Всё еще бьют барабаны. Бум! Бум! Бум! Звук как у ручного тамбурина. Это траурные певцы из Бушера. Но не слышно тарелок. И один выбивается из ритма! Который? Который из них выбивается? Почему везде темно? Всё утонуло во мраке. Дыхание! Мне не выдохнуть. Что-то не дает мне дышать. Выпихнуть это! Задохнусь! Йалла! Сильнее!.. Наконец мне стало легко!

Одеяло слетело прочь. Не верю. Асадолла прислонился к стенке окопа и широко-широко открытыми глазами смотрит на меня. Опять вышучивает. Мухаммад! Мухаммад! Ответь мне! Ты что это? Почему не отвечаешь? Почему вы молчите? Почему вы не отвечаете?

Пушистая кошка лижет и лижет ботинок Мухаммада.

– Прекрати! Хватит лизать!

У них обоих побелели глаза.

«Нет! О Аллах! Не кажется ли мне это?»

Те же ребристые штыри! Через макушки они вошли в головы их обоих, и кровь хлынула из носов и ртов. Опираясь на стенку, я встал. Радуга выгнулась в дыму, на абсолютной черноте неба! Значит, нефтезавод еще горит… Но нет, это не радуга. Это мост! Выгнутый празднично сияющий мост! И все ребристые штыри, которыми щетинится небо, они по ту сторону моста…

«Ай, мои уши! Какой грохот! Этот свист страшнее свиста любой из ракет «катюши»!»

…Штырь прошел мимо моего лица и с силой ударил в стальную плиту миномета, потом, отскочив, завертелся в воздухе, как жезл регулировщика, и ударил мне в ногу, в голень.

«Это из тех самых штырей, которые привезли с базы вместе с бетонными блоками, чтобы из них делать защитный бруствер…»

А сверху в окоп наклонилась женщина в цветастой накидке.

– Грех это! Чем ребенок провинился?

И кто-то дернул ее за накидку, и женщина исчезла, но еще слышался в окопе ее голос:

– Уходи! Нечего тебе тут делать!

Да! Ребятам пришел конец. Мне нужно уходить.

«Да ведь я удираю? Нет! Я иду на помощь».

«Ты врешь! Ты удираешь! Ты струсил… Ты трус! По той же причине ты отказался везти женщину в морг. Ты всё время трусишь. Всё время!»

«Нет! Я иду на помощь. Я должен выбраться из окопа».

Я высунул голову из окопа. Моя голень всё еще болела от удара ребристого штыря. И штыри всё еще залпами летели с той стороны. Всё небо было заполнено этими кусками арматуры, под их обстрелом был весь город. И все они сияли. Всё кругом было полно штырей! Вертикальные длинные штыри арматуры… Но вот беда! У штырей не было воронки, и я не мог вычислить точку, откуда ими выстрелили.

«Бежать тебе надо! Беги! Беги скорее!»

Рация была у меня за плечами, и висящий на ней фонарь громко брякал. И все арматурные штыри в небе поворачивались – в мою сторону, вдогонку за мной.

«Мне бежать надо! Спасаться! Гасем, где ты? Амир, где ты?»

Я сорвал с шеи автомат. Штыри подлетали всё ближе и ближе.

«Стреляй по ним… Но автомат не стреляет!»

Из ствола вываливались на землю целехонькие патроны.

Послышались голоса, читающие намаз. Несколько женщин, одетых в цветастые чадры для молитвы, читали намаз в окопе. Вот они склонились в земном поклоне, и всё в окопе стало черным, и лишь слышались выпеваемые молитвенные слова и плач этих женщин.

– Вставайте! Сейчас штыри арматуры ударят по вам!

«Но нет! Штыри целятся только в меня! Так беги! Беги! Они настигают тебя. Послышался голос. Голос джинна? Нет, это голоса священников…»

«На этот раз я не должен ошибиться. Ориентир 1440 тысячных! Прицел 20 вправо, 40 влево. Они уже близко. Штыри догнали тебя. Беги, глупец!»

Глаза Асадоллы были открыты.

«Сначала штыри войдут в макушку и проткнут всю твою голову, потом горло, потом удушье. Невероятное мучение! Хотя нет! Уже в первый миг отключится сознание, и никакого удушья ты не почувствуешь».

«Может быть, так, а может, и иначе! Наверняка еще несколько мгновений ты останешься в сознании и всё будешь видеть. Почувствуешь, как кровь хлынула у тебя изо рта. Захочешь крикнуть, но не сможешь. Смотри умоляюще; может, кто поможет тебе? Но все отворачиваются. Кто-то из них даже говорит: не троньте его! Дайте ему спокойно умереть!»

«Однако я еще жив! Вытащите штырь из моей головы. Может, чудо случится! Чудо! Ведь Аллах – где Он? Что Он делает сейчас?»

А штыри падают сверху.

«Ты должен лечь! Ляг! Только в этом спасение. Закрой глаза и усни! Обе руки положи за голову! Тогда эти штыри должны будут сначала пробить твои руки, потом уже горло, чтобы пригвоздить тебя к земле…»

Кстати, у женщины-зеленщицы руки не были сложены на затылке!

«Почему земля такая мокрая?»

Ведь это не вода… Я широко открываю глаза.

«Оно белое. Земля стала белой. Соль? Нет, земля залита простоквашей. Я барахтаюсь в простокваше, в этом белом болоте. И штыри, один за другим, падают вокруг и исчезают в нем. И я погружаюсь. Нужно барахтаться сильнее! О Аллах! Тут красный слой! Да! Это под простоквашей целая река крови! И мои руки по локоть в крови. А ведь я всегда убивал издали. Никогда никого я в упор не убил. Почему же мои руки в крови? Я тону. Помогите мне! На помощь! Помогите!»

Парвиз, с капельницей, с десятком кровавых трубок, стоит надо мной и смеется.

– Завтра очередь мороженого! Мороженого!

И я ухнул вниз. Я погружаюсь под воду, и штыри вокруг меня погружаются. Но нет, нет! Это уже не штыри. Это белые стаканчики мороженого! Ну да, это мороженое «Мехр»! Вкусное и питательное! Получив мороженое, я своими руками выкинул его целиком в реку и наблюдал, как эти стаканчики крутятся и как их уносит течение, и эти капельки инея на них, и они стали одним с водой реки, и проточная вода омыла их. Но сейчас мороженое всё еще падает в воду. Кто его бросает?

«Нет! Нет! Плывут акулы Парвиза! В пасти крючки!»

– Клянусь Аллахом, я вас не ловил. Это не я! Это Парвиз. Парвиз вытащил вас и сунул в эту черную бочку!

Но акулы проплывают мимо меня. Почему они меня игнорируют? Акулы набрасываются на мороженое! Перед моими глазами акула раскрыла пасть и рвет зубами – не меня, а стаканчик мороженого. И белая молочная масса обволакивает изнутри акулью пасть. Но… Теперь акулья пасть наполняется кровью! И все акулы извиваются. Их вытаскивают наверх, и там в их головы и пасти втыкают ребристые штыри… Нет! Это дубинка Парвиза!

– Я здесь! Парвиз! Вот я, здесь!

И меня тоже, против моей воли, тащат наверх. Да! Акулий крючок был и у меня во рту! И меня тоже вытаскивают наверх. Всех акул уже вытащили из воды, только хвосты их в воде. И акулы задыхаются.

– Несправедливо! Не убивайте их!

И вся верхняя часть моего тела – с рацией, фонарем и автоматом – тоже вытащена из воды. И наверняка меня будут бить сейчас ребристыми штырями!

– Нет-нет! Посмотрите! Я могу дышать без воды! Не бейте!

И штыри непрерывно падают в воду.

«Ты должен пытаться достичь берега, края причала. Двигайся, напрягайся! Сейчас штыри воткнутся в твою голову. Вперед! Не стой!»

Я схватился рукой за край причала. Я был очень тяжелый. Автомат! Рация! Рация всё еще работала: шипела по-змеиному.

Я перевалился через бетонный бортик и вылез на сухое, и лег там. Вокруг была тишина и тьма. Нужно, чтобы глаза привыкли к темноте. Но я был совсем без сил. И было очень холодно. Очень. Я весь заледенел.

И они еще были рядом со мной. Коробки с мороженым «Мехр»! Обледенелые! И женщина-зеленщица, она тоже, как и я, лежала на окровавленных носилках и плачущими глазами глядела на меня. Я должен был отвернуться.

«О Аллах! Я замерзаю, превращаюсь в лед. Но ведь я еще живой!»

Я должен был напрячь все свои силы, чтобы кто-то снаружи этого большого холодильника услышал мой крик.

«Ты должен открыть глаза! Шире! И понять, в какой стороне находится дверь холодильника. Вон она! Вон там!»

«Нет! Почему там свет? Почему эту стену они освещают?»

Ну да! Это же она самая. Та самая скульптура Девы Марии с младенцем. Или не так? Это была не Дева Мария? Священник сказал, что это не Дева Мария?

– Помогите мне!

Они могли мне помочь. Они, духовные лица, могли прийти мне на помощь. Да, я их снабжал пищей, и у меня были права на них. Но оба они смотрят в другую сторону. Там была Гити! Да, Гити, на руках которой спала ее дочка Махтаб…

«Гити-ханум! Нет! Не говори «ханум»! Она сейчас начнет оскорблять тебя».

– Гити! Помоги мне, ради Аллаха! Помоги ради всего святого…