– …Эй, дурачок! А куда ты чай заныкал, а ну, говори!

Это была Гити. Она стояла в дверном проеме лестничной площадки. Я различал лишь ее смутный силуэт; и в руке ее, похоже, был чайник. Что ей не сидится на месте-то?

Инженер вскочил, как ужаленный, и быстро подошел ко мне. В небе летела наша мина, но страх перед Гити заставил его забыть о войне.

– Почему вы покинули пост? – спросил я его, а он сел со мной рядом на корточки и забормотал негромко, чтобы она не слышала:

– Видали ведьму, господин? Дурачком меня назвала! Ей-богу, зачем вы ее сюда привели?

Гити огляделась вокруг и осторожно сделала несколько шагов. Потом встала, подбоченясь, и крикнула:

– Ты думаешь, я не слышала? Ведьма – это твоя жёнка беглая! Ну и где она сейчас обретается? Может, на старости лет в паломничество двинула, грехи отмаливать?

Инженер был сильно напуган. Я присмотрелся к тому, что было в руках у Гити. Слава Аллаху, свою железяку она не взяла. То есть непосредственной угрозы не было. Донесся грохот взрыва нашей мины с того берега реки.

– Скажите ей, где чай, она уйдет!

Инженер встал и повернулся лицом к Гити.

– Какое право вы имели оскорбить мою жену? Это приличная женщина, и за то, как вы о ней отозвались, я не скажу вам, где чай!

– Ах, как гостей тут принимают, да еще и насильно пригнали! Но я вам клянусь Аллахом, если к утру моя девочка заболеет, то я возьму тебя за шкирку и прямо вот с этой высоты скину к чертям на асфальт! Быстро говори, где чай, пока у нас костер не потух!

Я должен был вмешаться и поспешно сдернул с себя одеяло:

– Инженер! Не дразни ее, скажи – где?

– Нет, господин! Это исключено. Она сначала должна извиниться. Иначе пейте чай без заварки!

И он отошел к бортику и уселся там, повернувшись к нам спиной. И поднес к глазам бинокль.

– Если я его ударю вот этим чайником – голову расколет пополам? – спросила меня Гити. – Дурак ты старый! Обезьяна ты! Ты кто такой, шакал, чтобы я перед тобой извинялась?

Инженер, по-прежнему повернувшись к Гити спиной, разглядывал в бинокль наш новый окоп.

– Уходи, женщина! – бросил он ей, не оглядываясь. – Иначе я такое скажу, что ты до утра орать будешь. Уйди отсюда!

– Здра-асьте! Раскрыл свой рот! Ну давай, скажи, что там хочешь сказать. Мне уже страшно!

Инженер положил бинокль на бортик и повернулся к ней.

– Что ж, сама напросилась. Скажи, где твой любимый сыночек? Отправлен в Европу на учебу? Дорогой мамочке пишет письма? А? Отвечай! Онемела?

Я посмотрел на Гити и увидел, что слова инженера и впрямь чувствительно ранили ее. Она молча кусала губы. Где же, на самом-то деле, был ее сын?

И тут чайник, кувыркаясь, пролетел над самой головой инженера и продолжил полет над бортиком вниз на асфальт улицы. А Гити вдруг разрыдалась – ее вскрики больно били по ушам.

– Сукин ты сын! Старый дурак! Такой говнюк осмелился… сына моего порочить? От таких тварей, как ты… от таких… вся эта канитель и идет!

И, подняв голову к небу, она начала причитать:

– О Аллах! Убей меня лучше, забери из этой адской жизни! Зачем так мучаешь меня? Доколе страдать мне, не зная покоя?

Рыдания ее усилились, и она обеими руками закрыла лицо. Ее била нервная дрожь, и она кинулась назад к лестнице. К счастью! Может, уйдет сейчас? Но нет, она остановилась на площадке, лбом уперлась в стенку.

– …Где мне укрыться от вас, мужчин-трусов? Скажи, Аллах Всевышний, куда бежать мне от них? Говорила: Господь, уйду туда, где нет этой грязи по имени мужчины! Ты Сам знаешь, Всевышний… Не будь этой девочки, я давно бы уже упокоилась! Сколько мне слышать еще эти гадости?

Инженер, уставившись в пол, молчал. А я не мог решить, кто виноват в этой ситуации: Гити, которая сама начала свару, или инженер; а может, и я, который всех тут собрал в эту ночь.

И вдруг послышалось то, чего мы так напряженно ждали. Гром выстрела и звук полета вражеского снаряда. Я схватил трубку: нужно было оповестить Асадоллу и Мухаммада – однако ведь было уже поздно!

И инженер тоже непроизвольно впился глазами в наш новый окоп. Вот-вот снаряд накроет наш миномет… Мне хотелось зажмуриться, чтобы не видеть этого момента. В самый критический миг нелепая ссора отвлекла меня! И неужели снаряд поразит окоп и разорвет ребят на клочки?..

Я смотрел вдоль кирпичей, по линии, которая проходила между домами и заканчивалась в новом окопе. И вот прямо в точке окопа бесшумно развернулась полоска взрыва и полетели красного цвета осколки.

И слышались громкие всхлипы женщины. Инженер смотрел на меня ошеломленно. Наши предположения, к сожалению или к счастью, оказались верны: Машина Страшного суда существовала. Первый же выстрел врага накрыл цель совершенно точно. Если это произошло с задержкой и лишь после трех наших выстрелов, то виной был только сильный дождь.

С этого момента вопрос наличия или отсутствия Машины снимался с повестки дня, и важнейшей становилась другая проблема. Можем ли мы сбить с толку эту машину? И, еще важнее, в каком состоянии сейчас ребята?

По нашему плану, через несколько секунд после выстрела, с полным спокойствием, Мухаммад должен выйти на связь. В противном случае, если бы миномет оказался уничтоженным, на радиосвязь должен выйти Гасем, находящийся на пристани.

– Господин, что мне делать?

Всё мое раздражение из-за собственной беспечности я вывалил на голову инженеру.

– Молчать и ничего другого! Я обоим вам говорю! Хватит, молчать!

Если бы не было этого дурацкого спора, я обязательно засек бы вражеский выстрел! И если попадание было точным и снаряд взорвался прямо, как говорится, у ребят под ногами, тогда меня вскоре спросят: почему ты, находясь на наблюдательном пункте, прошляпил выстрел? Ты знал, что должен сразу, увидев вспышку, предупредить Асадоллу и Мухаммада! И даже если меня в этом прямо не обвинят, меня заест собственная совесть!

«О Всевышний Аллах! Всё в мире в Твоих могучих руках. Так не позволь же потерять жизнь Асадолле и Мухаммаду по вине этого Твоего глупого раба!»

Единственное, что я теперь мог сделать, – это ждать. Ждать! Если бы я не был болен, то вскочил бы сейчас и по привычке расхаживал бы взад-вперед по этой крыше…

Всхлипывания Гити перешли в стонущий плач. Нужно было, наконец…

– Почему вы не спускаетесь вниз?

– Не уйду. Это всё твоя вина. Если бы нас сюда не притащил, этот негодяй не распустил бы язык. Да сожжет тебя Аллах, мужчина! Да спалит Он твои кишки! Если есть Бог, пусть Он сожжет тебя, который меня так измучил!

Что ж, ответить ей мне было нечем… Я прижал к уху трубку. Впервые в жизни мне было бы неприятно услышать голос Гасема. Услышать Гасема означало бы, что ребята погибли.

– Мамаша! Еще раз прошу вас: идите вниз! Дочка ваша одна осталась!

– Нет! Мать Джавада с ней!

– А разве мать Джавада не спит?

– Творение Божье, знай, что она и не ложилась. Молится непрерывно, мужа ждет, не смыкая глаз.

«Так почему же инженер сказал, что она спит? Не пойму я этого новоиспеченного наблюдателя…»

– Так тем лучше, мамаша! Идите вниз и попросите ее помолиться за нас. И правда, мамаша, идите себе! Я с инженером тут сам за вас рассчитаюсь.

Гити отняла от лица руки и какими-то ничего не понимающими глазами смотрела на меня и на старика.

– Идите, правда! Идет ведь бой, я не могу вашим арбитром быть!

И Гити пошла, придерживаясь за стенку.

– Мамаша!

Она обернулась.

– Когда спуститесь вниз, помолитесь и вы за нас! Вот всё, что я хотел сказать!

В темноте ее лицо казалось темным бесформенным пятном. Она отвернулась и пошла вниз по ступенькам. В последний миг, когда я еще видел ее голову, она, кажется, помедлила… Оглянулась на нас…

«Если бы знала ты, как нам нужны этой ночью твои молитвы!»

Рация молчала. Инженер вздохнул с облегчением:

– Видели, как она меня обработала?

Жестом я велел ему не разговаривать. Только молиться! Только молиться нам теперь оставалось!

Инженер пожал плечами и вдруг вспомнил о своем:

– Вернемся к вопросам! Если вы сказали правду, тогда почему вам нужно, чтобы именно иракцы убили ваших?

«Вот так ситуация! Опять он за свое принялся! Да освободи же меня от хватки твоей!»

– Ну, господин инженер… Слава Аллаху, вы образованный человек, а следовательно, должны знать, что только шахиды удостаиваются исполнения своих молитв, им дается сила достичь всего, чего они добиваются.

И опять глаза его сверкнули.

– Это так, господин! Вы правильно говорите!

«Быть может, ребята сейчас лежат в луже крови, и вот-вот товарищи подойдут и увидят их мертвые тела. Если снаряд разорвался в самом окопе, значит, бесчисленное количество осколков поразило их обоих. А всего-то одного осколка достаточно, чтобы убить человека. И красная яркая кровь залила сейчас дно окопа…»

…Вот оно! Я выдохнул воздух, который долго удерживал в груди. Ошибки нет! Я слышал голос Мухаммада! Теперь мне следовало взять себя в руки, чтобы мой голос не выдал моего ликования…

– Эхсан! Муса слушает!

– Асадолла передает для тебя сообщение.

И опять мое сердце прыгнуло от радости.

«Какое сообщение может быть мне от Асадоллы?»

– Асадолла сказал: опять же браво Парвизу-красавцу! Он, по крайней мере, хоть и с опозданием, но нам еду доставлял. А уважаемый нас сегодня законсервировал!

– Ответь ему: он только консервы и заслужил!

Я прекрасно понял подтекст этого сообщения.

Отчасти это была шпилька за то, что я не доставил сегодня вечером еду, а отчасти – за то, что не сообщил им о выстреле противника. И если бы земля не была насквозь мокрой от дождя, то наверняка снаряд этот обрушил бы в окоп тучи пыли, и каким же потешным было бы в этой пыли лицо Асадоллы – и вся его голова, и борода…

– Муса-джан! Мы готовы.

Они всё делали точно по плану операции!

– Вас понял, – ответил я. – Аллах акбар!

– Аллах акбар!

…Итак, нужно было еще немного «помочь» врагу – как его командирам, так и персоналу Машины. Машина установила точные координаты нашего миномета, передала их артиллеристам, и те послали ребятам снаряд. Я закрыл глаза. Требовалось представить себе ситуацию с иракской точки зрения…

– Господин инженер! Вы нашим огнем не занимайтесь! Смотрите только на ту сторону, за их выстрелом!

– Согласен; но я не понимаю всё же, что происходит?

– Вы продолжайте наблюдать! А я вам объясню. Они засекли наш миномет и послали туда снаряд. Причем считали, что огневую точку нашу подавили и что с тех координат, которые дала им Машина, выстрела больше не будет.

Когда донесся звук нашего выстрела, инженер опять повернулся к нашему окопу.

– Туда не смотрите! После этого нашего выстрела противник начнет теребить свое командование: мол, мы всё еще под обстрелом. Командование к радару: в чем дело? Опять стреляют по нам! Тогда и они вторично по нам выстрелят.

– Господин, вы просто сумасшедшие! Вы сами стараетесь, чтобы иракцы обнаружили вас и накрыли?

– Так я же и говорил вам: есть список идущих на тот свет, вы присоединяетесь? Вы ответили: «да!»

– Понял вас, понял, господин! Весь ваш план хорошо понял. Ухо подставьте, пожалуйста!

Хочешь не хочешь, мне пришлось приблизить ухо к его губам. Опять меня начал бить озноб. Инженер приставил руку к моему уху и зашептал:

– То, что вы о шахидах сказали, это правильно. Эти двое идут на тот свет. И, поскольку они шахиды, ангелы обязаны внести их в списки райских жителей. После этого они взорвут мост Сират, и ангелам после смерти человека делать уже будет нечего, списки их всякие – на что тогда будут? Эти два – последние прошедшие через мост, и на том Господня Машина Страшного суда застопорится! Это настоящий переворот! Всё станет возможно! Может, они адские топки потушат и с помощью тех неглупых людей, которых много в аду, сконструируют пушку какую-нибудь… И когда в раю все, как обычно, перепьются до положения риз, вдруг: огонь! огонь! – как сейчас… Штурмом возьмем рай! А что? Почему нет? Вот это будет отмщение! Вся бухгалтерия Последнего суда летит вверх тормашками! Вот это великолепно! Просто здорово!

И он сунул обе руки под одеяло, чтобы пожать мои руки. От его холодных рук у меня новая волна дрожи пошла по телу.

– Но, господин! Одну вещь в вашем плане вы не просчитали. Надо один пункт лучше продумать.

– Какой же пункт, господин инженер?

– А вот какой! Сейчас объясню! Очень может быть, что шайтан пронюхал об операции еще до ее начала и пришел к Всевышнему, мол: да буду я Твоей жертвой! Я, мол, с самых первых дней заклинал Тебя не верить этому двуногому Адаму! Я был единственным, кто Тебе хранил верность всегда, а ему не доверял. Ангелы эти разленившиеся помогают Адаму вовсю – и не потому, что приказы Твои желают исполнять, а потому, что не хотят потерять дармовой рай и свои собственные привилегии. И смотри, Всевышний, что делается! Эти два шахида узнали «Величайшее Имя»! Как им Адам сообщил его, этого я не знаю. Хотя Джибрил ведь сказал: договор был, чтобы только Адам знал, и точка. Даже жене своей Еве, а также этой вот, Лилит, не говорить! Короче говоря, раз они теперь шахиды, то они не достижимы для моих чар и хитростей. А поскольку они уже получили бессмертие, а потом начали эту авантюру, то и от Твоего праведного воздаяния они застрахованы. Так давай, о Господь, пока не поздно, вновь с Тобой станем сотрудничать – пока они не взяли еще власть над этим миром и следующим – разгромим их наголову!

«Что за чушь ты несешь, человек?»

Кажется, он вновь перехватил у меня инициативу.

«Нет! Еще час-другой я должен это потерпеть!»

– В принципе… Я не против! – через силу выдавил я из себя. – Хорошо, что вы лучше нас продумали этот пункт.

– А мне понравился ваш план. Очень понравился. Великолепная операция! Вы знаете, что произошло после того, как шайтан взбунтовался против наших предков? Ангелы что ему сказали, знаете? Ангелы – конъюнктурщики, спекулянты, лицемеры… А шайтан по-своему наивен; и вот они пришли к нему и говорят: дорогой ты наш! Ты с ума, что ли, спятил – разве можно так? Один раз поклонись, а потом всю жизнь можешь расслабляться и отдыхать, в зубах ковырять… Кстати, если ваш план сработает, как мы поступим с Аллахом?

Он обхватил руками затылок…

– …Мы строго поговорим с Ним, сначала, конечно, подержав Его в тюрьме… Скажем Ему: уходи Ты отсюда! Эпоха, когда Ты делал, что хотел, закончилась. Непонятны вообще Твои цели: замысел Творения, его результаты; в общем, мы Тебе предлагаем: уходи и сотвори Себе где-нибудь другой мир, тем более, и Сам Ты, наверное, устал от этого мира… Мы будем говорить с Ним демократично, логично, ведь это действительно так: наверняка, надоело Ему, может, Он Сам только и ждал повода уйти, и этот взрыв моста Сират как нельзя кстати, в общем, скажем: всё кончено, в наших руках и ад, и рай! А Тебе: пожалуйста, на выход.

И инженер озабоченно на меня посмотрел.

– Он, конечно, может не согласиться, и что тогда? В какую тюрьму мы Его посадим? Нет, обязательно нужно выпроводить, смотреть только, чтобы ангелы вкупе с шайтаном не кинулись бы Его выручать, не всадили бы нам в спину нож!

…Вспышка нашего взрыва на миг разорвала черноту пальмовой рощи, потом опять всё стало сплошной тьмой. Надо заткнуть ему рот. Он ведь в сто раз хуже Парвиза!

– Хватит, уважаемый! После переворота мы рассчитаемся с ангелами. А сейчас вы только наблюдайте за вражеским огнем!

– Эхсан, Эхсан, я Муса, прием!

– Муса, слушаю тебя!

– Молодцы, хорошо работаете. Доверни чуть влево и еще один апельсин туда же отправь.

– Понял тебя.

«Эй вы, бедняги в окопах! Срочно свяжитесь с вашим начальством. На повышенных тонах потребуйте огоньку! Начальники! Нажмите на малоопытных операторов радара! Пусть они вновь прильнут к экранам мониторов, где увидят вновь те же самые координаты нашего миномета. И пусть вновь тот же прицел передадут своим артиллеристам!»

– Шайтан-то на самом деле был мужчиной! Мужчиной!

– Вон оно!!

Это мы вскрикнули с ним в один голос. Пламя выстрела тяжелого орудия вспыхнуло в левой стороне, позади рощи. Точно засекать его времени не было, я схватил трубку. Ошибку при первом выстреле я больше не повторю!

– Страшный суд идет! Оплачем Повелителя!

Именно так и было условлено: бейт из траурного плача. И сейчас Асадолла и Мухаммад должны были поплотнее укрепить каски на голове и с большей истовостью повторять молитвенный зикр. В эти мгновения, когда снаряд приближался к ним, никто, кроме Всевышнего, не мог им помочь.

– Инженер! Молись!

– Я молитв не знаю.

– Не болтай зря! Молись!

И я нашел глазами наши кирпичи. Темнота позади них, между домами, ничем не отличалась от тьмы на той стороне реки. Снаряд приближался. Я открыл глаза пошире… Вспышка взрыва в точности вровень с линией кирпичей сверкнула в мои зрачки. У меня было странное чувство: будто я очень близко к этому всполоху. Почему? Почему мне хотелось быть там, с ребятами?

Рация ожила…

– Муса, Муса, я Эхсан!

– Муса слушает!

– Муса-джан! Мы готовы!

После взрыва и нескольких секунд не прошло. Каким образом они успели перебраться из своего тесного блиндажа в минометный окоп? Наверное, прямо из блиндажа и говорят со мной…

– Если готовы: Аллах акбар!

– Аллах акбар!

На наш выстрел смотреть не нужно было…

– Господин, взбесила она меня. Иначе я бы о сыне ее не сказал.

– Вы смотрите туда, наблюдайте!

– Знаю, господин! Но мне это покоя не дает. Из-за бешенства ее это выскочило. Она не может язык за зубами держать! Ну и там произошел случай… Кто-то – по злобе или как – пришел и рассказал о ней всё ее сыну.

– А сын, значит, не знал? Пока ему не сказали, не знал?

– Ничего не знал! Уважаемая уже давно жила портняжным ремеслом, сын учился, и вот однажды какой-то мужчина – уж не знаю, что там у них вышло – подошел к ее сыну и всю ее подноготную ему выложил от и до.

…И опять разлетаются осколки в окопе врага, и опять телефонный звонок: «Почему вы не подавите этот миномет?»

– И через несколько дней сын ее ушел и уже не вернулся.

– Вы туда смотрите! То есть, узнав о матери, ушел совсем? И где он сейчас?

– Насколько я знаю, стал наркоманом. Несчастный парень! Ему тогда было четырнадцать лет всего.

Опять мне слова инженера казались подозрительными…

– А вы откуда знаете, что сказал ее сыну какой-то мужчина?

– Знаю, видишь ли! Шила в мешке не утаишь…

Я, не отвлекаясь, обводил взглядом черную полосу пальмовой рощи, то место, где сверкнул предыдущий их пушечный выстрел.

«А если бы я был на месте того мальчишки? Если бы мне кто-то сообщил такой ужасный секрет?..»

– Ради всего святого, инженер, закройте эту тему! Душу не терзайте – давайте работать будем.

– В общем, она сама виновата, – заключил инженер.

– Хватит, говорю вам!

– Вон он! Выстрел!

И вновь я прозевал вспышку выстрела. Но мгновенно большими пальцами обеих рук нажал на рычаг трубки.

– Говорят, когда мама меня родила…

Что я несу? Прочел вдруг строчку из школьных стихов о матери. Я тут же поправил себя:

– Куфийцы, решается ваша судьба! Хусейна убили! О горе! Беда!

И я опустил трубку. По ушам ударил грохот выстрела, потом донесся звук летящего снаряда. Наверняка Асадолла и Мухаммад заметили мою оплошность.

И вновь я смотрю вдоль двух кирпичей на бортике крыши. И вновь точно на месте окопа загорается всполох нового взрыва. Значит, Машина Страшного суда дала их артиллеристам прежний прицел.

И опять мною владеет та же тоска и отчаяние… Разница нескольких метров, но в этой разнице – смерть!

– Муса, Муса, я Эхсан, прием!

Опять голос Мухаммада! Я должен был придать своему тону безразличие. Нажал на рычаг.

– Эхсан-джан! Было сделано хорошо. Еще один туда же!

– Асадолла над тобой смеется. Говорит, следи получше за котлами и поварешками, вверенными тебе другом!

– А ты ему ответь: один раз не поужинал, а шуму-то поднимает!

– Он сам тебя слышал.

– Тогда вместо разговоров шлите еще один апельсин!

Опустив трубку, я увидел озадаченное лицо инженера.

– Да вы дураки! В такой страшной ситуации шутить друг над другом?

– А мы всегда вышучиваем друг друга, поэтому и нельзя, чтобы иракские слухачи почувствовали сегодня разницу. Это мы всё обговорили заранее.

– Аллах акбар!

– Аллах акбар!

И после этого обмена репликами по рации установилась тишина. Бедняга инженер! Что он видел в жизни, кроме одного часа мировой войны и повышения зарплаты на риал за служебное рвение? И Аллах Один знает, сколько раз он расписывал в красках своим знакомым всё тот же один час той войны…

Громом донесся звук нашего выстрела… Как долго еще нам придется рисковать, чтобы враг, наконец, усомнился в своей Машине Страшного суда?

– Чем я отличаюсь от этой женщины? А? Чем отличаюсь?

– Не начинайте! Нужно сосредоточиться на нашем деле.

– Нет, господин! Вы ведь всё знаете обо мне. Почему вы уходите в сторону?

– Что именно я знаю? О чем?

– Вы знаете из того письма, которое вытащили у меня из кармана. Помните, возле башни с часами. Не надо этого отрицать!

…И вот опять у иракцев взрыв!

«Звоните! Кричите в трубку! Требуйте объяснить, почему ошибается Машина! Может, операторы радара не умеют им управлять? – “Чего мы орем? А как же нам не орать, если иранский миномет опять накрыл наш окоп?”»

И вновь всё мое тело сотряс озноб. Странно, что я вот только что несколько минут не вспоминал о своей болезни. Может быть, возбуждение сказалось, страх и затем освобождение от него…

– Инженер! Следите за вражескими позициями!

– …Итак, вы знаете всё о взлетах и падениях моей жизни…

– Вы всё еще об этом письме?

Он кивнул, а я улыбнулся:

– Да ведь я по-английски не понимаю!

– Не врите, господин! Не надо! Как же вы поняли, что письмо – от моих детей?

– Очень просто. Наверху было написано “Dear father” — настолько-то я язык знаю!

– То есть письмо вы не прочли?

– Нет, дорогой мой. Я бы не смог его прочесть. Но оставьте вы меня в покое! Ради всего для вас святого – смотрите за той стороной!

Он казался довольным, счастливым. Кивнул, соглашаясь со мной, и прижал окуляры бинокля к глазам.

«Почему иракцы так много времени зря теряют?»

– Эхсан, Эхсан, я Муса, прием!

– Эхсан слушает!

– Эхсан-джан! Прицел правее 50, меньше 10. На этот раз два апельсина пошли им!

– Понял тебя! Но не забудь и о нашем дереве!

Я знал, что для уменьшения риска взрыва у ребят заготовлено было лишь небольшое количество мин, однако нам нужно было как можно больнее сделать врагу, чтобы он злее требовал у своего начальства огневого прикрытия.

В правой стороне вражеских позиций я увидел свет выстрела тяжелого орудия. Инженер, между тем, смотрел влево. Итак, они решили бить из другого орудия?

– Кто грузом веры себя нагружает, тот в райский сад себе путь открывает!

И я отпустил рычаг трубки. Сейчас Асадолла и Мухаммад устремились по коротенькому крытому переходу в свой тесный блиндажик. Но стреляет ли новое орудие по миномету? Это выяснится через несколько секунд.

«Только именем Аллаха укрепляем сердца! Только именем Аллаха укрепляем сердца…»

– Инженер! Молитесь, чтобы новый снаряд летел в наш новый окоп!

– Господин, вам совсем плохо. Отдохнуть нужно! То вы говорили молиться за ваших друзей, теперь говорите, наоборот, чтобы снаряд по ним ударил! Вы бредите, господин?

Я фиксировал свой взгляд на двух кирпичах. Их вид у меня в глазах колебался и искажался: то они казались объемными, то плоскими. Одеяло давно соскользнуло, и я вообще ничего не чувствовал…

«О Аллах! Помоги, чтобы этот снаряд ударил рядом с окопом!»

Звука полета самого снаряда в воздухе я не слышал.

«Скорее разорвись! Скорее, черт тебя…»

И вот рядом с окопом вспыхнуло пламя более яркое и более объемное, чем прежде, и осветило всё вокруг. Это было похоже на зажигательную бомбу: пламя встало в виде колонны, раскрываясь вверху шляпкой гриба. Теперь следовало ждать выхода Мухаммада на связь, чтобы убедиться, что они целы.

– Муса, Муса, я Эхсан, прием! Два апельсина мы очистили!

– Огонь!

– Огонь!

И я потряс над головой сжатым кулаком и, не помня себя от счастья, крикнул в небеса:

– О Всевышний, спасибо Тебе!

– Что с вами, господин? Совсем плохо вам, гляжу. Пожалейте вы самого себя!

– Совсем хорошо мне, инженер, наоборот! Совсем хорошо!

– Ну, тогда я ничего не понимаю…

– Они уже сомневаются сами в себе! Из-за этого сомнения они, когда увидели, что Машина выдает прежние координаты, но что их огонь не может подавить миномет, – они пришли к какому выводу?

– К какому?

– А угадайте!

– Господин, я совсем запутался!

– Тогда я сам вам скажу. Они наверняка решили, что их первое орудие может работать неточно. Поэтому наши координаты они передали другому орудию. Они допустить не могут того, что у них всё точно, но наш миномет всё равно продолжает стрелять.

– Вон ваша мина взорвалась!

Я настолько был упоен случившимся, что забыл следить за нашими выстрелами. И очень правильно, что я дал команду о двух минах. Я закрыл глаза. И тут еще один наш взрыв!

«Итак, и после огня нашего нового орудия иранцы продолжают стрелять! Да еще беглым огнем!»

И что в этой ситуации решит вражеский командир?

– А где мое письмо, скажите?

– Какое письмо? А, от детей?

«Действительно, где оно? В кармане моих мокрых брюк, сохнущих на проволоке в комнате! Останется ли что-то от него после такого дождя?»

– Письмо в кармане брюк, на бельевой проволоке. Если хотите – забирайте его.

…Но опасность по-прежнему оставалась грозной. Этот зажигательный снаряд, учитывая силу горения, мог создать большие проблемы. Осколочный снаряд поражает по прямой линии, но зажигательное вещество нового снаряда разбрызгивается… И даже если взорвался он рядом с окопом, пламя может проникнуть внутрь и взорвать боезапас у ребят под ногами…

Я смотрел на мрачную черноту пальмовых рощ, туда, где вспыхнул огонь выстрела этого их нового орудия. Нужно было ждать нового выстрела.

– Теперь предположите…

Слова инженера перебила вспышка огня из пушечного ствола, разорвавшая тьму. Я должен сообщить!

– Праведных кровь полилась, как вода… Выше мечи! Мы в атаку пойдем, Все за Хусейна-героя умрем!

И начались секунды ожидания, каждая из которых длилась как век. Моя недавняя радость оказалась недолгой. Слишком поспешная радость! Если предыдущий снаряд отклонился от цели на несколько метров, а в этом случае такого отклонения не будет?

– А почему вы читаете траурные стихи?

– У меня есть дружок по имени Джафар. Вот он читает плачи так плачи! Траурный чтец, каких мало. Думаю, если б не война – быть ему профессиональным волынщиком и певцом для траурных пений! В общем, я тренируюсь заменить его.

– Ага, понятно!

Неужели он поверил, что я в самом деле учусь искусству плакальщика? Я напряженно смотрел вдоль линии кирпичей. И огонь взрыва вспыхнул над землей как минимум на высоте пятнадцати метров.

– Бризантный снаряд!

– А что это такое?

– Иракцы сменили тактику. Используют бризантные снаряды, взрывающиеся над землей. Вы ведь видели, что взрыв был в воздухе?

Инженер почесал щеку.

– И что это влечет за собой?

– Снаряд взорвался над минометным окопом. Этот тип снаряда опаснее предыдущих.

Боковое действие осколков не могло поразить ребят. Теперь началась обработка сверху. Значит, и враг разнообразит усилия!

«Неужто они разгадали наш план? Вряд ли; скорее, принимают к сведению возможную ошибку Машины и таким образом пытаются ее компенсировать?»

– Муса, Муса, я Эхсан, прием!

У меня отлегло от сердца. Нужно было говорить спокойным голосом.

– Эхсан-джан, я слушаю тебя!

– Что же ты не даешь корректировку? Если устал, может, перерыв сделаем? Но нет, Асадолла говорит, у нас десять – двадцать очищенных апельсинов, подадим к столу! Как считаешь?

– Эхсан-джан! Одобряю. Посылай на этот раз три апельсина! Прицел выставляй сам!

– Понял тебя, Муса-джан!

Тут инженер похлопал меня по плечу, накрытому одеялом.

– Господин генерал! Ау меня есть более удачная мысль для выполнения вашего плана. Выслушаете меня?

Голос его дрожал от радости. А я ответил чуть раздраженно:

– Что за мысль?

– Докладываю вам, глубокоуважаемый! Вместо долгого ожидания и всех этих трескучих эффектов почему бы вам не выйти на иракскую радиоволну и не дать им точную наводку огня на ваш миномет! С такой же, знаете ли, дотошностью: 20 влево или, там, 20 вправо, как вы своим даете. Чтобы накрыли точно и закончили всё дело? Таким образом ваши друзья быстрее попадут на тот свет! Разве нет?

Я посмотрел на него, вытаращив глаза.

«Что ты несешь, безумец?»

Но молчание было сейчас, пожалуй, наилучшим лекарством. Я должен был продолжать работать.

На всей длине речного фронта нигде не слышалось ни одного ружейного выстрела. Наши – я был в этом уверен – сидят в окопах и, слушая рацию, ждут результатов артиллерийской дуэли. Но что противник? Неужели и они ждут тех же результатов?

До нас долетел грохот трех подряд минометных выстрелов.

«Боевые мои друзья! Вот еще три посылки вы отправили авиапочтой! Сегодня вам достаточно запросить по рации, и тут же вы получаете разрешение на огонь!»

«Это что же вы делаете? (Думает та сторона.) На этот раз тремя снарядами нас угостили?»

«Если есть потери – раненые или убитые – значит, всему делу конец. Такой сложный радар не смог справиться со стареньким минометом! Выходит, вся эта пропаганда насчет передовой техники выеденного яйца не стоит!»

И на берегу реки один за другим вспыхнули огни трех взрывов.

– Господин, три апельсина взорвались! – сказал инженер.

– Вы, гляжу, радиокодом заговорили?

– А что ж вы дурачите меня? Разве это война?

Эти наши мины явно разрушили надежды иракцев. Иранский миномет продолжал свой беглый огонь!

– …Э, а посмотрите-ка сюда! Вах-вах-вах! Хадж-ага собственной персоной! Где же ты был, дружище? Мы измучились от беспокойства о тебе!

Так инженер приветствовал запыхавшегося отца Джавада, который, поднявшись по лестнице, сел там, возле площадки, скрестив ноги. Не в силах отдышаться, он только рукой ответил на приветствие инженера.

А я совсем забыл об отце Джавада! Может быть, потому, что был уверен: пока не закончится схватка с нашим минометом, иракцы не будут обстреливать другие точки. Лишь позже может начаться большой артиллерийский бой.

Отец Джавада попытался встать, но не смог. Мне стало его жалко:

– Сидите, не вставайте! Отдохните.

– Нет-нет! – но он всё не мог отдышаться. – Я бензину – уфф, уфф! – принес!

– Бензин принесли? – меня так и передернуло. – Уж не оставили ли вы его внизу, рядом с людьми?

– Ну да, уфф, уфф! Пока там, потом зальем в бак.

– Господин! Они стреляют!

Если бы не было инженера, я бы минимум два-три выстрела пропустил. Поскорее нажал на рычаг трубки. Однако траурные стихи вдруг исчезли из памяти. Рация работала в режиме передачи, а мозг мой как заклинило.

«Хоть какой-нибудь стих! О Аллах! Помоги мне хоть что-нибудь вспомнить! Любой стих, любой!»

Вместо траурного стиха мне вновь припомнилась строка из Корана:

– Не ты бросил, когда бросал, а Аллах бросил!

И я дал отбой. И вздохнул с облегчением. Теперь было время объяснить отцу Джавада опасность бензина для первого этажа. Поставить канистру возле людей, спокойно спящих и не ведающих об угрозе! А если иракцы начнут обстрел? Достаточно осколочка в эту канистру…

– Хаджи! Срочно идите вниз и отнесите бензин в соседний дом, поставьте в ванную или туалет!

– Сейчас, отдышусь только!

– Нет, идите срочно!

И я впился взглядом в наш окоп. Будь я на месте противника, я обязательно вновь послал бы бризантный снаряд. И вдруг огненный гриб взрыва, осветив небо, поднялся не в той же точке, а заметно правее ее.

– Дайте бинокль!

Инженер быстро протянул мне бинокль, а я старался зафиксировать в уме точку взрыва. Приникнув к окулярам, начал считать по измерительной сетке, вычисляя расстояние от взрыва до минометного окопа. Опустил бинокль.

– Вы понимаете, что произошло, инженер?

– Нет, ничего я не понял.

– Противник скорректировал прицел на сто метров. Иными словами, они допускают возможность своей по меньшей мере стометровой ошибки.

И рация запела мне песню как сладкоголосый соловей.

– Муса, Муса, я Эхсан, прием!

Отвечать следовало равнодушным тоном.

– Мы еще туда же отправим, хорошо?

– Да! На этот раз два апельсина!

– Понял тебя.

Отец Джавада ушел.

«Не дай Бог, обиделся на меня! Но мать Джавадато была точно счастлива его возвращению».

– Муса-джан! У нас готово.

– Аллах акбар! Огонь!

– Аллах акбар!

Словно прожектор дважды вспыхнул и сразу погас: так выстрелы осветили всё вокруг окопа. И вновь я весь напрягся, наполнившись ожиданием, от которого захватывало дух.

«Эти две новые мины собьют их с толку. О Аллах! Я прочел Твой айат… Но Сам Ты, Всевышний, покарай тех, из-за кого сегодня мертвая мать семейства лежит в холодильнике, а ее дети этой ненастной ночью заснули сиротами! Не дай этой Машине одержать над нами верх! Мы сделали максимум того, что было в наших силах. О Аллах! Ты знаешь лучше всех, что все эти ребята могли бы просто удрать из города, как сделали многие, утверждающие, что они – Твои верные рабы. Но они лишь сидят где-то в безопасном местечке и молятся. Так благослови же наши усилия!»

– Что вы там шепчете?

– Да так; ничего.

– Или вас озноб бьет от холода?

– Ну да: это озноб.

И я натянул одеяло на голову. Не было нужды открывать инженеру то, о чем я столь жарко умолял Всевышнего.

И вдруг глаза мои расширились от изумления! На позициях той вражеской батареи, которая стреляла последней, вспыхнуло сразу пять огней выстрелов! И вообще-то лишь большой опыт наблюдателя позволил мне определить число выстреливших стволов в этом плотном залпе – да еще я ведь был в лихорадке, больной…

Я нажал на рычаг трубки:

– «И хитрили они, и хитрил Аллах, а Аллах – лучший из хитрецов»[20]!

Мой запас траурных стихов явно кончился, и я вновь прочел из Корана. На этот раз все пять вражеских стволов выстрелили еще до того, как долетели до цели наши мины.

– Господин, смотрите! Там что-то загорелось!

В месте взрыва предыдущей нашей мины что-то воспламенилось. Пальмовые листья? Но после такого дождя вся трава и листва были мокрыми. А языки пламени вдруг превратились во взрыв.

– Машина! В машину попали!

Я обернулся на наш окоп. Внимание мое вновь было отвлечено. Неяркие огни двух взрывов утонули в клубах пыли и дыма от предыдущих взрывов. Наш окоп окутали такие густые клубы, что не определить было, на каком расстоянии от него взрывались новые снаряды.

– Инженер! Инженер! Вы видели первый взрыв?

– Нет!

– Так чем же вы занимаетесь? Только меня отвлекаете?

Какое-то тусклое пламя пробилось сквозь дым, затягивавший наш окоп. А враг больше ведь не стрелял…

– Эхсан, Эхсан, я Реза, прием! Эхсан, Эхсан, я Реза, прием! Эхсан, Эхсан, я Реза, прием!

Я не выдержал и нажал на рычаг трубки:

– Реза, Реза, я Муса, прием?

– Муса, будь на связи, но только слушай! Понял меня? Только слушай! Эхсан, Эхсан, я Реза, прием!

Гасем говорил быстро и сердито. Через несколько секунд раздалось шипение, такое же, какое издает рация, когда кто-то, не собираясь ничего говорить, нажимает на рычаг и держит рацию в режиме отправки сообщения.

– …Реза, Реза, я Эхсан…

Голос Асадоллы слышался еле-еле. Почему Мухаммад передал трубку Асадолле?

– …Реза, помогите! На помощь…

И связь прервалась. Инженер тоже слушал внимательно. Мы искали глазами места взрывов пяти вражеских снарядов, но дым и пыль еще не улеглись.

– Эхсан-джан, мы сейчас придем на помощь, – сказал Гасем и отключил связь. Наверняка ребята были ранены.

– Почему твой друг слабым голосом говорил?

– Не знаю. – Погрузившись в размышления, я не сразу ответил инженеру. – Ничего не понимаю. Нужно связаться с ними.

– Эхсан, Эхсан, я Муса, прием! Эхсан, Эхсан, я Муса, прием! Эхсан, Эхсан, я Муса, прием!

Нет, они не отвечали…

«Что бы там ни было, я должен связаться с Гасемом».

– Реза, Реза, я Муса, прием! Реза, Реза, я Муса, прием!

Но и эта рация была выключена. Я с усилием сумел встать возле бортика. Недавней радости и в помине не было. Глаза мои закрылись. Это, кстати, было лучшим способом сосредоточиться.

– Уважаемый! Что же за план у вас? Ваши друзья не стали шахидами! Опять они стреляют!

Я с усилием разлепил веки. Итак, ребята еще стреляют. Из последних сил напрягая зрение, я пытался разглядеть что-то во тьме, но пыль и дым еще не осели.

Что-то ткнулось мне в грудь. Это инженер протянул мне бинокль. Была ли улыбка на его губах? Я без промедления прижал окуляры к глазам.

«Уйди, тьма! Отступите, проклятые пыль и дым!»

С трудом можно было различить несколько небольших языков пламени. Верно ли я видел? Эти вспышки отнюдь не были какими-то новыми взрывами. Что же там происходит? И вот один из языков вытянулся вверх. Да, это было то самое, чего я видеть никак не хотел. И в одном взрыве слились эти огненные языки…

– Это иракские новые снаряды?

Я опустил бинокль. Инженер ошибался. В районе нашего минометного окопа, окутанного дымом и пылью, что-то горело или загоралось.

«Помоги Аллах, чтобы это было не так!»

Потом до нас донесся низкий и мрачный звук взрыва. Языки пламени по-прежнему тянулись вверх.

– Господин, глядите на ту сторону! Сколько выстрелов!

Я с неохотой повернулся и увидел две вспышки выстрелов. Потом мне показалось, что и слева сверкнули выстрелы. Как минимум, четыре! Значит, обе вражеские батареи вели огонь одновременно. Наверняка иракцы засекли взрыв в минометном окопе. А в каком состоянии были ребята? Почему голос Гасема звучал столь тревожно?

– Господин, еще залп!

А на этот раз из совсем новой точки. «Одна, две, три…»

Вспышки слились в один постоянный свет, и оттуда долетал грохот, не похожий на звуки предыдущих выстрелов, и слышался гул от полета снарядов в воздухе, и взрыв в минометном окопе… А я всё считал:

– …двадцать пять, двадцать шесть… Тридцать!.. – Я повернулся к инженеру. – …Инженер! Это «катюша»! Выпустила 30 ракет!

И вот тяжелый свист у нас над головой. Первый взрыв на расстоянии от нашего здания, но второй…

– Ложись! Инженер, на пол!

Я сам бросился на пол и невольно обеими руками натянул на голову одеяло. И вот страшный вой и свист второй ракеты, и взрыв третьей, и барабанная дробь осколков по окружающим наше здание более низким домам. Все ракеты летели примерно в этот же – наш! – квадрат.

«Ибо в поминании Аллаха крепость сердец… Ибо в поминании Аллаха крепость сердец…»

Ракеты одна за другой летели на нас сверху, подобно бомбардировщикам, снижающимся в пике, один за другим сбрасывающим бомбы. Одеяло скрыло от моих глаз внешний мир, я лишь слышал его. И это само по себе было способом успокоиться…

Но как там инженер? Он лежал, вжавшись лицом в мокрый пол, и, видимо, все те ругательства, которые не были произнесены во время ссоры с Гити, теперь чередой проносились в его мозгу…

– Инженер!

– Уничтожил ты меня! Уничтожил…

И всё ухнуло в какой-то иной мир. Взрыв содрал с меня одеяло, и сквозь клубы пыли и дыма я увидел звезды, которые…