– Салам!

Я с трудом раскрыл веки и увидел какое-то смутное лицо, которое тут же начало искажаться, прыгать, дрожать.

«Я должен сильнее напрячься и открыть глаза. Напрягись! Еще сильнее! Еще! Белая занавеска? Нет, открой все-таки глаза!.. Бум-м! Грохот взрыва!»

Я лежал на спине. Здесь был огонь, горело что-то. Отсвечивало красным, но языков пламени не было видно. А рядом двигалась какая-то тень.

«Я должен шире открыть глаза!»

Я узнал его! Это был инженер! Он стоял, держа руки на поясе!

«Но почему он так расхаживает? Оркестр тарелочников! А где мой тамбурин? Бум-м! Бум-м!»

Девочка сидела на корточках, склоняясь надо мной.

– …Девочка! Пусть он отдыхает!

Это сказал инженер, остановившись и глядя на нее. А девочка молча смотрела на меня во все глаза.

– Заткнись, дурачок! Сейчас дочка моя напугается! Доченька, где ты? Ляг, поспи немного! Пойдем, говорю тебе!

Громкий крик Гити заставил инженера вновь начать расхаживать. А мое тело пронзила боль.

«Я должен любым способом перевернуться, высвободиться из этого положения».

Одеяло весило словно бы сотни килограммов и, как плитой, давило мою грудь, прижимая меня к полу.

«Напрягайся! Ты можешь!»

По членам моего тела, одному за другим, побежали мурашки. Я начал поворачиваться. И повернулся на правый бок. В результате этого одеяло соскользнуло, и мокрое от пота тело ощутило холодный воздух. Я весь задрожал, и этот ток холода сыграл роль дирижерской палочки. В полной тишине, подчиняясь движению этой палочки, все музыкальные инструменты начали играть, а дрожь моего тела заставила зубы стучать, выбивая механические очереди, похожие на работу пулемета ДШК[21]: «Так-так-так! Так-так-так! Так-так-так!»

Этот стук зубов мне было не остановить. Они упрямо продолжали свое. И в руках у меня не было силы, в противном случае я бы руками отжал свою нижнюю челюсть от верхней. Лучше было отвлечься на что-то другое, забыв об этой дрожи и о моей болезни.

«Где я?»

Я был рядом с костром! Значит, на первом этаже семиэтажки. Но предыдущее мое воспоминание было о крыше, как же я попал сюда, вниз?

Возле стены я заметил смутные силуэты двух священников. Стараясь быть как можно экономнее в движениях, я скосил глаза, чтобы посмотреть под лестницу. Но там всё было погружено во тьму. Допустим, там мать Джавада и Гити, а где отец Джавада?

Моего лба коснулось что-то прохладное. Я опять неимоверным усилием открыл глаза. Но это что-то не давало смотреть. Это был влажный, прохладный платок, который в моей невыносимой лихорадке был для моего пылающего лба райским подарком. Когда у меня со лба снимали этот платок, чей некрасивый, грязный цвет мне не был виден в темноте, у меня было такое чувство, будто он дымится горячим паром – так раскаленно-горячо было всё мое тело. Но кто меняет платок у меня на лбу? Тот, кто делал это, находился у меня за головой. «Наверняка, мать Джавада».

Гром выстрелов и взрывов слышался по-прежнему. Как там ребята? И что мог бы я сделать для них раньше утра? Не был бы я болен, я бы так или иначе, хоть пешком, но добрался бы до минометчиков.

И вновь прохладный платок лег мне на лоб.

– Так получше?

Невероятно! Это был голос девочки! И я с усилием вновь повернулся. Теперь я лежал лицом к ней.

– Кто сказал тебе делать это?

Голос мой был слабым и безжизненным.

– Мама сказала, что ты умираешь. А я ответила: наверняка твоя мама молилась Богу, чтобы тебя не стало. Разве нет?

И вновь она сполоснула платок в том глиняном сосуде, что стоял рядом, и, выжав его, положила мне на лоб. Как живительна была эта прохлада! И в тот миг, когда она прикладывала ткань к моему лбу, какое чувство радости и невыразимого покоя охватывало меня!..

«И всё же, ребята! Что с вами-то случилось?»

– Так… почему не дала мне… умереть?

– Я сказала: может, и ты, мама, как и я, не хочешь, чтобы он умер? Разве ты этого хочешь, мама?

Инженер, руки на поясе, стоял здесь же. Услышав ее слова, он кивнул – не совсем понятно, что имея в виду. Я движением век дал девочке свой ответ. И она убрала пальцы, которыми касалась собственного подбородка.

…Взрыв был такой силы, что инженер упал на пол лицом вниз. Осколки, залетев внутрь с улицы, градом ударили по стенам. У меня сил ни для какой реакции не было. Но, вообще-то, лежачее положение, в котором я находился, и было самым безопасным при таком близком взрыве.

Снаружи послышалось:

– Все целы?

Это был голос отца Джавада. Что он там делает, на улице?

– Целы! – откликнулся инженер. – А вы там как, господин? Оставьте вы этот драндулет, сейчас не время!

– Нет. Он просто сильно отсырел под дождем, – голос отца Джавада звучал устало. – Надо повозиться, и заведется. По крайней мере, парня отвезу в армейский госпиталь.

И отец Джавада ушел. А инженер сел рядом со мной, обхватив руками коленки. Я решил выяснить, как все-таки я оказался вместо седьмого этажа на первом:

– Как я… сюда попал?

Инженер смотрел в какую-то точку и словно вовсе меня не слышал.

– Инженер! Господин инженер!

– Инженер, так твою и разэтак! Достали уже инженера! – воскликнул он. – Самая большая милость, которую Аллах оказал этому городу, это свалить тебя с ног болезнью! Иначе ты, парень, со своей рацией всё продолжал бы эти игры! Вы разве не понимаете, что вы наделали?

Я поразился. Инженер разговаривал очень смело, дерзко.

– Когда такое было, – продолжал обвинять меня инженер, – что этот город подвергался такому ураганному обстрелу? Тогда, когда господа сели в кружочек и решили потягаться с Машиной Страшного суда? И вот результат! С той минуты, как ваши минометы открыли огонь, – инженер обвинительно уставил на меня палец, – и до сего времени они, не прекращая, как горохом, сыплют на город снаряды и ракеты! Раньше на закате мы получали по 10–20 снарядов, да на рассвете еще несколько. А сейчас бьют без перерыва! Господин! Что вы наделали-то такое? И зачем вообще меня втянули в это? А я-то, глупый старик! Как надо было из ума выжить, чтобы безбородый юнец тебя так облапошил? Обвел вокруг пальца! Вот уж правда, всеобщим посмешищем я стал этой ночью!

«Ребята! Как там ребята? Асадолла! Мухаммад! Если стали шахидами, кто виноват? Конечно, я! Зачем мне нужно было в абсолютно больном состоянии так упрямо приказывать им стрелять? А Гасем не виноват?»

Вообще, зачем мы затеяли бой с аппаратом, наличие которого, в сущности, не подтверждено? Почему нам было не уподобиться майору, который действует только по уставам и ни на шаг не отступает от них?

«Министерство сельского хозяйства Ирака прислало уже тебе орден? Нашими шальными снарядами и минами мы так вспахали и удобрили их землю, что иракским крестьянам на несколько лет вперед никакой работы делать не надо! Так ведь, господин наблюдатель?»

Эти слова Асадоллы я хорошо запомнил, а вот какое у него было выражение лица, когда он их произносил? Теперь что с ним – бог весть. А вместо его слов я слышу критику инженера! Может, и справедливую критику. Жизнь инженера скомкана – и обстрелами этими, и незваными гостями. Но был ли у меня иной выход? Мог ли я вчера действовать как-то иначе?

– …Господин, те фундаменталистские принципы, которым вас научили, – они всего лишь интеллектуальные трюки. Вы не понимаете сами, какого дракона вы разбудили, – зачем это вам?

– Хватит ныть! – это был единственный ответ, который я смог ему дать.

– Ныть? Это я ною? Господин, вы всего два дня назад появились в моей жизни и уже пустили по ветру весь порядок и строй семидесяти лет! И я не должен жаловаться на это? Нет, я прошу у вас разъяснений! Задумайтесь над моими словами! Остановитесь и задумайтесь!

Он вскочил, указал на меня рукой, потом схватил за руку молодого священника Ованеса и подвел его ко мне. Священник вначале не хотел вставать с того места, где сидел, но затем вынужден был подчиниться инженеру. А девочка уже не охлаждала мой лоб влажными платками, она была сама не своя, закрыла руками лицо. Напрасными ей показались все ее хлопоты обо мне!

И вот передо мной встали инженер и священник.

– Пожалуйста, господин священник, – настаивал инженер. – Пожалуйста, выскажите этому молодому человеку то, что вы о нем думаете!

Священник колебался.

– Почему молчите, уважаемый? – продолжал настаивать инженер. – Откровенно и ясно выскажите свой взгляд на ситуацию! Ведь я вам всё объяснил. Я умоляю вас! Как ученое лицо духовного звания, выскажите ваше мнение о самоубийственных деяниях этих господ!

Было совершенно ясно, что священнику не по себе; он избегал смотреть мне в глаза.

– Вы от меня требуете нелегкого поступка, – сказал он, наконец, инженеру. – Хотите какой-то публичной беседы о личных грехах. А я просто высказал вам мои религиозные убеждения, и только.

Но инженер всё прибавлял злости в голосе, словно укрепляясь в своем решении вовлечь Ованеса в спор.

– Вот и выскажите эти самые убеждения, господин. Речь идет о том, что молодого человека нужно совлечь с гибельного пути. А разве не в этом ваш священнический долг? Вот заблудший человек, который нуждается в вашем духовном руководстве. Этому господину невдомек, какую беду он навлек на свою голову и на весь город.

Свист снаряда заставил инженера на миг замолчать. Какой же он болтливый, оказывается! Снаряд взорвался вдалеке. Ованес попал в сложный переплет. Наконец, он принял решение.

– Дорогой друг! – сказал он мне. – Я выражу лишь мое личное мнение. Но когда друзья попросили меня помочь отнести вас вниз с седьмого этажа, мне господин инженер всё объяснил. Реальность такова…

И он замолчал. Инженер не выдержал:

– Продолжайте, падре! Этого заблудшего юношу окружили шайтаны, так преподайте ему, пожалуйста, наставление. Он сильно нуждается в вашей проповеди.

Хотя я был страшно слаб и все предметы плыли передо мной, но все-таки в глубоко посаженных глазах инженера я сумел разглядеть насмешку. Он явно наслаждался тем, что нашел себе помощника в своем противостоянии со мной.

– Нет, дело не так обстоит, что уважаемого окружили шайтаны, – поправил инженера Ованес. – Но, на мой взгляд, лучше было бы противопоставить этой Машине Страшного суда обычное поведение, так чтобы события текли своим нормальным ходом…

И он указал рукой куда-то вглубь города.

– Вы сами слышите канонаду… Мы, надеюсь, все-таки уедем сегодня, но вы сами видите, что произошло, когда вы разворошили осиное гнездо. Факт тот, что план ваш не имел успеха, разве что в том смысле, как говорилось, чтобы всё было разгромлено. Но и я, и отец настоятель, как только мы узнали о судьбе ваших товарищей в окопе, мы начали молиться за их души.

Улыбка инженера уже превратилась в открытый оскал.

– Красноречиво сказали, падре! Видите ли, не только у вас и друзей ваших есть вера! У них тоже есть, господин! Они приехали за церковными вещами и уезжают. А мне и Гити некуда идти!

– Заткнись ты, дурачок! – послышался голос Гити. – Не трожь меня своим грязным языком!

Инженера этот окрик заставил замолчать. Он оглянулся на занавеску под лестницей… А я решил использовать этот момент, так как давно копил все свои силы для ответа. Нельзя было сдаваться! Однако после провала плана никаких логических доводов у меня вроде бы и не было…

Инженер отвел Ованеса прочь, потянув его за рукав, но затем вернулся и приблизил свое ехидное лицо к моему. Сказал мне негромко:

– Лучше используйте вашу болезнь как предлог для того, чтобы вас отправили в тыл. Это уникальный шанс, который нельзя потерять. Так не потеряйте его! Хватит вам играть роль пешки. Не так ли, падре?

И инженер рассмеялся, однако лицо Ованеса осталось задумчивым.

– Вы простите меня! – сказал мне священник издали. – Состояние ваше неважное, а я вас напряг! Вам нужно отдохнуть!

И он пошел ко второму священнику. А инженер остался возле меня. Моя болезнь и слабость, а также провал нашей попытки обмануть Машину Страшного суда – всё это были признаки полной победы инженера в нашем споре. Ясно было, что он сейчас отыгрывается за всё, что претерпел от меня. Нужно было что-то придумать, и я закрыл глаза…

«Неужели я в этой войне играю лишь роль шахматной пешки? Неужели мы должны были сидеть, сложа руки, позволив Машине Страшного суда навязать нам свою волю? Не прав ли тогда инженер, утверждающий, что мы, подобно майору, должны были слепо следовать уставам и инструкциям?»

Машина Страшного суда действовала в точности, как та лягушка, а мы – как та муха. Она заметила наше движение и выбросила свой липкий язык, дабы поймать нас с его помощью. И главный мой страх всё время заключался в том, что ребята станут жертвой этого липкого языка.

«Если ребята стали шахидами, то моя вина в этом стопроцентна».

– Почему ты плачешь?

Это спросила девочка. Она смотрела на меня внимательно и, конечно, была права. Я и сам не заметил, как мои глаза наполнились слезами. Трудно сказать, случилось ли это от тревоги за ребят или от жара.

– У тебя мамки здесь нет, которая тебя бьет, а ты всё равно плачешь! – продолжала девочка.

– Вот бы была! – сказал я невольно.

– Значит, ты плачешь оттого, что мамы нет? – предположила она.

И вновь она накрыла мой лоб прохладной салфеткой. Единственным моим отдохновением среди бед были эти салфетки…

– А твоя мама разве не говорит: «Хоть бы прибрал тебя Аллах!»? – спросила девочка. – «Когда ты, наконец, помрешь, чтобы мне успокоиться?» Не говорит?

«Моя мама… Где она сейчас? Если в этот ночной час она не спит, то наверняка снова и снова читает «Стихи о Троне»[22]… Как бы мне хотелось, чтобы она была здесь! Наверняка сварила бы горячий бульон и ложкой скормила бы мне его, а может, обтирание для ног сделала бы. Как бы мне хотелось сейчас положить голову на ее колени, и чтобы она перебирала мои волосы, пока я не засну…»

– Опять ты заплакал!

Я вытер слезы тыльной стороной ладони. Совсем я себя не контролировал.

«А ведь ты мужчина! Некрасиво так плакать, тем более перед девочкой. Прекрати!»

– Когда я говорю маме: зачем мне умирать? В чем я таком провинилась? – знаешь, что она отвечает?

– Нет! Что?

– Говорит, не было бы тебя, я бы сама на себя руки наложила, освободилась бы от этого мира. Почему моя мама хочет умереть?

«Что ей ответить? Я знаю ответ, но для нее незнание благословенно…»

– Нет, мама твоя шутит. Она тебя очень любит.

– Когда я маленькая была, она меня била. А сейчас только ругается, а потом сама себя колотит. Ты скажи ей, чтобы она себя не била! Скажешь?

– Хорошо, скажу.

И девочка, обрадованная, положила мне на лоб новую мокрую салфетку.

«Кому больше досталось этой ночью, этой девочке или мне? Она не по своей воле подвергается этим трудностям, а я-то по своей. Но обоих нас закрутил такой водоворот, который нам даже не осмыслить, не понять, как выбраться из него. Если бы отец Джавада сумел завести машину, то прежде госпиталя надо бы обязательно подъехать к окопу минометчиков…»

– …Куда ты, черт тебя дери, ускакала? А ну иди сюда! Чего ты там околачиваешься? Иди ложись спать! Если ты меня еще раз поднимешь, я от тебя живого места не оставлю!

– Скажи ей! Хорошо?

– Хорошо, обязательно скажу!

И девочка ушла, оставив мне глиняный горшок, в котором было немного воды, и влажную салфетку. Придется ухаживать за собой самому. Преодолевая слабость, я опустил салфетку в горшок. Выжимать ее не было сил. Значит, прямо так положу на лоб…

Руки меня не слушались. Вместо лба платок упал мне на горячие глаза, и от них буквально пошел пар. Какая же у меня температура?

Гром выстрелов слышался по-прежнему, но взрывы гремели теперь в другой части города. Сколько сейчас времени?

«Когда же закончится эта ночь? Нужно заснуть, во что бы то ни стало…»

– …Вставай, поедем сейчас!

«Опять этот инженер! Неужели не даст мне поспать?»

Кто-то снял с моих глаз салфетку. Это был не инженер. Но кто – в темноте я не мог понять.

– Вставай скорее: в госпиталь повезем тебя!

Это не был и голос отца Джавада. Когда человек повернулся и блики костра упали на его лицо, я узнал: Гасем!

Изо всех сил я попытался сесть, но слабость меня переборола, и я вновь упал на спину.

– Давай-давай! Сейчас помогу тебе!

– Что с ребятами, господин Гасем? А? Что с ними?

Гасем смерил меня взглядом.

– Сейчас не время для этих разговоров. Позже скажу.

«Наверняка случилось что-то, раз уходит от ответа!»

– Нет! Скажи сейчас: что с ними?

Гасем спокойно огляделся по сторонам. Инженер, священники и даже Гити смотрели на него внимательно.

– Очень хочешь знать?

– Очень.

– Не передумаешь? Ну что ж, сам этого просил… Увы! Оба стали шахидами.

Хоть бы он соврал, что ли! И как спокойно говорит это…

Все, кто стоял в ожидании ответа, услышав его, сели там, где стояли.

– Ну что ж, поднимайся, наконец, ехать надо!

Но я совсем ослабел. И столько вопросов теснилось в голове! Вопросов без ответов! Выходит, прав оказался инженер в нашем споре? Может, и священник прав? Если уж на то пошло, и Гити с ее проклятьями всем и вся? Зачем я вообще спросил об этом?

Инженер выступил вперед. Он колебался и всё же в конце концов заговорил:

– Господин! Ваши товарищи погибли?

Гасем ответил кивком, и инженер закусил губу Гасем добавил:

– Война ведь идет. Не пир горой.

Мне хотелось высказаться, но инженер опередил меня:

– Дорогой господин, мы только и слышим о войне! Только и слышим это слово, а ведь есть и другие слова! Будьте добры, объясните нам, к чему вся эта надменность и непреклонность? К чему упрямство, не будь которого, эти бедняжки были бы живы? Я говорю об этих двух ваших товарищах. Вы буквально вынудили этот радар вступить в дело, а следовательно, вся вина за их гибель лежит на вас!

Гасем повернулся ко мне и произнес со своей характерной манерой говорить как бы отстраненно:

– Опа! Поздравляю! Широкая общественность знает все наши планы. Спасибо тебе!

Затем он ответил несколько смутившемуся инженеру:

– Господин Парвиз кое-что говорил мне о вас. К счастью, у вас не возникло никаких проблем? Или возникли?

Священник Ованес сделал несколько шагов в нашу сторону. Инженер, заметив его, тут же повернул разговор по-новому:

– Что я… Я неверующий… Но вот этот господин чем виноват? Он ведь священник! Официальный христианский священнослужитель. И он тоже не понимает цели ваших действий.

Гасем только сейчас обратил внимание на священника:

– Здравствуйте, падре! Простите, что не заметил вас раньше. А вы какими судьбами здесь?

– Мы приехали за церковным имуществом. Но эту ночь по милости вашего товарища провели в этом здании.

– Так что говорит этот господин? Он говорит, что вы не понимаете цели наших действий?

– Нет, хозяин этих помещений не совсем прав. Мы в целом начинаем понимать ситуацию, но еще не до конца ее поняли.

– И как вы понимаете ситуацию в целом?

– Я понимаю так, что идет война, и я, будучи священником, не имею права вмешиваться в военные дела. Но ваши действия кажутся довольно-таки странными.

– Значит, вы все-таки в курсе наших действий!

И Гасем опять иронически оглянулся на меня.

– Думаю, что да, – ответил Ованес.

– И в чем ваш вопрос?

– Ну, допустим… – Ованес запнулся, а Гасем продолжал внимательно смотреть на него.

– Допустим, не лучше ли вам покориться воле Божьей? – сказал Ованес. – Для того чтобы, насколько это в человеческих силах, уменьшить, притушить страшный пожар этой войны. По крайней мере, не раздувать его дальше?

Гасем рассмеялся. А я не понимал, как можно смеяться в ситуации, когда погибли Асадолла и Мухаммад…

– А вы что скажете, господин инженер?

– А я хочу выразить протест, уважаемый господин. Сам Аллах, во имя Которого, как вы утверждаете, вы воюете, попустил это насилие, и потому всякие барахтанья мои или ваши абсолютно бессмысленны. Допустим даже, что вы уничтожите этот радар; но они привезут еще более мощный. Так зачем вы провоцируете иракцев, господин?

В это время до нашего слуха долетел звук долгой работы автомобильного стартера. Наверняка это отец Джавада действовал. И прогремел выстрел и взрыв. А за всё предыдущее время диалога выстрелов не было слышно.

– Вижу, что этой ночью здесь имели место жаркие философские споры, – сказал Гасем. – И мне понятно теперь, почему столь рассеян был наш наблюдатель.

Инженер с досадой возразил:

– Нет, дорогой вы мой! Он ведь только шахматная пешка. И вы, и мы – то же самое. Все здесь пешки, господин!

И Гасем вновь с любопытством и с улыбкой смерил меня взглядом.

Вновь послышался звук стартера, и на этот раз двигатель завелся.

– Всё, нам пора ехать, наш товарищ должен скорее попасть в госпиталь. Надеюсь, в Божью волю не входит, чтобы он тут умер сегодня?

И Гасем взял меня под мышки и поставил на ноги. Что-то в его поведении было не так. Улыбки его, какие-то промедления с ответами… И нужно было быстрее ехать! Не в госпиталь, а к минометному окопу!

Вошел отец Джавада.

– Распределитель, катушка, свечи – всё мокрое было. Помоги Аллах, чтобы в пути опять не заглохла.

Отец Джавада пошел будить свою жену, которая еще спала, а Гасем и инженер подхватили меня под мышки и повели наружу; я тоже старался переступать ногами… Было еще темно, и вдали виднелось разгорающееся пламя нефтекомбината. Если такой мощный ливень не смог его потушить, то что могут поделать пожарные?

И вот я на сиденье фургона, а мысли мои – о ребятах в окопе.

– Наповал их убило? Они что-то сказали перед тем, как стать шахидами?

Гасем осматривал побитую и покореженную кабину фургона.

– Если Парвиз вернется и увидит, что ты сделал с машиной… Бьюсь об заклад: несколько дней будет за тобой с поварешкой бегать!

– Господин Гасем! Разве сейчас время шутить? Ребята ведь погибли!

До сих пор я держал себя в руках, но сдерживаться дальше не было сил. Чувствовал себя более несчастным, чем когда-либо. Ведь я был виноват! И я застонал и упал головой на грудь Гасему. Рыдания мешали мне говорить…

– Во всём… я виноват. Гордость не дала признать, что я болен. Амир должен был делать мою работу. Эх, был бы я вместе с ребятами в окопе! Инженер прав: мы все пешки… Столько усилий, а результат? Ребят разорвало на куски. Что это за шахматную партию мы разыграли?

Гасем никак не реагировал.

– Мы всегда в цейтноте. Всегда нам не везет. Мы все станем такими, как инженер, в конце концов!

Гасем взялся снизу пальцами за мой подбородок и придвинулся ко мне. Наши лица были прямо одно против другого.

– У тебя сильный жар. Ты бредишь. Кто стал шахидом? Асадолла? Чтобы Асадолла стал шахидом?

Состояние Гасема сегодня было необычным. Шуток и улыбок больше, чем всегда, так же как и уклончивости… А обычно, когда ребята погибали, он становился замкнутым дня на два-три.

– Знаешь, в чем твоя проблема? Ты очень много думаешь, но и так же много разговариваешь. Умел бы ты держать язык за зубами, я бы тебе сказал.

– А я согласен.

– Мало ли что согласен! Все старики и старухи, оставшиеся в этом городе, по воле твоей милости осведомлены о нашем плане. Это постараться надо было!

– Ну хочешь, я поклянусь, что буду молчать?

– Клятва не принимается, потому что ты наверняка будешь вынужден ее нарушить. Но я скажу тебе. Вчера вечером мы прибавили к операции еще одну составную часть. А именно: подготовили к взрыву значительный боезаряд, целый боекомплект на некотором расстоянии от минометного окопа. Когда иракцы усомнились в своем радаре и увеличили прицельный охват на двести метров, мы взорвали эти ненужные боеприпасы. А Асадолла, согласно этому плану, попросил по рации помощи. Что и требовалось доказать.

Услышав это, я испытал противоречивые чувства. Не знал, радоваться ли тому, что ребята живы, или сердиться из-за того, что план от меня скрыли.

– Да ты не унывай! – сказал Гасем. – Во-первых, некогда было тебе вчера это сообщать, во-вторых, не зная этого, ты более естественно звучал по рации. Ну и потом, все ведь мы знаем, что язык твой с тайной не очень дружит.

Но меня не эти резоны сейчас волновали…

– Значит, Машина Страшного суда оказалась одураченной? – спросил я.

– А что такое «Машина Страшного суда»?

– Радар.

– До некоторой степени! Но нужно то же самое повторить еще два-три раза, а уважаемый должен обязательно рот держать на замке. Я понятно говорю? Ты два-три денька полечишься, а Амир будет пока делать твою работу. А теперь скажи-ка мне: что это за разговоры о шахматных пешках?

– Да так, ерунда!

– И всё же. Скажи-скажи, я должен знать.

Я откашлялся, так как недавний плач мешал говорить.

– Инженер утверждает: мы все черные пешки. Несчастные пешки, которые всегда проигрывают…

– Ну, можешь не продолжать. Остальное мне понятно. А хочешь ли ты услышать ответ на это?

Я кивнул.

– Непременно хочешь ответ?

– Да. Я и мои друзья – мы жизни свои поставили на кон. И ты должен ответить нам.

– А почему именно я должен ответить?

– Потому, что этот план ты придумал.

Гасем надолго задумался; очень надолго…

– Хотя многие вопросы в жизни не имеют столь же простого ответа, как «сколько будет дважды два», – заговорил он, – все-таки я выскажу свое мнение. Во-первых, являемся ли мы, люди, безвольными шахматными фигуркам? Слушай внимательно. Если фигуру – черную либо белую – убирают с доски, а потом вновь выставляют на доску для следующей партии, то она никакого прежнего опыта с собой не несет, она не помнит, что уже ходила вправо, влево или на две клетки вперед, это всё повторяется и проходит бесследно. Однако любой человек, приходящий в этот мир, получает в помощь себе весь опыт людей прошлых веков: изобретения, лекарства, даже одежду, тысячи тысяч других вещей, которые оставили нам предыдущие поколения, – без этого наша жизнь и ее продолжение не имели бы смысла. Потому мы, по сути, являемся игроками, двигающими эти фигуры, ибо мы весь опыт предыдущей партии применяем в следующей, если, конечно, мы разумны, что, к сожалению, не всегда бывает…

Можно, конечно, и иначе взглянуть на вашу, уважаемый высокий наблюдатель, проблему, допустив даже, что мы не игроки, а пешки, хотя мы ими и не являемся. Помни лишь то, что самая сильная фигура на доске – это визирь, или ферзь. По сути дела этой фигуре в шахматах дана вся полнота власти. Но если семь простых пешек – как называет их инженер, черных, несчастных и угнетенных – пойдут вперед в осмысленном и дружном натиске, помогая друг другу, то одна из них, дойдя до конца доски, станет ферзем. И тогда весь ход игры изменится.

– Я ничего не понял.

– Ну что ж… Тогда это и неважно.

– В самом деле неважно?

– Нет, шучу, конечно, парень! Наоборот, это очень важно. Нужно, чтобы ты это понимал… давай я на другом примере объясню. Допустим, мы принимаем тот факт, что Бог сотворил мир с семью небесами или в виде здания из семи этажей. Тогда мы раньше или позже придем к умозаключению, что Он сделал это не для того, чтобы мы вечно здесь барахтались, но пошли бы выше этих семи этажей и сами построили бы восьмой. Понимаешь? Семи этажей нам мало, и мы не должны здесь зря тратить время. Нужно идти вверх! Выше…

– Но почему Бог схитрил? Почему Он тайно сообщил «Величайшее Имя» Адаму?

Гасем усмехнулся в своей обычной манере – сдержанной, но теплой. В его улыбке насмешка сочеталась с любовью.

– Всё это фигуральные выражения, парень. Бог не шепчет в уголке, всё это не нужно понимать буквально. Настоящее Величайшее Имя, которое нам дал Господь, состоит в том, что мы как бы берем взаймы Его волю, в точности как земля берет взаймы энергию у солнца. Наращивай свои усилия настолько, насколько сможешь, бери как можно больше у солнца – в этом смысле человек есть полномочный представитель Бога во Вселенной. А мы, люди, вместо этого из-за нашей лени разводим философию об абсолютной нашей несвободе, о черных пешках, в то время как несвобода – это всего лишь стена, да еще и такая, которая уже рушится, и в нашей воле отойти, чтобы не погибнуть под обломками. Стена рухнет обязательно, и нечего под ней стоять и ждать бомб на свою голову.

– Опять я ничего не понимаю…

– И опять это неважно. Думай просто о том, что мы этой ночью плечом к плечу сражались для того, чтобы нанести поражение этому радару, который у врага теперь вроде ферзя. Ты приобрел в этом реальный опыт, и этого достаточно. Понимаешь меня, парень?

Я немного успокоился, а это, пожалуй, и было всего важнее. То, что я разрыдался на груди у Гасема, было совсем уж крайней слабостью. Но в словах Гасема что-то меня укрепило. Хотя в шахматы я, конечно, по-прежнему не умел играть. А обязательно нужно будет научиться! Но сейчас я вроде бы воспрянул духом… И нужно было доделать еще одно недоделанное дело.

– Господин Гасем! Давай на секунду вернемся в здание. У меня там дело есть.

Гасем помог мне выйти из фургона и добраться до стенки здания, на которую я оперся. Ованес и второй священник подошли ко мне, и я протянул руку для пожатия.

– Хотел попрощаться с вами. Кажется, уже вторично.

Пожилой священник с чувством пожал мою руку и зашептал молитву. Ованес пояснил:

– Падре молится за ваше здоровье.

И Ованес тоже двумя руками сжал мою руку и начал молиться. Потом сказал:

– Сегодняшние события я не забуду никогда. Некоторые священники в Латинской Америке, кстати, имеют такие же убеждения, как и вы.

– Я вам одно только должен сказать…

– Слушаю, друг мой!

– Просьба о том, чтобы поставить нам монумент, снимается. Лучше уж без монумента!

Оба священника рассмеялись. Гити сидела, держа у себя на коленях голову спящей дочери. Инженер с рацией за плечами, автоматом и биноклем пошел к Гасему, но затем повернулся ко мне.

– Кажется, и впрямь время прощаться!

И он сжал меня в объятиях. А когда отпустил, я заметил слезы у него на глазах.

– Очень ты меня измучил, парень, очень. А всё-таки это – перемена в моей несчастной жизни. При всём при том ты меня всё-таки обманул насчет цели твоих товарищей!

– Нет, я сказал правду.

– Правду?

– Ну да. Разве вы не слышали взрыв – мощный взрыв?

– Слышал, и что?

– Так это и был взрыв моста Сират! Эти двое отправились, чтобы взорвать мост Сират – как начало операции, но в последний момент план поменялся, мы решили не связываться с Господом, так как просчитали последствия того, что произойдет, если Бог покинет этот мир… Начались бы распри, кому быть Богом, возникла бы тысяча богов-претендентов; потому решили, что засылки нашей диверсионной группы и взрыва моста Сират в качестве предупредительной меры будет достаточно. Все они теперь оттуда, с небес, будут по-другому смотреть на нас, людей; может, даже считаться с нами начнут! Вы согласны с таким анализом, господин инженер?

Он вновь мерил меня подозрительным взглядом…

– Не тревожьтесь, – продолжал я. – Завтра вечером двое наших прибудут сюда!

И я прикусил себе язык. Нескольких минут не прошло после разговора с Гасемом…

– Завтра? – ухватился за мои слова инженер. – Что будет?

– Да ничего! Отец Джавада привезет вам еду. И, кстати, вы мне так и не сказали, что такое what!

– Головная боль, вот что это! – ответил он. – Головная боль, геморрой, вот что это!

Мы оба рассмеялись. Инженер обратился к Гити.

– Госпожа Гити! Этот парень уезжает! Не хотите с ним попрощаться?

Она осторожно сняла со своих коленей голову девочки и подошла к нам. Инженер неуверенно переминался.

– Ты отойди в сторону! – сказала она ему. – Отойди!

Он отошел с сердитым видом. Подождав, пока он удалится, Гити сказала мне:

– Мать Джавада говорит: с дочкой переезжай к нам, в пальмовую рощу. Говорит, пока отца Джавада не будет, ей одиноко.

Я вздохнул с облегчением: большой груз свалился с моих плеч.

– Не знаю, ехать нам с дочкой к ней или нет…

– Обязательно поезжайте, – ответил я. – Обязательно! А если что-то вам будет нужно, скажите, мы всё сделаем.

– Нет, ничего мне не нужно, благодарю. Только на один вопрос ответь.

– На какой?

– Стыдно мне спрашивать… – Она принялась ковырять закопченный кирпич стены. Удивительным выглядело ее смущение. Не поднимая глаз, она спросила:

– Там, наверху… Почему меня назвал мамашей?

Я задумался: а правда, почему? Откуда появилось это слово? Я и сам не ведал.

– Потому что… Я по своей матери стосковался, вот и всё!

– Благодарю тебя! – ответила она. – Достойного парня Аллах сотворил!

А мать Джавада спала очень крепко… Гасем сказал:

– Отец Джавада дал ей снотворного, чтобы снять боль в ноге. Утром заберет ее. Поехали, тебя отвезем в госпиталь. Сильное лекарство или укол хороший – и ты будешь в порядке.

…Мы вышли из здания, и я не смотрел назад. Было еще темно, и, как обычно, сияли всполохи далекого пожара. Хотя слабость моя не уменьшилась, но я чувствовал себя счастливым и даже ступал уверенно. А на семиэтажку не оглядывался, потому что чувствовал: она мне покажется маленькой и незначительной. Я казался себе самому альпинистом после покорения вершины… Машина Страшного суда была побеждена. Я вновь забрался в кабину Парвизова фургона, теперь уже не на водительское место. На котлы, поварешки и миски мне теперь злиться не приходилось. Одного хотелось: заснуть и проснуться лишь через много часов и даже лет и понять, что всё это мне лишь приснилось.

Отец Джавада включил передачу, и машина тронулась. Гасем ехал сзади на мотоцикле Амира. Фургон покачивался плавно, как детская колыбелька. Меж клубами дыма и густыми облаками я увидел звездочку, и она подмигнула мне… И продолжала подмигивать, а я подмигнул ей в ответ. А потом сделал из руки подушку и прислонил голову к ней и к двери фургона.

Ребристый штырь арматуры, отпотевшее мороженое, Гити, инженер, взрыв моста Сират, пешки, ставшие ферзями, священники, монумент, выстрелы минометов и другие предметы и люди… постепенно начали таять перед моим взором… И вот совсем растаяли…

«О нет! Я опять слышу голос Парвиза! Неужели этот голубятник вернулся, чтобы вновь высмеивать меня?

– …Машина майора? Подумаешь, делов-то! А ты все-таки – спасибо за дружбу – стал водителем кухонного фургона… Такие уж мы неудачники! Поэтому не забудь: завтра мороженое! Мороженое!..»