину и следствие, как начало и конец, чтобы закрыть тему навсегда и окончательно забыть все. Но как он ни старался, у него ничего не получалось и ему почему-то начало казаться что эти два события никак не связаны друг с другом или даже произошли с двумя совершенно разными людьми. Разумеется, в этом не было никакого смысла.