Он родился и вырос в глухой провинции. Впрочем, его родной город был не так уж мал не только по европейским, но даже по азиатским масштабам и уверенно тянулся к миллиону обитателей. Это способствовала неплохая демографическая ситуация, но несколько препятствовал отток молодежи в столицу. А ведь город был совсем неплох. Он стоял на берегу великой реки, многократно воспетой классиками литературы, не забывшими и сам город. Быстрые поезда и немалых размеров аэропорт связывали его не только со всеми регионами страны, но и с зарубежьем. В городе был университет и несколько неплохих театров, центральные улицы заполняла по вечерам солидно одетая публика, а в огромном городком парке можно было так легко уединиться с девушкой. Чего ему не хватало и что же заставило его отправиться на не слишком важную для него учебу в столицу? Может быть, несмотря на блеск проспектов, яркость реклам и набирающие силу транспортные потоки, город все еще оставался для него провинцией, уродливой пародией на мегаполис? Наверное, этому способствовали и цепляющиеся за прошлые века двухэтажные особняки-срубы из потемневших сосновых бревен, столь восхищающие приезжих, а у него вызывающие лишь раздражение. Узкие переулки, извивающиеся вниз к реке, выглядывающие из-за холмов церквушки и старые казармы темно-красного кирпича тоже его не радовали. Но была ли эта, мерещащаяся ему провинциальность истинной причиной его бегства в столицу? Вряд ли. Скорее всего виной этому был отец.

После смерти матери отец так и не создал новую семью. Нет, он отнюдь не стал монахом и рядом с ним периодически возникали какие-то существа с голодным взглядом незамужних женщин. И действительно, известный на всю область хирург, солидный, но еще не старый и весьма привлекательный мужчина, записной балагур и душа всевозможных компаний, он не мог не интересовать дам, находящихся в перманентном поиске. Вот только задерживались эти дамы ненадолго. Проходили дни, иногда недели, редко – месяцы, и выражение их красивых лиц, сменившееся было с изначально осторожно-неуверенного на победно-гордое, постепенно превращалось в недоуменно-страдальческое. Так, с закушенной губой и тоской в прекрасных карих (серых, зеленых, голубых) глазах, они незаметно растворялись одна за другой в дальнем конце их улицы.

Тогда, мальчишкой, он злился на них, этих женщин, с энтузиазмом, но всегда безуспешно, пытающихся найти с ним общий язык. Одни из них чудовищно фальшивили, говорили глупости и сюсюкали. Он отвечал им вежливо и сухо и злился на них меньше, потому что с ними было проще, их можно было просто игнорировать. Иные же были искренни, осторожны и не форсировали событий, бережно оберегая его внутренний мир. Эти были хуже всего, потому что непроизвольно вызывали в нем ответные, теплые чувства, которые он не хотел впускать в себя. Этим женщинам он хамил и замыкался в себе. Они все понимали и отходили с грустными глазами, надеясь, что время все излечит. Но времени, как вскоре выяснялось, у них не было и он вздыхал с облегчением. С другой стороны, его раздражала та легкость, с которой отец расставался с очередной своей пассией. Почему? Что, что было не так? Неужели в глубине души он хотел, чтобы безнадежность ушла из очередных карих (серых, зеленых, голубых) глаз и одна из них попыталась (всего лишь попыталась) заменить ему мать? Нет, конечно же нет!

Отец, в свою очередь, даже и не пытался заменить ему мать, продолжая оставаться мужчиной, отцом. В доме был достаток, граничащий со скромным богатством и поэтому его сын всегда был накормлен, тепло одет и ухожен. За этим следили периодически сменяющиеся пожилые женщины, лиц которых он не помнил. А вот отец был для него именно отцом: брал на рыбалку, водил в цирк-шапито, частенько приезжающий в их город, приучил к инструменту, чинил вместе с ним велосипед, учил играть в стрелялки на стареньком ноутбуке. Постепенно он научился жить без матери и все же время от времени что-то отзывалось болью где-то глубоко внутри, когда со двора доносился чей-нибудь детский крик: "Мама!" Порой ему казалось, что отец отстранен от него, что между ними какая-то преграда. Он пытался обвинять в этом отцовских женщин, но постепенно вынужден был признаться самому себе, что они здесь не при чем. В чем же было дело? Отец был здесь, рядом, заботился о нем и, в тоже время, был бесконечно далек. Это раздражало и мешало жить. Поэтому случайное приглашение в столичный колледж оказалось как нельзя кстати.

Когда он уезжал в столицу, отец забежал на вокзал проводить его, неловко обнял, потом вяло взмахнул рукой с платформы и ушел еще до того, как раздался прощальный гудок локомотива. А у него тогда промелькнула в сознании мысль о том, что отец радуется, избавившись от мешающего ему сына. Вот теперь-то, подумалось ему, он сможет сполна насладиться своими мимолетными интрижками, не стесняясь великовозрастного отпрыска в соседней комнате. Мысль была подленькая и он быстро загнал ее обратно в подсознание, но она еще долго высовывала оттуда свою хитрую лисью мордочку. К счастью, суета столичного города, новые интересы и новые проблемы, все это отодвинуло ее на задний план и вскоре отправило в небытие. И все же нечто, какая-то недосказанность, осталось между ним и отцом. Потом, когда он приезжал погостить, неприятное чувство возникало вновь. Этому способствовала и очередная отцовская пассия, всегда другая. Да, они постоянно менялись и менялся их возраст. Пышные прически и волосы до попы сменились аккуратными стрижками и тщательно закрашенной сединой, их карие (серые, зеленые, голубые) глаза изрядно повыцвели, а одежда пыталась подчеркивать то, что оставалось от талии. Следовало отдать должное старому ловеласу – отец не гонялся за молоденькими. Прошли годы и он смирился с этой отчужденностью, она стала неотъемлемой частью их отношений, досконально объясненная им и снисходительно прощенная. И лишь тоскливо ищущий отцовский взгляд выбивался из построенной им стройной картины мироздания. Этот взгляд, который он изредка ловил на себе был подобен резкой визгливой ноте, нагло нарушающей идеальную гармонию классической мелодии. Для него, перфекциониста и прагматика, видеть этот робкий взгляд такого обычно уверенного в себе человека было болезненно и он убирал этот отцовский взгляд на периферию сознания, подальше. Впрочем, он навещал город своего детства не так часто. Отец, в свою очередь, сторонился столичного города и никогда не навещал сына. Со столицей у того была связана какая-то неприятная история, подробностей которой он не знал и выяснять не стремился. Так проходили годы и почти ничего не менялось, вот только отец медленно и незаметно старел. Но это было естественно и, следовательно, правильно, как должны были быть правильными их взвешенные и такие разумные отношения. Но где-то в глубине его души затаилась тихая неправильность своим глухим сомнением и это было дискомфортно. Может и не было никакого необычно взгляда, убеждал он себя и ему это удавалось, причем довольно легко он заставлял себя не думать об этом и, как правило, это ему тоже удавалось. Тем более, что отец, хоть и старел постепенно, но по-прежнему оставался все таким-же независимым и ироничным, а тот его робко-тревожный взгляд прятался где-то далеко в глубине выцветших глаз и почти не появлялся. А вот теперь отец умирал, пожираемый опухолью.

В палату он вошел как-будто через силу, преодолевая невидимый, иррациональный, но очень даже ощутимый барьер. Чувство это было хорошо знакомым по предыдущим визитам в больницы. Само же ощущение было неприятным и совершенно независимым от причины, приведшей его в больничную палату. Это мог быть и друг, доведший себя до приступа и загремевший в интенсивную терапию. Это могла быть близкая (но недостаточна близкая) женщина, которую привела сюда туманная и, возможно, связанная с ним причина. А мог быть и просто визит вежливости к внезапно заболевшему сослуживцу. В любом из этих случаев, неприятный визит неожиданно требовал усилий. Что было этому причиной? Этого он не знал и узнать не стремился, хотя каждый раз непроизвольно задавал себе этот вопрос. Может быть, то был особый, тревожный запах, свойственный любой больнице? Возьмите, к примеру, легкий, едва заметный запах всех на свете лекарств, смешанных в одну безумную микстуру. К этому добавьте совсем уже незначительные, на уровне безумного подсознания, запахи тел сотен страдающих людей. И, наконец, разбавьте все это солидной порцией дезинфекции. Наверное тогда у вас и получится тот специфический больничный запах, который он цинично называл для себя "запахом безнадежности". Запах этот неистребим. Сколько не мой полы в палатах, сколько не проветривай, он, наверное спрятавшись в каком-нибудь укромном уголке, непременно вернется. Вот и сейчас, как ни старался он выгнать этот запах из своего подсознания, тот никуда не делся и, подленько подхихикивая, возникал в самые неподходящие моменты.

Отец всегда был энергичным мужчиной. Впрочем. он никогда не был этаким суетливым "живчиком". Напротив, его энергичность приобретала формы солидной уверенности и спокойствия, заражая других и этой энергией и этим спокойствием. Спокойствие он излучал и теперь, глядя на сына умными, вовсе не старческими и не болезненными глазами. А вот энергии больше не было, она куда-то исчезла. Оставались белые стены, натуженно улыбчивые медсестры и неловкие вопросы о здоровье бессильно лежащего на больничной кровати человека.

– …Немного получше – тихо сказал отец – Насколько это возможно в моем состоянии. Думаю, это ремиссия. Временное улучшение перед концом.

– Папа, не надо! Пожалуйста!

– Я же когда-то тоже был медиком, сынок. Так что со мной все ясно. А вот с тобой…

– Со мной?

– Да, с тобой. Что с тобой не так? Я же чувствую. Ты изменился. Стал каким-то другим.

– Хуже или лучше? – спросил он с нервным смешком.

– Не знаю… Просто другим. Наверное, это правильно. Человек должен меняться. У тебя, вроде бы, тебя даже голос изменился.

– Разве не следует всегда оставаться самим собой? – странный разговор начинал тяготить его и он задал этот вопрос, на который у него уже было несколько готовых ответов, только чтобы хоть что-нибудь сказать.

– Тут нет противоречия: ты меняешься и все же это каждый раз ты.

– Папа, тебе наверное вредно много разговаривать.

– Сейчас мне вредно молчать – усмехнулся отец – Тогда мне будет казаться, что я уже умер.

Он помедлил немного и продолжил, с трудом составляла предложения из непослушных слов:

– В том, что ты изменился, ничего плохого нет. Я не знаю, правда, есть ли в этом что-либо хорошее, да и кто это может знать? Плохо другое…

Он замолчал, как будто выдерживая эффектную паузу в ожидании вопроса. Но, нет, не то, совсем не то! Отцу просто было трудно говорить и он медленно и с трудом глотнул воздуха.

– …Плохо иное – повторил он – Плохо то, что я заметил это только сейчас. А сейчас уже поздно. А я ведь так старался…

На продолжение у него не хватило сил: наверное, ремиссия заканчивалась. То, что сейчас произнес умирающий, было уже совершенно непонятно, а пояснять отец не собирался, как будто говорил только для себя самого. Может быть так оно и было. Расспрашивать с трудом говорящего человека тоже не следовало. Так эти слова и остались загадкой.

– Прости меня, сынок – вдруг сказал умирающий.

– За что? – невольно вырвалось у него.

Отец не ответил и лишь осторожно улыбнулся краешком рта. Наверное, ему было больно и позволить себе широкую, безудержную улыбку, так характерную для него еще несколько лет тому назад, отец уже не мог. Так и осталось непонятым, за что он просил прощения. Что-то неясное, какое-то не облеченное словами понимание скромно стояло на периферии сознания, но подпускать его ближе или, того хуже, впустить в себя, было бы неразумно. Да что там, это было просто опасно. Почему? В глубине души он знал ответ. Где-то там, в построенной им четкой и однозначной картине мироздания, было место, своя аккуратная ниша и для него, и для отца, и для отношений между ними. А новое, опасное понимание грозило поломать эту картину, вырвать каждого из них из его тщательно оберегаемой ниши, перемешать, ввергнуть в хаос ненужных и опасных чувств. И он ушел, позорно бежал от этого нового понимания. Бежал, скороговоркой пробормотав несколько милых утешающих слов. Отец промолчал и долго еще смотрел ему вслед все понимающим взглядом старого циника. Когда он был уже совсем близко от спасительной двери, до него то-ли донеслось то-ли померещилось едва слышное:

– Так хочется жить…

После ухода, похожего на бегство, оставалось ощущение недосказанности. Что-то было не таким как должно было быть, неправильным, вот только что именно? Потом, когда от отца осталась лишь аккуратная могилка на городском кладбище, которую он исправно посещал в годовщину смерти, эта недосказанность еще долго продолжала его мучить. Всю свою сознательную жизнь он считал себя человеком цельным и рациональным, а тут вдруг начал сомневаться. Нет, не было и речи о незаживающей душевной ране, не было в помине ни трагедии невозвратной утраты, ни драмы невыполненного сыновнего долга. Все это красивые слова и книжные страсти были бессмысленны своим наигранным пафосом и совершенно неприменимы к тому, что он ощущал. А ощущал он не боль утраты, а нечто подобное тому, как ноет и зудит давно зажившая, но все еще напоминающая о себе несмертельная рана. Впрочем, может то и была боль утраты…?

– Как видите… – закончил Второй – уровень пафоса в моей истории не идет ни в какое сравнение с трагедией Первого. Особой драмы вы тут тоже не заметите. Просто история без конца.

– Как и сама жизнь… – медленно протянул Третий.

– У жизни-то как раз есть конец – возразил Второй.

– Нет! – неожиданно уверенно сказал Третий – Пока мы живем… Пока мы живы, у нашей истории нет конца. Он, конечно, будет, рано или поздно, но мы об этом уже никогда не узнаем. Поэтому, ни у одной из наших историй нет финала. И не будет.

–– Надеюсь, что хотя бы у нашего сидения в подвале будет финал – угрюмо пробормотал Четвертый и, помолчав, добавил – Вроде бы теперь твоя очередь. Если ты Третий, конечно. Это ты, Третий?

– Я это, я! Кто же еще? – Третий вздохнул – Ну что же… Не хочется, а надо, раз уж подрядился. Впрочем, не буду обманывать ни себя, ни вас. На самом деле мне очень даже хочется выговориться, как, полагаю, и каждому из вас. Обстановка располагает, что ли… – он подавился глухим смешком, и, откашлявшись, начал, очень тихо и неестественно четко выговаривая слова – Вот здесь Первый изложил целую эпическую историю, этакий Анабазис, хотя и со знаком минус. У Второго вообще получилась сага, правда без конца. Моя же история иная…