Что же именно в понятии «военнопленный» делает его прояснение и определение таким важным и эмоционально нагруженным делом? В части II я уже немного говорил о социологических и психологических аспектах выдвижения проблемы военнопленных в первый ряд гуманитарных вопросов. К концу Второй мировой войны военнопленный стал самым ярко очерченным из всех dramatis personae[490] на сцене МГП. В глазах тех народов, которых в наибольшей степени беспокоило развитие МГП, типичный военнопленный выглядел отважным борцом-патриотом, который не по своей вине, а возможно, потому что был еще и ранен, оказался в руках врага. Желая защитить его в такой уязвимой и, возможно, весьма продолжительной ситуации, международное сообщество предприняло уникальные и нетривиальные меры в ответ на крайнюю обеспокоенность национальных сообществ многих стран судьбой своих родных и близких. Но следует отметить, что население далеко не всех стран проявляло одинаковые чувства, и не всем разрешалось одинаково проявлять их (хотя достаточно трудно выяснить, в какой степени это действительно имело место). Например, в Японии не было ничего, подобного сострадательному культу своих солдат, попавших в плен. Японские бойцы, которые поневоле оказались во вражеском плену, страдали от стыда и презрения к самим себе и не могли ожидать теплого приема в случае возвращения на родину. Советский Союз во время Второй мировой войны более-менее устранился от судьбы своих (многочисленных) солдат, сдавшихся врагу, и жестоко обращался с теми (не столь многочисленными), которые вернулись или были возвращены в СССР, когда война закончилась. Тем не менее это жестокое отношение, от которого другие коммунистические режимы в послевоенный период не отмежевались, оказалось вполне совместимо с большой заинтересованностью в том, чтобы использовать разделы МГП, посвященные военнопленным, в политических и пропагандистских целях. Можно лишь удивляться, насколько широко распространилось по всему миру такое восприятие военнопленных, каким оно было у большинства разработчиков ЖК 1949 г. Это одна из тех областей МГП, где исповедание гуманитарной веры может включать стремление к другим целям или сосуществовать с ним и где стандарты, которыми руководствуется МГП, могут с наибольшей выгодой опираться на поддержку стандартов, коренящихся в правах человека.

Таким образом, военнопленный, когда он становится предметом общественного внимания, не всегда являет собой тот простой образ, который отражается в Конвенции об обращении с военнопленными. Политика и идеология могут счесть его слишком удобным для использования в собственных целях, чтобы позволить ему играть столь безыскусную роль. И это не единственная опасность, поджидающая его. Сама дорога к той сцене, на которой он будет выступать, чревата многими рисками. Некоторые из них, коренящиеся в социологии вооруженных сил и в реалиях вооруженного конфликта, необходимо преодолеть еще до того, как комбатант может превратиться в военнопленного.

В отношении принципа пощады сдающегося в плен закон был и остается однозначным. Ст. 23 (в) Положения о законах и обычаях сухопутной войны, являющегося Приложением к Гаагской конвенции 1907 г., прямо заявляет: «особо запрещается… убивать или ранить неприятеля, который, сложив оружие или не имея более средств защищаться, безусловно сдался». Более сложные и подробные формулировки ст. 40 и 41 ДПI показывают, что ситуация может оказаться не такой простой. За положением о том, что «запрещается отдавать приказ не оставлять никого в живых», следует запрет нападать на лиц hors de combat (вышедших из строя); лицо, вышедшее из строя, определяется следующим образом: а) находится во власти противной стороны; b) ясно выражает намерение сдаться в плен или c) находится без сознания или каким-либо другим образом выведено из строя вследствие ранения или болезни и поэтому не способно защищаться, при условии что в любом таком случае это лицо воздерживается от каких-либо враждебных действий и не пытается совершить побег.

Это шаг вперед, поскольку здесь принимается во внимание все разнообразие источников риска для потенциального военнопленного. Первый запрет одним махом разделывается с двумя опасностями – с той, которую создает нетерпимый, жестокий и безжалостный командир, и (что не столь очевидно) с той, которую создает грубая бравада учебного лагеря и казармы, где гордости военных «мачо» может льстить репутация людей, не берущих пленных. Представляется вполне разумным предположение, что именно этими причинами объяснялись случаи самосуда над пленными солдатами, о которых с сожалением сообщал МККК на начальном этапе войны между Ираком и Ираном: «Эти казни в одних случаях были действиями отдельных лиц, если речь шла о нескольких взятых в плен солдатах, а в других это были систематические акции против целых подразделений противника, проводимые в соответствии с приказом никого не оставлять в живых»[491]. Пункт b) и первая часть пункта c) напоминают берущим в плен, что, помимо сдающихся добровольно с поднятыми руками и сложением оружия, могут быть и другие случаи, когда попадают не по своей воле или случайно. Вторая часть пункта с) своевременно напоминает потенциальному военнопленному, что это двусторонняя сделка, успех которой в определенной степени зависит также и от него самого.

Таким образом, заслуживает всяческой похвалы, что в Протоколе предусмотрены и урегулированы многие ситуации, в которых противники предпочитают пленных не брать. Но все же некоторые нерешенные проблемы остаются, и, кажется, для них вообще невозможно найти адекватного правового решения. Существуют пределы для той степени соблюдения гуманитарных норм, которую сражающиеся не на жизнь, а на смерть способны выдержать. Вот, например, типичная непредсказуемая ситуация, когда хорошо защищенный пулеметчик, прикрывающий своих беспрепятственно отходящих товарищей, убивает большое количество атакующих неприятелей, а в последний момент (а если он очень неумен, то и с издевательской улыбкой) позволяет сдаваться их выжившим соратникам[492]. Почти такой же непредсказуемой и даже, возможно, трагической может стать ситуация, когда войска, находящиеся в чрезвычайно тяжелых обстоятельствах во время продолжающихся военных действий, могут иметь на своих руках пленных, но не иметь никакой возможности отправить их под охраной в зону, находящуюся вне района боев. Макс Хастингс рассказывает историю, когда в Нормандии в середине 1944 г. сержант парашютной дивизии «Люфтваффе», «испытывавший неудобства, доставляемые ему наличием 34 пленных, запер их в находившемся поблизости амбаре и оставил там, когда его отделение покидало этот район: „В России мы бы их расстреляли“, – заявил он позже»[493]. Из своего тщательного исследования поведения воюющих сторон на поле боя во время этой военной кампании (которое фактически было относительно джентльменским по меркам Второй мировой войны и последующих войн) Хастингс делает вывод: «В целом представляется сомнительным, чтобы [убийство пленных] совершалось какой-либо из сторон в бóльших масштабах, чем другой»[494].

То, что проблема военнопленных начиная с 1950 г. была предметом целой серии споров в сфере МГП, объяснялось отнюдь не недостатками Конвенции об обращении с военнопленными. Меньшинство государств, которые не во всем были согласны с ней, испытывали неудовлетворенность скорее потому, что она пошла слишком далеко, а не потому, что она недостаточно продвинулась вперед. Им не нравилось, что она заставила их открыть двери для доступа МККК, и они чувствовали, что последний относится слишком мягко к военным преступникам (точнее, к тем, кого они могли считать таковыми). Они также полагали, что Конвенция установила такие стандарты обращения с военнопленными, которые излишне, даже неразумно высоки. Помимо этих возражений, статьи Конвенции, посвященные военнопленным, не вызывали больших споров, а эффект их применения был всеобъемлющим, охватывающим все аспекты жизни и бытовых условий военнопленного, с момента его захвата и до приказа о его освобождении. Статьи и приложения Конвенции об обращении с военнопленными в стандартном издании МККК занимают больше страниц, чем ЖК4 или ЖК1 и ЖК2 вместе взятые. Во время работы CDDH в нее не было внесено почти никаких поправок, за исключением изменений в правилах, касающихся статуса военнопленного: он теперь был распространен на некоторые пользующиеся широкой поддержкой категории повстанцев, а самая непопулярная категория участников военных конфликтов – наемники – была ее лишена[495]. Это было сделано в ответ на требования государств, которые полагали, что в 1949 г. все могло быть иначе, если бы их интересы были тогда представлены.

И все же эта область МГП редко уходила на периферию внимания. Стороны, участвующие в вооруженных конфликтах, постоянно использовали в своих политических интересах слабости режима регулирования обращения с военнопленными и уязвимость их положения. Ни один, ни другой элемент МГП не был задействован так интенсивно в PR-войнах, которые теперь всегда сопровождают войны настоящие. Представленный в части II рассказ о неспокойной обстановке, сопровождавшей разработку статей Конвенции, посвященных репатриации военнопленных, поможет составить представление о том, какие трудности могли сопутствовать ее применению на практике. Самая первая – и, как оказалось, наихудшая – не замедлила проявить себя.

Война в Корее началась 25 июня 1950 г., когда армия Северной Кореи перешла границу, разделившую во время «холодной войны» Корейскую Народно-Демократическую Республику (которую поддерживал СССР, а затем Китайская Народная Республика с момента ее создания) и Республику Корея, которую поддерживали США, которые держали большой контингент войск в расположенной неподалеку Японии и чьи военные корабли защищали националистическое китайское правительство на Формозе (Тайване). Корея находилась в состоянии политической нестабильности с момента ее освобождения советскими и американскими войсками во второй половине 1945 г. Ее разделение de facto, так же как и разделение Германии на Восточную и Западную, происходившее примерно в то же время, тогда представлялось всего лишь временным, и каждая из соперничавших сверхдержав заявляла о своей решимости вести Корею к объединению. Но то, что произошло 25 июня, стало для всех полной неожиданностью. Никто не предполагал, что Северная Корея может попытаться восстановить единство страны силой. Реакция ООН на этот акт агрессии, как расценили действия Северной Кореи некоммунистические страны, была быстрой и сильной благодаря сочетанию двух факторов – доминирующему положению США в ООН в то время и, по поразительному стечению обстоятельств, отсутствию СССР (добровольному) на заседании Совета Безопасности, когда это было особенно важно. Вооруженные силы, которые пришли, чтобы спасти Южную Корею от военной катастрофы, официально считались силами ООН, но на самом деле были главным образом американскими по своему составу. Их миссия была бы невозможной без решительной американской поддержки, а их главнокомандующие из США (последовательно Макартур, Риджуэй и Кларк) осуществляли руководство твердой американской рукой. В то же время, каковы бы ни были представления ООН относительно целей данной войны, они полностью растворились в глобальной стратегии США по сдерживанию коммунизма. Когда недавно образованный соседний красный Китай вступил в войну на стороне Северной Кореи, чтобы предотвратить разгром, угрожавший теперь ей после успешного контрнаступления Макартура, идеологический характер войны совершенно оформился.

Во всех других отношениях ее характер был далек от совершенства. «В ходе того, что Запад называл «ограниченной войной», на полуострове имели место разрушения в беспрецедентных масштабах», – пишет один из лучших специалистов по истории этой войны. В наибольшей степени были опустошены северные районы Кореи – не только материальные разрушения были катастрофическмим, но эти районы еще и обезлюдели в результате смертей – вполне достоверные оценки количества погибших колеблются в диапазоне между 12 и 15 % – и оставления места жительства; причиной массового бегства людей на юг был просто-напросто голод, а не какие-либо политические предпочтения[496]. Военные действия велись настолько жестоко и несдержанно, насколько это вообще возможно. Пропорциональность и избирательность не принимались во внимание; если имелась возможность причинить разрушения, то она, как правило, максимально использовалась, особенно американскими ВВС, основной целью которых (не в первый и не в последний раз) было продемонстрировать, в рамках соперничества между родами войск, что войны выигрываются благодаря мощи авиации. Между воюющими почти не полностью отсутствовало чувство корпоративной солидарности, что иногда способствует поддержанию стандартов достойного поведения, зато было много непоколебимой уверенности в собственной правоте, что способствует разрушению всяких стандартов. Неазиатское большинство военнослужащих так называемых сил ООН было склонно испытывать расовую отчужденность по отношению как к своим корейским союзникам, так и к корейским и китайским противникам. Бескомпромиссно враждебные друг другу правительства Северной и Южной Кореи были не намерены обращаться со своими внешними врагами более мягко, чем они привыкли обращаться с врагами внутренними. Китайцы, когда они присоединились к военным действиям в октябре 1950 г., представляли режим, который вскоре поразит мир своим пренебрежением к сложившимся в международном сообществе нормам поведения.

Военнопленные при таких обстоятельствах, даже если оставить в стороне неизвестное количество тех, кто мог быть взят в плен, но был убит, неизбежно оказались обречены на тяжелую судьбу, хотя никто не мог предсказать заранее, какую странную форму примут впоследствии превратности этой судьбы[497]. МККК сразу же задался целью убедить воюющие стороны соблюдать нормы и принципы Конвенции 1949 г., которую некоторые государства уже подписали, но еще не успели ратифицировать[498]. Все они, кто раньше, а кто позже (Китай сделал это лишь в середине 1952 г.), выразили желание соблюдать принципы Конвенции, но МККК не мог удостовериться в том, в какой степени Корея и Китай соблюдают их на практике, поскольку оба государства постоянно отказывались иметь с ним дело напрямую[499]. Через какое-то время – в период первого тура переговоров о прекращении военных действий – они пошли на это и в качестве предварительной меры до освобождения пленных согласились представить их списки (неполных 12 000) в ответ на аналогичные (около 132 000), составленные командованием сил ООН[500]. Ни одна из сторон не верила объяснениям другой по поводу того, почему списки были меньше численностью, чем ожидалось, и уже к началу 1952 г. стало ясно, по какому сценарию будет развиваться следующая и самая печальная фаза борьбы за военнопленных.

Начало ст. 118 новой Конвенции об обращении с военнопленными выглядело достаточно четким и недвусмысленным: «Военнопленные освобождаются и репатриируются тотчас же по прекращении военных действий». Север настаивал, что репатриация означала всего лишь то, что было сказано: военнопленные должны быть отправлены назад на свою родину. Юг настаивал, что хотя это может быть общим правилом и желательной нормой, тем не менее не может означать принудительной отправки военнопленных на родину, если они не хотят этого. Если бы в этих разночтениях и заключалась вся суть спора, их все же можно было бы уладить с помощью добрых услуг взаимно приемлемых посредников. Но этим разногласия не ограничивались. Они были всего лишь предлогом для преследования разнообразных национальных, политических и идеологических целей, что послужило затягиванию войны еще на 15 месяцев[501].

Каждая сторона хотела показать, что находящиеся у нее военнопленные не желают возвращаться домой, и каждая сторона обладала средствами убедить их не делать этого. И Северная Корея, и Южная Корея одновременно претендовали на то, чтобы представлять настоящую Корею, и вполне возможно, что некоторые корейские пленники могли принять сторону того, кто их захватил. Китай и Северная Корея, так же как и СССР после Второй мировой войны, отказывались верить (или делали вид, что отказываются верить), что кто-то из граждан их страны мог не желать возвращения на родину; а если какой-то пленный из коммунистических стран, по уверению задержавшей стороны, не намерен возвращаться домой, то это происходит исключительно из-за того, что ему должным образом не разъяснили его обязанностей и интересов. С другой стороны, коммунистические власти этих стран с восторгом заявляли, что военнопленные из некоммунистических стран, ознакомившиеся за время плена с идеями марксизма-ленинизма – что на самом деле имело место, – обратились в истинную веру, и вдвойне приятно было сообщать об этом, если среди таковых были американцы.

Американцы и южные корейцы, со своей стороны, смотрели на вещи сквозь призму «холодной войны» и придерживались точно такого же подхода с точностью до наоборот. Особенно больно им было слышать о случаях, когда американцы обращались в сторонников коммунистической идеи или начинали симпатизировать ей, объяснением чему, на их взгляд, было «промывание мозгов» или моральная ущербность «неофитов». Зато их особенно радовало, когда выходцы из коммунистического Китая вставали на сторону Чан Кайши и его «националистического Китая». Допуск представителей этого режима в лагеря военнопленных для оказания помощи в «разъяснениях», который был частью процедуры, призванной гарантировать, что ни один военнопленный не будет возвращен на родину против своей воли, был лишь одним из многочисленных способов превратить эту процедуру в кошмарную пародию на честные переговоры, бесконечно далекую от того, что имелось в виду разработчиками Конвенции об обращении с военнопленными. Для того чтобы заставить пленных прийти к «правильному» решению и исключить возможность принятия «неправильного» решения, использовались насилие и другие, более тонкие, методы оказания давления. И такое насилие и давление исходили не только извне лагеря. Внутренняя администрация лагерей военнопленных в Южной Корее, по принятому обычаю, из соображений удобства, а также и в формальном соответствии с Конвенцией, состояла в основном из самих пленных. Следствием этого было то, что, как только процедуры по репатриации становились предметом политики, в некоторых лагерях верх одерживали коммунистические группы, а в других – антикоммунистические, и их рвение служить соответствующим партийным идеям иногда приводило к убийствам, мятежам и, на более поздних стадиях, к массовым отказам посещать «разъяснительные» мероприятия.

При таких странных и позорных обстоятельствах участникам мирных переговоров в Панмунджоме было труднее обычного найти такого нейтрального посредника, который смог бы загнать джинна репатриации назад в бутылку. Профессионально нейтральный МККК, обычно первый претендент на выполнение такого рода работы, на этот раз не рассматривался в качестве возможного кандидата из-за недоверия к нему коммунистов. ООН, которая в определенных обстоятельствах может выступать как беспристрастный медиатор, никогда не выглядела менее беспристрастной, чем на этот раз. В конце концов услуги нейтрального посредника предоставила (и выполнила) Индия. Недавно обретший независимость южноазиатский гигант, не желавший принимать никакого участия в «холодной войне», имел опыт поддержания контактов с Пекином как в собственных интересах, так и в интересах «третьих стран». Теперь она была готова вместе со Швецией, Швейцарией, Польшей и Чехословакией принимать участие в работе так называемой Комиссии нейтральных стран по репатриации и выполнять тяжелые и неблагодарные военные функции содержания остающихся 22 600 военнопленных под своей охраной до тех пор, пока не будут урегулированы последние формальности. Наконец 27 июля 1953 г. было подписано Соглашение о перемирии. Попытки Комиссии по репатриации сделать то, что она должна была сделать, – предоставить пленным возможность хорошо информированного и свободного выбора в вопросе о том, возвращаться ли на родину или же предпочесть Южную Корею или Формозу – были оставлены из-за решимости США и их сателлитов продемонстрировать всему миру, что подданные коммунистических режимов, получив возможность вырваться из-под их власти, не преминут воспользоваться ею. Только приблизительно трем тысячам пленных должным образом была объяснена суть стоящего перед ними выбора, и лишь 440 китайцев и 188 северных корейцев выбрали репатриацию[502].

Корейский эпизод был трудным испытанием для усовершенствованной в 1949 г. версии той части МГП, которая относится к военнопленным. Те, кто предпочитал оптимистически смотреть на вещи, могли сказать, что недостатки, порой очень серьезные, в обращении с военнопленными со стороны Северной Кореи и скандалы, сопровождавшие процесс освобождения пленных из лагерей в Южной Корее, объясняются отсутствием опыта у воюющих сторон, нечеткостью их обязательств и сложностью политической ситуации в целом. Но трудности такого рода и даже еще худшие не могли не возникнуть снова. Последующий опыт показал, что, несмотря на постоянные напоминания МККК о необходимости «освободить и репатриировать [военнопленных] тотчас же по прекращении военных действий» и его неустанные попытки этого добиться, все это редко осуществлялось на практике. Тяжелораненые и больные военнопленные действительно часто репатриировались в то время, когда военные действия еще продолжались. МККК хорошо научился организовывать обмен пленными, которые находятся в таком плохом состоянии, что их возвращение к активной военной службе попросту невозможно, не говоря уже о соображениях гуманитарного характера. Но другие пленные, относительно мало пострадавшие, рассматриваются воюющими сторонами совершенно иначе[503].

Для тех случаев, когда страны, удерживающие военнопленных, находят удобным или выгодным отправить их прямо на родину, Конвенция предусматривает быстрый способ сделать это. По крайней мере, в одном случае после 1950 г. – во время маленькой войны в Южной Атлантике в апреле – июне 1982 г. – сложились такие исключительные обстоятельства, что Конвенция смогла действовать почти безупречно. Политические и дипломатические соображения диктовали Аргентине поскорее избавиться от нескольких британцев, захваченных в плен в самом начале конфликта; их быстро переправили в Монтевидео и передали властям нейтрального Уругвая для репатриации еще до того, как вмешался МККК. А затем последний через Монтевидео все же помог организовать репатриацию в три приема около 1200 человек в то время, когда военные действия все еще продолжались, что было весьма необычно. (Интересный вопрос: была бы Великобритания так же готова к немедленному освобождению своих пленных, если бы ей было где содержать их, кроме пустынных болот или переполненных кораблей.) Зимняя погода и трудности с логистикой диктовали Великобритании как можно скорее репатриировать более 10 000 пленных, ответственность за которых свалилась на нее, когда 14 июня 1982 г. командующий аргентинскими вооруженными силами на Фолклендских островах объявил о капитуляции. В своей оптимистичной брошюре, посвященной этой войне, МККК совсем не упоминает о тех трудностях политического характера, которые в течение некоторого времени угрожали сорвать этот процесс[504]. Прекращены военные действия ли нет? Лондон считал, что да. Однако Буэнос-Айресу ущемленная гордость вместе с остающейся надеждой на получение дипломатических преимуществ мешала публично признать это. «Сначала Аргентина не отвечала на запросы о состоянии военнопленных. Кроме того, был случай, когда Аргентина отказалась дать гарантии безопасного прохода британцев через аргентинские воды при их возвращении на родину»[505]. Тем не менее процесс репатриации продолжался посредством заключения Соглашения между компетентными органами власти при участии МККК и был завершен к 14 июня, когда британское Министерство иностранных дел заявило об «окончании активных военных действий», хотя Аргентина все еще не признала этого[506].

Таким образом, даже в уникальных обстоятельствах войны 1982 г. в Южной Атлантике исполнение норм МГП не проходило совершенно гладко. И тем не менее оно было наиболее беспроблемным из всех случаев, с которыми МККК доводилось когда-либо иметь дело. Несколько примеров покажут, каков на самом деле гораздо более распространенный опыт даже в более или менее простых международных вооруженных конфликтах. Девятилетняя война между Ираком и Ираном продемонстрировала мрачный список нарушений почти всех гуманитарных правил, включая самые упорные попытки осуществления «промывки мозгов» со времен Корейской войны – на сей раз этим занимался Иран, но не ради светской политики, а в целях распространения исламского фундаментализма. Эти нарушения не прекратились даже после прекращения огня 20 августа 1988 г. Активные военные действия закончились, но ни одна сторона не проявляла готовности освободить удерживаемых военнопленных до подписания мирного договора. (МККК с большим трудом удалось зарегистрировать более 50 000 иракцев в Иране и 19 000 иранцев в Ираке, но ему было неизвестно, какое количество пленных было скрыто от него каждой стороной.) Казалось, что стороны будут торговаться по этому вопросу до бесконечности. Даже репатриация больных и раненых пленных, которую как можно скорее хотел провести Комитет Красного Креста, шла мучительно медленно[507]. Эта в высшей степени неудовлетворительная ситуация неожиданно закончилась вторжением Ирака в Кувейт в начале августа 1990 г. При таких обстоятельствах Ирак, несомненно, был крайне заинтересован в том, чтобы любой ценой удержать Иран от вмешательства в этот конфликт. И теперь МККК просто не успевал действовать достаточно быстро, чтобы удовлетворить Багдад. Препятствия чудесным образом исчезли, и 21 августа МККК сообщил о беспрецедентном прогрессе: «Правительства обеих стран желают ускорить репатриацию, доведя количество репатриируемых наземным транспортом военнопленных до 5000 и воздушным транспортом – до 3000 человек в день», и т. п.[508]

За двухнедельной войной между Индией и Пакистаном в декабре 1971 г. последовали такие же грубые нарушения норм Конвенции, касающиеся освобождения и репатриации военнопленных. Правовые и политические аспекты этого конфликта были значительно более сложными. В то время как Пакистан был решительно настроен представить его просто как международную войну, Индия была полна решимости представить его вдобавок как войну Бангладеш за свою независимость. Восточный Пакистан мог бы вообще не иметь никаких шансов на то, чтобы стать независимым Бангладеш, если бы Индия не выступила в борьбу с пакистанскими вооруженными силами, боровшимися (с пакистанской точки зрения) с сепаратистским мятежом, вспыхнувшим на этой территории. Рассматривать ли это как международный вооруженный конфликт, или как конфликт, подпадающий под действие общей статьи 3 ЖК, или как конфликт, соединяющий в себе признаки обоих, – вопрос, ответ на который столь же тесно связан с теорией и практикой политики, как и с гуманитарными принципами. В то время как Пакистан (или то, что от него осталось в западной части) хотел вернуть десятки тысяч своих солдат, которые были взяты в плен на территории, теперь (по мнению Индии) ставшей Бангладеш, но затем перемещены в Индию, Бангладеш желал вернуть десятки тысяч бенгальских гражданских лиц и бывших солдат, которые застряли в Пакистане. Дополнительные серьезные трудности возникли из-за желания Бангладеш (полностью поддержанного Индией и международным гуманитарным сообществом) предать суду около 200 пакистанских военнослужащих, обвиняемых в военных преступлениях, и стремления Индии ввести Бангладеш в члены ООН. Пакистан, усиленный поддержкой Вашингтона и Пекина (наконец-то ставшего членом ООН и с начала 1972 г. заполучившего себе в друзья президента Никсона), был, конечно, полон решимости не допустить этого. В этом водовороте конфликтующих интересов простое предложение МККК, чтобы Индия всего лишь выполнила то, что ее явно обязывала сделать ст. 118 Конвенции об обращении с военнопленными, не нашло никакого отклика. Дело разрешилось лишь к 1974 г. Не было проведено никаких процессов над военными преступниками, Пакистан получил назад своих солдат, а Республика Бангладеш была принята в члены ООН[509].

Что еще можно сказать о проблеме освобождения и репатриации военнопленных? Здесь почти всегда неизбежно возникают трудности. «Прекращение военных действий» оказалось событием, не столь легко поддающимся определению, каким его, по всей видимости, считали разработчики ст. 118. Перемирие, приостановление военных действий, прекращение огня и т. п. – это совсем не то же самое, что подписание мирного договора. Правительства и вооруженные силы будут использовать их, если смогут, для восстановления своих позиций и подготовки к более успешным действиям в будущем. Жернова дипломатии и политики, пропаганды и PR не останавливаются ни на миг. Более того, до тех пор, пока остается ненулевая вероятность возобновления военных действий, страну, удерживающую военнопленных, можно оправдать, когда она учитывает риск, связанный с возвращением неприятелю солдат, которые снова могут быть использованы в борьбе против нее, когда она требует соответствующих действий на основе взаимности или, по крайней мере, каких-то гарантий. Вместо того чтобы просто действовать открыто и публично в качестве технического помощника и организатора возвращения военнопленных и их обмена, МККК очень трудно избежать такой ситуации, когда на него частным порядком оказывается давление с целью заставить его принять участие в переговорах и в торге, который обычно является их неотъемлемой частью. В любом случае переговоры подобного рода будут основой операции, если вооруженный конфликт носит неопределимый характер, выходящий за рамки конвенций 1949 г.[510]

Вряд ли переговоры могут быть более сложными, чем те, которые имели место между Израилем и его соседями в связи с длительным конфликтом между ними, особенно после победы Израиля в Шестидневной войне 1967 г. и последующей военной оккупации Западного берега реки Иордан и Сектора Газа. Применение норм МГП в этой ситуации представляет собой вечную головоломку. Каждая нормальная дефиниция вызывает споры. Можно сказать, что «война» между Израилем и соседними государствами не «начиналась» и «заканчивалась», а лишь разгоралась и затухала. Ливан, который первоначально был самым стабильным соседом Израиля, почти распался из-за гражданских распрей в конце 1970-х годов и стал чем-то вроде площадки для игры в «царя горы», в которую превратились военные действия между суррогатными субгосударствами. Самым упорным противником Израиля с начала 1970-х годов была ООП, которая с 1988 г. выступала на мировой арене как правительство Государства Палестина, которое Израиль совершенно отказывается признавать. Методы, которыми ООП боролась с Израилем, были в основном террористическими, а по мнению Израиля, только такими и были. В единственном случае, когда имели место военные действия между палестинскими и израильскими вооруженными силами (что характерно, в Ливане!), близкие к определению «вооруженного конфликта», принятому в МГП, Израиль не соглашался признать, что взятые в плен или задержанные палестинцы имеют право на обращение с ними как с военнопленными. Тем не менее то, как Израиль обращался с ними, компетентный эксперт охарактеризовал как «обращение, эквивалентное обращению с военнопленными»[511].

Как уже упоминалось, Израиль отказался признать, что осуществляемая им после войны 1967 г. оккупация подпадает под действие ЖК4, что было гораздо менее обоснованно. Список юридических аномалий и политических особенностей можно продолжать до бесконечности, но в данном разделе нас интересует один вопрос: что именно в этих обстоятельствах было сделано для освобождения и репатриации военнопленных и (как Израиль чаще называет лиц, которых он содержит под стражей) задержанных? Некоторые указания на то, что должно произойти в менее масштабных случаях, можно извлечь из истории с впечатляющим освобождением 24 ноября 1983 г. нескольких тысяч палестинцев и ливанцев в обмен на 6 израильских солдат, удерживавшихся ООП. В ней важную роль сыграл МККК, участвовавший в «переговорах, которые он вел с Израилем, с одной стороны, и с ООП – с другой, в течение нескольких месяцев», и в самой операции, «выполнявшейся поэтапно при полной поддержке сторон, а также правительств Алжира, Египта и Франции»[512].

Слово «заложники» до сих пор не употреблялось, но каждый читатель, который знает, чтó происходило в мире на протяжении последних примерно 25 лет, поймет, что мы уже вступили в ту сферу, где оно (как и слово «похитители») является ключевым. Термин «заложник», который часто встречается в национальных руководствах по военному праву, когда речь идет о контроле над оккупированной вражеской территорией, не появлялся в ранних текстах по международному праву войны. В этом не было необходимости до тех пор, пока опыт Второй мировой войны не показал, насколько жестоко можно злоупотреблять этой практикой. Послевоенные суды признали преступлением убийство заложников; ст. 34 и 147 Конвенции о защите гражданского населения объявили таковым и само их взятие. Конвенция об обращении с военнопленными ничего не говорит о заложниках в связи со своей основной целью – регулированием международных конфликтов. Неприятная возможность того, что военнопленные могут стать заложниками, была обойдена с помощью требования их быстрого освобождения и репатриации. И лишь общая статья конвенций, целью которой является регулирование конфликтов немеждународного характера, содержит явный запрет удержания военнопленных (и других лиц) в качестве заложников, поскольку законодателям представлялось, что этот запрет должен появиться лишь в контексте конфликтов, стандарты ведения которых, как считалось, были ниже обычно принятых.

Неоспоримым является то, что похищение людей и удержание заложников по-прежнему чаще имеет место во внутренних конфликтах и «ситуациях», чем в международных. В конфликтах первого типа для этого представляется гораздо больше возможностей, а доводы в пользу потенциальной выгоды таких действий более существенны. Сразу же на ум приходят Ливан и Колумбия – страны, раздираемые гражданскими распрями и беззаконием, где обе эти практики стали до боли знакомыми их жителям[513]. Если имеет место присутствие иностранцев и если их захват может обеспечить определенные преимущества (как это впечатляющим образом продемонстрировали события в Ливане), то они, разумеется, оказываются вовлечены. Но похищения людей и захват заложников стали бичом международного сообщества не только как следствие внутренних беспорядков. Бóльшая часть политически мотивированных угонов самолетов, ставших особо заметным явлением с 1968 по 1973 г., – в худший год их количество достигло 90, – была обусловлена арабско-израильским антагонизмом. Как пишет Форсайт, МККК оказался вовлечен (или увяз – это слово лучше отражает то, что порой происходило) в некоторые самые худшие инциденты, потому что уже тогда «был хорошо известен большинству участников конфликта на Ближнем Востоке благодаря своим функциям предоставления покровительства и помощи… В некоторых случаях удавалось добиться освобождения заложников»[514].

Возможно, не будет совсем фантастичным увидеть в этих событиях и в по большей части менее эффектных похищениях и захватах заложников, практика которых продолжается до сих пор (и которые, если на них распространяется действие ДПI и ДПII, подпадают под запрет соответственно ст. 75 (2 с) и 4 (2 с)), определенное расширение понятия «заложник» по аналогии с более пафосным словоупотреблением в популярных изложениях ядерной стратегии. В последнем случае оно подразумевает ситуацию, в которой находится гражданское население городов, в государствах, обладающих ядерным оружием: по сути дела население удерживается в заложниках для обеспечения взаимного отказа от применения этого вида оружия и рискует оказаться полностью истребленным в случае, если система взаимного ядерного сдерживания, действующая между их государствами, даст сбой. Принцип взаимности в данном случае, как и во многих других, может определенным образом подкрепить принцип гуманитарности, независимо от желания принципиальных сторонников гуманитарного подхода[515].

О других областях МГП, относящихся к военнопленным и задержанным, можно сказать то же самое, что и о его положениях, призванных обеспечить их быстрое освобождение и репатриацию: ни одно из них не работает так, как должно работать. И происходит это вовсе не из-за их неточности или неполноты. Совсем наоборот! Конвенция об обращении с военнопленными, как уже с восхищением было отмечено раньше, является беспрецедентно всеобъемлющей и тщательно проработанной, и разделы Конвенции о защите гражданского населения, регулирующие обращение с интернированными, едва ли уступают ей, что совсем не удивительно, поскольку при ее создании образцом в этом отношении как раз и служила Конвенция об обращении с военнопленными. Ни та, ни другая Конвенция не оставляет никакого сомнения в отношении обязанностей Держав, удерживающих в плену, прав Держав-покровительниц (ДП) и МККК, который может во многих случаях действовать вместо них. Но МККК, несмотря на свои неустанные и упорные усилия, каждый год вынужден отмечать лишь частичный успех в решении своих официально установленных задач по защите интересов и поддержанию приемлемых бытовых условий пленных и задержанных с того момента, как они попадают в плен, и до того времени, когда они возвращаются домой.

Подобно тому как главную вину за этот частичный неуспех невозможно возложить ни на МККК, ни на недостаточную детализацию тех положений МГП, за которые он ратует, нельзя его объяснить и той особенностью, которая то и дело упоминается на этих страницах, а именно скользящей шкалой применимости принципов МГП. От максимальной степени соблюдения, предусмотренной в вооруженных конфликтах, которые явно идентифицируются как международные, эта шкала проходит через среднюю степень применимости общей статьи 3 ЖК в случаях, которые предположительно идентифицируются как вооруженные конфликты немеждународного характера, и спускается вниз, в сумеречную зону «внутренних беспорядков», где может оказаться трудным идентифицировать, что происходит на самом деле, но возможно согласиться с тем, что то, что происходит, само по себе плохо в достаточной степени, чтобы требовалось соблюдение фундаментальных гуманитарных принципов. Следует повторить еще раз, что, как показывает опыт, на практике не существует корреляции между степенью юридической применимости норм и их фактического соблюдения. Правила, относящиеся к военнопленным, могут плохо выполняться в тех случаях, когда не существует никаких оправданий для их несоблюдения, и вполне достойно соблюдаться, когда существует масса оправданий для того, чтобы этого не делать. МККК, чей авторитет и практический опыт побуждают его пытаться защитить людей во всех случаях, когда они попали в плен или были задержаны вследствие публичного насилия, в равной степени может столкнуться с тем, что его помощь будут приветствовать в ситуациях, выходящих за рамки предусмотренных конвенциями, и не пожелают принимать в ситуациях, предусмотренных ими.

Нескольких примеров будет достаточно для того, чтобы показать, как могут развиваться события. Война между Ираком и Ираном носила явно международный характер. Она началась 22 сентября 1980 г., когда иракские войска вторглись на иранскую территорию, и окончилась 18 июля 1988 г., когда Иран согласился выполнить требование Совета Безопасности ООН о прекращении огня через 12 месяцев после того, как оно было впервые выдвинуто в Резолюции № 598 от 20 июля 1987 г. Обе воюющие стороны были участницами ЖК, и обе постоянно ссылались на МГП в своей PR-войне друг против друга, но их обращение с военнопленными – теми, кто добровольно сдался и/или попал в плен из-за ранения, т. е. пережившими начальную фазу нахождения в плену, – шло против большинства правил. Составление списков и регистрация пленных – важная первоначальная мера, предшествующая любым благим делам, которыми МККК уполномочен заниматься или которые он имеет право делегировать своим национальным агентствам ради защиты и оказания помощи военнопленным, – зачастую надолго затягивались (что часто давало держащим в плену массу времени для того, чтобы пытать своих пленных, что, по-видимому, случалось очень часто), а сами списки были далеко не полными. Если пленные, должным образом зарегистрированные, оказывались в лагерях, то материальные условия их содержания вроде бы становились приемлемыми, но на них оказывалось необычайно сильное идеологическое давление. Занимаясь написанием этой книги в благодатных условиях политической и религиозной свободы, я задаюсь вопросом о том, что легче выдержать: обязательное прослушивание политических передач Радио Багдада или настоятельные попытки обратить в шиитский ислам в его иранской революционной версии? Последующие распри между этническими и религиозными группами среди иракских пленных привели к мятежам и убийствам, самые худшие из которых в октябре 1983 г. начались во время посещения представителями МККК лагеря военнопленных в Горгане, а окончились обвинениями в их адрес и их выдворением из Ирана, что уже не раз бывало прежде. Именно эта регулярная невозможность выполнять свою уставную деятельность по посещению пленных в первую очередь заставила МККК дважды в течение 1984 г. предпринять необычный шаг – обратиться ко всем государствам – участникам ЖК с просьбой использовать все свое влияние для того, чтобы убедить обе воюющие в Персидском заливе стороны со всей серьезностью относиться к нормам и принципам МГП[516].

Создавшееся в результате ирано-иракской войны впечатление, что Ирак под руководством Саддама Хусейна так же мало уважает МГП, как и другие области международного права, получило серьезное подтверждение в ходе событий, которые последовали вскоре после этой войны: захват Кувейта в августе 1990 г., поражение от войск коалиции под эгидой ООН в начале 1991 г. и, вскоре после этого, жестокое подавление курдских повстанцев и шиитского сопротивления. И если в период между 1980–1988 гг. Ирак игнорировал бóльшую часть норм и принципов МГП, то в 1990–1991 гг. он уже игнорировал их все. Я заканчиваю рассказ об этом ужасном эпизоде современной истории воспоминанием о незабываемой передаче, которую видел по британскому телевидению в начале или середине 1992 г. Это был снятый скрытой камерой фильм «Саддам Хусейн и его генералы» (причем невозможно было сказать, присутствовал ли он среди них на самом деле, – настолько все они были похожи), в котором они общались с несколькими военнопленными, захваченными во время кампании по возвращению контроля над заболоченной территории Южного Ирака; один из высокопоставленных офицеров ударил беззащитного пленного, другие тут же поспешили последовать его примеру.

Индокитай в 1960–1973 гг. (далее, следуя общепринятой терминологии, мы будем говорить о «Вьетнаме»), Сальвадор в 1980–1991 гг. и Израиль с 1967 г. дают нам картину того, что может происходить с военнопленными и задержанными во время вооруженных конфликтов, имеющих не столь явно выраженный международный характер. Идентификация характера конфликта иногда имеет разное значение для каждой из сторон, участвующих в переговорах о военнопленных. Конечно, МККК – несмотря на то что строго по закону он может и не быть единственной нейтральной стороной, представляющей интересы военнопленных, но на практике почти всегда таковой и бывает, – стремится прояснить правовые основания для своих требований, выдвигаемых от их имени: может ли он требовать полного признания ЖК3, подпадает ли данный случай под общую статью 3 ЖК, или же МККК должен, как это часто случается, сделать все, что в его силах, просто на основании своего морального авторитета («гуманитарного мандата, делегированного ему международным сообществом», и т. п.) посредством конфиденциальной дипломатии.

Во Вьетнаме вооруженный конфликт к середине 1960-х годов достиг таких масштабов, что МККК заявил четырем сторонам, непосредственно участвующим в конфликте, – Республике Вьетнам (= Южный Вьетнам), Демократической Республике Вьетнам (= Северный Вьетнам), протеже последней в Южном Вьетнаме – Национальному фронту освобождения Южного Вьетнама (= Вьетконг) и иностранному покровителю и союзнику Южного Вьетнама – США, что ЖК должны теперь применятся к нему во всей своей полноте. США и Южный Вьетнам согласились с этим, причем не только в отношении солдат армии Северного Вьетнама, попавших в плен на юге, чего и следовало ожидать, но и в отношении бойцов Вьетконга, что было более существенным, учитывая наличие множества возможностей не распространять на них статус подлежащего защите комбатанта в соответствии с Конвенцией об обращении с военнопленными. Таким образом, МККК получил возможность посещать лагеря, где содержались эти категории комбатантов общей численностью приблизительно 40 000 человек, если считать от начала до окончания конфликта[517]. Однако в том, что касалось задержанных из числа гражданских лиц, то здесь ситуация складывалась не столь удовлетворительно. Южный Вьетнам здесь разошелся во взглядах с США, настаивая на том, что значительное количество гражданских лиц, которых он задержал по политическим причинам и из соображений безопасности, не подпадают под действие ЖК. Он отказался признать утверждение МККК, что если эти лица не подлежат защите согласно ЖК3, то они должны быть защищены ст. 5 ЖК4. Самое лучшее, что смог сделать МККК для этих людей, часть которых, как он предполагал, была ошибочно признана военнопленными, а бóльшая часть, как он подозревал, просто не нравилась правительству, – это настаивать на своем требовании в качестве покровительствующей им стороны, согласно общей статье 3 и/или в силу своего закрепленного обычаем права, на то, чтобы предпринимать попытки покровительствовать политическим заключенным. Но эти усилия МККК сопровождались столь многочисленными трудностями, унижениями и препирательствами, что в конце концов МККК прекратил их как бесполезные[518].

Отношения МККК с Вьетконгом и Северным Вьетнамом были значительно более простыми. В том, что касалось военнопленных, они просто отказались иметь с ним дело. Манера их отказа была замечательна тем, что они отвергали не только то, что они считали «буржуазным» и «западным» правом, но еще и то, как все прочие стороны мыслили себе это право. Вьетконг утверждал, что Женевские конвенции его не касаются, поскольку он не участвовал в их разработке и не подписывал их; здесь уместно вспомнить, что алжирский ФНО – похожая структура, находившаяся в сходной ситуации, – также не участвовал в ЖК, но тем не менее признал их применимость и согласился (пусть в основном из-за соображений PR) с ортодоксальной доктриной о правах и обязанностях сторон вооруженного конфликта, не являющихся государствами[519]. Готовность Северного Вьетнама жаловаться на то, что его противник пренебрегает нормами МГП, выглядело странно на фоне его упорства в такой трактовке ст. 85 Конвенции об обращении с военнопленными, которая отличалась даже от той, которой придерживались другие страны советского блока, значительно отличавшейся, в свою очередь, от того, как эту статью воспринимали страны НАТО[520]. В результате этих идеологически мотивированных возражений МККК так никогда и не получил возможности увидеть, как Северный Вьетнам обращается со своими военнопленными, и выполнить свою обычную работу по установлению связи с ними и оказанию им помощи; a fortiori у него не было никаких шансов увидеть, что делает Вьетконг с тем небольшим числом пленных, которые к нему попадали.

В вооруженных конфликтах, имеющих менее выраженный международный характер, чем война во Вьетнаме, государства могут игнорировать МККК с меньшим риском стать объектом осуждения. Вопрос о том, в какой степени МККК будет позволено увидеть мрачное царство центров предварительного заключения, тюрем и лагерей, да и будет ли ему разрешено вообще что-либо увидеть, на практике увязает (хотя и не должен) в спорах о правовом статусе конфликта. То, что должно было стать прямой дорогой для деятельности МККК, часто превращается в полосу препятствий или сильно пересеченную местность.

Израильский конфликт, несомненно, является той сферой, где подобные аргументы выдвигаются без конца и со все большей изобретательностью. Но если взглянуть на последние ежегодные доклады МККК (я тщательно изучил выпуск за 1985 г.), становится ясно, что, несмотря на все это, все еще остается немало возможностей для защиты и оказания другой помощи военнопленным. В разделе, посвященном Ливану, под заголовком «Арестованные лица» читаем: «В течение всего года МККК посетил или пытался посетить лиц, арестованных в связи с конфликтом в Ливане и оккупацией Израилем территории на юге страны»: тринадцать посещений лагеря Ансар, встречи с 2192 интернированными гражданскими лицами и их регистрация; тридцать посещений лиц, задержанных для допроса, по «соглашению (достигнутому после многочисленных переговоров с начала израильской оккупации в июне 1982 г.)», которое в своей последней версии предусматривает уведомление в течение 15 дней с момента ареста, первое посещение в течение 20 дней и последующие посещения каждые 14 дней; отказ в посещении тюрьмы Кхиям, «несмотря на неоднократные обращения к израильским властям и армии Южного Ливана»; «47 посещений 481 человека, задержанных различными отрядами ополченцев»; постоянные расследования по поводу «пропавших без вести»; и те действия в отношении «заложников», которые продиктованы «интересами жертв и желанием помочь им». Об Израиле и оккупированных им территориях в подразделах сообщается: опрошены без свидетелей 1405 «задержанных для допроса» в 9 пунктах Западного берега реки Иордан и Сектора Газа; организованы посещения и встречи с 4000 «осужденных или ожидающих суда лицами» в 30 различных пунктах; проведены встречи с 133 «задержанными в административном порядке», т. е. с лицами, «подвергшимися превентивному аресту» в нарушение ЖК4; кроме того, сообщается о 1000 палестинцах и ливанцах, «арестованных в Южном Ливане» и отправленных в Израиль в лагеря в Атлите, опять-таки в нарушение ЖК4. Этот перечень красноречиво свидетельствует о сложности задачи МККК, когда он пытается выполнить то, что требует от него МГП в отношении военнопленных и печально разросшегося семейства подобных им узников.

В отличие от этого Сальвадор представляет собой пример правовой ситуации, настолько простой и ясной, насколько это вообще может быть на практике. Вооруженный конфликт, который раздирал эту несчастную страну с 1979 г. и привел к гибели 80 000 ее жителей, четко соответствует определению «вооруженного конфликта немеждународного характера» общей статьи 3 ЖК и, кажется, повсеместно был признан в качестве такового и даже, насколько это вообще можно было реалистично ожидать, самим правительством Сальвадора. Пример Сальвадора необычен, поскольку, несмотря на то, что с 1950-х годов в мире происходило множество конфликтов подобного рода, большинство правительств тех стран, где они имели место, отрицали их существование. Такие затяжные и жестокие вооруженные конфликты, как, например, в Сальвадоре, Шри-Ланке, Эфиопии, Мозамбике, Анголе и Уганде, несомненно, подпадали под действие общей статьи 3, так же как, вероятно, и меньшие по масштабу – в Северной Ирландии (с Временной ИРА), Турции (с курдами) и Индии (с сикхами). Но, независимо от того, была ли позиция правительств этих стран в той или иной степени спорной или совершенно неоспоримой, они почти никогда не признавали, что эти конфликты подпадают под действие ст. 3. Болезненно чувствительные в том, что касается суверенитета и безопасности, они чувствовали, что такое признание будет infra dig.[521], и, более того, они знали, что на практике (несмотря на то что заключительное предложение статьи заверяет в противоположном) оно поднимает статус и репутацию их неприятеля[522].

Ситуация с Сальвадором необычна в двух отношениях. В первую очередь тем, что его правительство фактически признало применимость ст. 3 и ДПII, когда не стало отрицать публичное заявление МККК о том, что она не подлежит никакому сомнению. Поскольку в этой сфере столь многое приходится прочитывать между строк, а максимальным приближением к получению положительного ответа является отсутствие отрицательного, есть большая разница между первыми предложениями посвященных Сальвадору разделов годовых докладов МККК за 1982–1983 гг. В первом случае говорится: «Третий год подряд МККК продолжает свою деятельность по защите и оказанию помощи в интересах жертв внутреннего вооруженного конфликта, раздирающего страну», тогда как во втором: «В соответствии с положениями Женевских конвенций, действующих в отношении конфликтов такого рода (ст. 3… и ДПII…), МККК четвертый год подряд…» – и далее в точности как в предыдущем[523]. Конфликт в Сальвадоре необычен и потому, что ближе, чем любой другой в современной истории, подошел к тому определению вооруженного конфликта, которое содержится в ДПII. Как и следовало предположить на основании вышеприведенной формулировки МККК, Сальвадор ратифицировал ДПII (в ноябре 1978 г.), а «антиправительственные вооруженные силы или другие организованные вооруженные группы», т. е. ФНОФМ, в 1983 г. или около того, по-видимому, стали удовлетворять требованию протокола, предъявляемому к таким силам или группам, чтобы они, «находясь под ответственным командованием, осуществляли такой контроль над частью [территории страны], который позволяет им осуществлять непрерывные и согласованные военные действия и применять настоящий Протокол». На возражение, что ФНОФМ фактически не выполнял ДПII, поскольку некоторые методы ведения им военных действий нарушали МГП, можно было бы вполне резонно ответить, что и некоторые способы, применявшиеся вооруженными силами государства в этом конфликте, также часто его нарушали.

Известный эксперт в области прав человека и МГП дал следующую итоговую оценку этой необычной ситуации: «Хотя ст. 3 автоматически применяется, когда ситуация внутреннего вооруженного конфликта объективно имеет место, – пишет Роберт К. Голдман, – МККК не наделен юридическими полномочиями заставлять конфликтующие стороны признавать действие этой статьи. Таким образом, несмотря на тот факт, что правительства и Сальвадора, и Никарагуа позволили МККК учредить постоянные представительства на своей территории, ни то, ни другое все же не признало наличия внутреннего вооруженного конфликта в том смысле, как он определяется в ст. 3. Однако тот факт, что оба правительства разрешили МККК посещать содержащихся в заключении диссидентов и оказывать помощь гражданскому населению в зонах военных действий, где представители МККК вступают в контакт с антиправительственными силами, указывает на то, что оба правительства молчаливо признают существование другой внутренней стороны в этих конфликтах».

Далее он подчеркивает, что точно таким же образом действует и ДПII, хотя правительство Сальвадора (что неудивительно) «не склонно официально признать» этот факт[524].

На естественно возникающий вопрос о том, каких знаков и какой степени признания можно по аналогии ожидать от повстанцев, можно ответить, что ни общая статья 3, ни ДПII ничего такого не предлагают (тогда как ДПI четко и неоднократно упоминает как обе «высокие договаривающиеся стороны», так и «стороны конфликта»). Согласно правовой доктрине, их согласие и присоединение происходят автоматически после того, как эти документы подписывает государство, от которого они стремятся отделиться или правительство которого они хотят свергнуть. При первом впечатлении такое положение кажется абсурдным, однако на практике оно дает два преимущества. Во-первых, МККК и другие гуманитарные организации могут в общем случае контактировать с силами повстанцев, исходя из предположения, что последние готовы разделять гуманитарные принципы, до тех пор, пока не будет доказано противоположное[525]. Во-вторых, повстанцам предоставляется возможность проявить такую готовность, заявив о своем желании и способности соблюдать основные принципы и нормы МГП. Многие движения за национальное освобождение и другие повстанческие формирования фактически так и поступали с тех пор, как алжирский ФНО смело выступил первопроходцем; но действительно ли они соблюдали все правила и принципы и в какой степени их намерения в каждом конкретном случае были продиктованы соображениями именно гуманитарного, а не политического характера, остается предметом исследований и дискуссий[526].

Таким образом, в данном случае речь идет о вооруженном конфликте, к которому, как утверждает МККК, применяются ЖК (хотя бы и упрощенно посредством общей статьи 3) и ДПII, и международное сообщество, как предполагается, согласно с этим. МККК и действовал соответственно. Каких же успехов достигла его деятельность по защите военнопленных? Его ежегодные доклады, начиная с 1979 г., рисуют картину упорной гуманитарной деятельности, сталкивающейся с многочисленныим препятствиями и осложнениями. Посещения и, что более важно, «регулярные посещения» лиц, «задержанных в связи с имеющими место событиями» (которые также именуются «ситуация» и «конфликт»), начинаются на самой ранней стадии. Например, в 1982 г. было 1296 посещений 171 «места содержания под стражей», находившихся под контролем различных военных, полицейских или гражданских властей; в 1984 г. – 1866 посещений «254 мест содержания под стражей и 5 госпиталей», как в Сан-Сальвадоре, так и в провинциях; установленные представителями факты «регулярно доводились до сведения властей» и (продолжая словами отчета за 1983 г.) «затрагивались на нескольких встречах с президентом республики и министром обороны».

Вроде бы все неплохо. Но за этими скромными достижениями маячат мрачные тени. Отсутствие двух категорий задержанных свидетельствует о настоящей трагедии. Во-первых, речь идет о тысячах гражданских лиц (подавляющее большинство людей, попадающих в эту категорию, должны считаться таковыми), которых нельзя было посетить, поскольку они «исчезли» и впоследствии убиты. В 1983 г. МККК заявил, что он «снова и снова категорически осуждает подобную практику, нарушающую самые фундаментальные принципы гуманитарного права». Во-вторых, существовали еще тысячи задержанных, о которых МККК не было сообщено и к которым он получил доступ лишь после того, как прошло уже много дней с момента их задержания или ареста, т. е. после того, как они могли быть подвергнуты пыткам и другим видам жестокого обращения, которые если имеют место (а Сальвадор – одна из тех стран, где они имели место), то всегда в течение первых часов или дней после задержания. К 1985 г., когда МККК стало легче выполнять свои задачи, поскольку в такой небольшой стране, как Сальвадор, работало уже тридцать его представителей одновременно, Комитет не без удовлетворения отмечал прогресс, которого ему удалось достичь в этом отношении: «В соответствии с процедурами, согласованными с властями Сальвадора, [он] обычно [достаточно быстро] получал информацию о произведенных арестах, а затем и разрешение на посещение задержанных».

Третьей мрачной тенью, вызывавшей особую тревогу МККК из-за настоятельной необходимости демонстрировать свою беспристрастность, а также вследствие того, что он должен был воспринимать всерьез вышеперечисленные допущения МГП в отношении повстанцев, были трудности, с которыми он сталкивался, когда оказывал помощь в местах укрытия повстанцев, в «контролируемых ими зонах» и на их базах. В ежегодных докладах содержится намек на то, что в (или к) 1981 г. были установлены контакты с ФНОФМ, и «действия по защите начали осуществляться с 8 августа 1982 г., когда МККК получил [несомненно, с обеих сторон] гарантии, необходимые для того, чтобы работать непосредственно в зонах боевых действий». В результате девяти посещений четырех групп военнопленных были освобождены 244 солдата правительственной армии, которых представители МККК «сопроводили в армейские казармы». Периодические посещения, освобождения и обмены продолжались вплоть до окончания военных действий в 1991–1992 гг. Но МККК никогда не удавалось посетить каждого, о встрече с которым он просил, и в 1985 г. он жаловался на то, что «не всегда получал ответы на свои запросы о местонахождении лиц, числящихся пропавшими без вести и, как предполагалось, находившимися в руках ФНОФМ, – запросы, направляемые для того, чтобы успокоить семьи пропавших».

То, что МККК вынужден был выступить с подобной жалобой, говорит о том, что его отношения с повстанцами были достаточно хорошими для того, чтобы ожидать от них довольно многого. Одной из причин того, почему ФНОФМ, особенно на ранних этапах, не делал всего того, что от него ожидали, были его опасения, что неразборчивые в средствах офицеры правительственной армии, зная о том, куда направляются представители МККК для встречи с представителями повстанцев, используют эту информацию для нападения сразу же после того, как встреча закончится. Хотя отношения между МККК и ФНО, очевидно, имели свои подъемы и спады, они явно были более продуктивными, чем в большинстве других внутренних конфликтов, в которых Комитет смог настоять на своем посредничестве. (Постоянной печальной особенностью ежегодных докладов являются упоминания государств, которые вообще отказались допустить к себе Красный Крест, и о повстанческих движениях, не пожелавших встретиться с его представителями.) Среди самых его значительных достижений в Сальвадоре следует назвать совместную программу с национальным отделением Красного Креста, которая осуществлялась на протяжении нескольких лет и целью которой была организация питания нескольких десятков тысяч «перемещенных лиц, нуждающихся жителей и, на постоянной основе, семей с детьми, страдающими от недоедания, в районах, частично или полностью охваченных военными действиями, в которые не смогла добраться ни одна другая организация». Другое достижение, заслуживающее упоминания: в том же 1985 г., по просьбе как правительства Сальвадора, так и ФНОФМ, им была осуществлена акция, в ходе которой МККК помог организовать и провести 24 октября беспрецедентное одновременное освобождение и обмен дочери президента, ее подруги и «23 мэров и должностных лиц муниципалитетов» на «примерно 20 лиц, задержанных по подозрению в совершении преступлений против национальной безопасности… а также эвакуацию в третьи страны 100 тяжело раненных бойцов ФНОФМ для прохождения лечения».