Из-за дождя пожар на нефтекомбинате уменьшился, а на небе в разрыве туч я увидел одинокую звездочку. Единственной частью моего тела, не закутанной одеялом, были сейчас мои плохо действующие глаза.

Из-за слабости я полз по лестнице на четвереньках, при этом отчаянно задыхаясь. И всё же добрался до верха и первым делом достал бинокль.

Затишье после дождя стояло то самое, что нам очень нужно было для успеха нашего плана. Сейчас царила именно такая тишина. Если, не приведи Аллах, подует хоть маленький ветерок и если, согласно плану, враг поймет, что стрельба его не поражает цель, – то он в первую очередь отнесет эту ошибку на счет ветра, а не на счет самой Машины, как нам бы хотелось. Мне нужно было выбрать место наблюдателя. Та точка, откуда виден был бы и новый окоп, и все пальмовые рощи. И лучшим местом, решил я, будет то самое, откуда инженер махал мне рукой.

К этой точке я пополз всё так же на четырех конечностях. То и дело мне приходилось вытирать одеялом пот с шеи и головы. И всякий раз, как я приоткрывал одеяло, слышнее становилась лихорадочная дробь моих зубов, похожая на пулеметные очереди…

«Дальше… что следует сделать по плану?»

Во-первых, определить ту цель, по которой мы нанесем свои удары. Это должен быть объект, достаточно важный для иракцев, который они немедленно примутся защищать, для чего откроют ответный огонь.

«Какой их пункт лучше выбрать? Одну из минометных батарей в дальнем конце пальмовой рощи? Асфальтовое шоссе? Нет. Ни одна из этих целей не будет достаточно чувствительной».

Я поднес бинокль к отверстию в одеяле и при ставил окуляры к глазам. Голова сразу пошла кругом: настройка изображения была сбита! Но я не стал поправлять ее: ведь сейчас бинокль был настроен на глаза того, кто сегодня будет выполнять работу наблюдателя.

Счетная сетка внутри правого объектива бинокля состояла из двух равных половин, каждая из которых была в свою очередь разделена на 5 долей, по 5 миллиметров в каждой доле, итого 25 миллиметров вправо и 25 миллиметров влево.

Я повел биноклем вправо. Показался поворот реки и большие войсковые окопы, замаскированные тростником.

«Это подойдет?»

Я прошелся биноклем влево. Нет! Вернусь к окопам. Лучше этой цели возле берега не найдешь.

– Господин! Вот рация, а вот каска; а вот еще кое-что, о чем вы забыли. А теперь верните мне одеяло!

Инженер принес еще зеленую полевую сумку. И всё это свалил у моих ног. Я взял сумку: мокрым-мокра. Открыть ее я не решился. И карта, и тетрадь, конечно, вымокли насквозь. Но это сейчас было не главное. Этой ночью, кроме рации и бинокля, ничего не понадобится; разве что второй наблюдатель.

– Вы замерзли?

– Нет, господин! Я не замерз. Но я хочу лечь.

Несколько секунд прошло в молчании. Самое трудное в требовании – произнести первое слово, и, чтобы вернее найти его, я посмотрел на часы. До времени выхода на связь осталось не больше минуты.

– Если вам нужно одеяло, оставьте себе. У меня внизу второе есть.

– Господин инженер! Хочу, чтобы вы мне кое в чем помогли.

Он подбоченился.

– В чем именно?

Он был единственной моей надеждой. И я не мог ослабить хватку и выпустить его. Но принудить его к сотрудничеству нужно было постепенно.

– Вы помните, как увидели сверху тот новый окоп? И вот я прошу вас вспомнить и показать мне его, его точное место.

– Да вон он там! Вот по этой линии!

И он показал рукой туда, где здания и деревья сливались в сплошную темную массу. Я знал, что при первом же выстреле оттуда я точно засеку этот новый окоп.

– Теперь возьмите два куска дерева или кирпича и положите на бортик, так, чтобы это было на линии наблюдения отсюда.

– Других приказаний не будет? Кусочек должен быть черного дерева или, может быть, тика?

Время летело. Инженер посмотрел вокруг и подобрал два обломка кирпича, отвалившихся от дефектной части парапета.

– Вот кирпичи. Сюда ставлю – ровно?

Относительно оси наблюдения это не было ровно. Оба кирпича должны были быть точно на линии с биноклем.

– Чуть правее, чуть-чуть… Вот так!

– Муса, Муса, я Эхсан, прием! Муса, Муса, я Эхсан, прием!

Ожидание закончилось. Я сглотнул слюну – она была отвратительно горькой. Неужели наш план сработает?

– Так я пойду?

– Подождите секунду!

И я схватил трубку:

– Эхсан! Муса слушает!

– Полфута закончились. Как понял? Мы готовы.

Это был голос Мухаммада. Значит, они с Асадоллой в новом окопе ждут моей команды на то, чтобы открыть огонь. Как мне теперь объяснить инженеру, что он должен сыграть роль моих глаз?

– Господин, я ухожу спать.

– Подождите, на несколько минут у меня есть для вас работа. Я хочу, как только миномет выстрелит, чтобы вы точнее поставили эти два кирпича.

Такая точность в выставлении кирпичей требовалась для того, чтобы после взрывов ответных снарядов я уже не сомневался ни в чем. Я открыл зеленую сумку. Как я и предполагал, тетрадь и карта промокли насквозь. Под одеялом я зажег свой фонарик и осветил им карту. Возле реки, большие войсковые окопы, отметка «Хусейн-3»? Нет, отметка «Хусейн-4»! Цель, которую я должен задать минометчикам, называлась «Хусейн-4».

– Эхсан, Эхсан, я Муса, прием!.. Эхсан-джан! Цель – отметка «Хусейн-4». Как понял? Прием!

– Понял тебя. Будь на связи.

Я опустил трубку. Теперь еще максимум две-три минуты, пока Асадолла выставляет угол прицела, пока заряжают, чтобы накрыть миной войсковой окоп.

– Инженер! Наденьте эту каску, пожалуйста!

– Зачем?

– Этой ночью мне нужна ваша помощь!

– Для ведения боя?

Он был очень догадлив.

– Может быть, для шахматной партии! Называйте это, как хотите, только, пожалуйста, сядьте здесь за бинокль и при каждом вражеском выстреле сообщайте мне сведения.

– Но я ведь уже спать ухожу…

И он пошел к лестнице. Что ж, раз так… Придется прибегнуть к силе.

– Хотите, чтобы я языком автомата говорил с вами? – крикнул я ему. – Я даю вам честное слово: пока мы делаем эту работу, ни один человек во всем городе не будет под угрозой, кроме тех ребят в нашем окопе.

– Господин! Ваша война меня не касается. Я уже давно оставил общение с людьми. Не хочу ни с кем ни дружить, ни ссориться. У меня есть кошки – и хватит.

– Пусть так, но скажите: а вы не видели, как животных ранят осколки? Ваши кошки не попадали под обстрелы?

Этот довод мне подсказало воспоминание о хромой собаке возле штаба дивизии. А в инженера эти слова ударили так, как снаряд попадает в танк при прямой наводке. Он как подкошенный сел на пол.

– Под обстрелы? Да, я двух самых красивых кошечек похоронил. Вон там, в саду соседнего дома. Знаете, как я по ним горевал?

Эту мысль о кошках мне, видно, Сам Аллах послал. И «соображалка» моя еще работала!

– Но я не хочу никого убивать! – продолжал инженер.

– Муса, Муса, я Эхсан! Муса, Муса, я Эхсан, прием!

– Эхсан-джан! Муса слушает.

– Мы готовы! Отдавай приказ «Огонь!»

– Нет! Побудьте на связи еще минутку.

Я опустил трубку.

– Уж не уподобились ли вы этому священнику, желающему попасть в рай задаром? – спросил я инженера.

– Да нет, я даже в ад не хочу попадать. А вас очень сильно знобит!

Действительно: хотя я и опустил руку с трубкой, рука продолжала беспрерывно дрожать.

– Но что вы тянете? – торопил я его. – Скорее решайте! Если сегодня не сделать эту работу, то завтра – неизвестно, сколько человек в городе погибнет; сколько кошек погибнет, если на то пошло! Я умоляю, прошу вас! Если откажетесь – всё рухнет.

– Но у меня на вас жалоба. Вы не должны были подбирать эту Гити и притаскивать сюда. Разве я не прав?

– Правы, конечно. Я вас сильно стеснил. Но если сегодня ночью всё сделаете, то даю вам слово, что вы меня больше вообще здесь не увидите.

Он молчал, глядя мне прямо в глаза.

«Умоляю вас! Прошу вас!»

Инженер встал и приосанился. Опять начиналась игра кошки с мышью?

– Что ж, ради кошек, а не людей, я согласен. Но есть условие.

– Эхсан-джан, вы готовы?

– Да, Муса! Готовы.

И вдруг инженер резким движением вырвал трубку из моей руки. Если бы я не был болен…

– Что это вы им говорите, уважаемый сэр? Я же сказал вам, что у меня есть условие!

– А я согласен. Любое ваше условие – иншалла! – будет выполнено сразу после окончания операции. Я согласен заранее!

– Нет, так не пойдет! Выполнить ты должен сейчас!

Лучше всего было оставаться в границах здравого смысла, а следовательно, узнать эти условия. Но не безумие ли, в такой обстановке…

– Согласен, слушаю вас! Только отдайте мне трубку! Если в нее попадет вода – она выйдет из строя.

Он поднял трубку с мокрого пола. Но не отдал мне, а держал на весу.

– Условие мое следующее…

– Давай! Ну, говори же!

– Нет, проявляйте уважение, пожалуйста! Вы должны себя вести со мной до конца с полным уважением. Только с полным уважением.

Послышался голос из трубки:

– Муса-джан! Мы готовы.

…Уважение! Старик имел, конечно, на него право. Даже если бы и не согласился со мной сотрудничать…

– Я слушаю вас с полным уважением.

– Тогда второе условие.

– Принимаю заранее!

– А вот это – снова неуважение. Сказать, что принимаете заранее, это и значит проявить полное и открытое неуважение.

– Если можно, учитель, давайте всё же ускоримся. Говорите, что имеете сказать. Они ждут, там, внизу.

– Ну что ж, слушайте…

И он стоял передо мной, уперев в бок руку с трубкой. А витой провод трубки висел позади него совсем как хвост.

«Значит, и я, держа трубку возле пояса, столь же нелепо выгляжу?»

– Я задам вам три вопроса. Если ответите…

«Опять цирк начался! Он все-таки сумасшедший! Неужели ты не понимаешь ситуацию? Как бы мне хотелось иметь связь с артиллеристами врага: я бы им сейчас дал точные координаты этого здания!»

Он тронул меня рукой.

– Почему вы замолчали, господин? Я же сказал вам, что у меня есть условие.

…Я должен взять себя в руки. Придется ему подыграть: баланс сил был сейчас явно в его, а не в мою пользу…

– Я согласен отвечать на ваши вопросы. Но во имя Аллаха! Нет, нет, нет! Во имя ваших кошек! Задавайте вопросы одновременно с работой. У нас нет ни единой лишней секунды.

Вновь он как-то загадочно смотрел на меня. Я начал считать про себя: «тысяча один, тысяча два, тысяча три, тысяча четыре…» На этой цифре он заговорил:

– Хорошо. Ради моих кошек, даю вам послабление. Начинайте вашу работу. Но и на вопросы отвечайте обдуманно.

И я, почти как его пушистая кошка, стоящая перед ним на задних лапах и опирающаяся на его колени, схватил трубку из его рук и преданными глазами стал на него глядеть. Он в ответ смотрел на меня издевательски.

– Итак, вот первый вопрос!

– Слушаю. Однако прежде всего наденьте, пожалуйста, эту каску!

Он надел ее и сел спиной ко мне и лицом к своим двум кирпичикам, то есть к нашему миномету. Я почувствовал было удовлетворение, которое, однако, быстро исчезло. Глаза мои словно были полны черной жидкости; и я напрасно, напрягая их, вглядывался в расплывчатую темную массу домов и деревьев.

Я нажал на рычаг вызова.

– Эхсан-джан, вы готовы?

– Да, Муса! Мы готовы.

– Итак, «не ты бросил, когда бросал, а Аллах бросил»[19]! Огонь!

– Муса-джан! Аллах акбар!

– Господин инженер! Внимательно смотри в ту сторону!

Инженер поднес бинокль к глазам. В этой каске он казался заправским солдатом из числа пожилых. Тут, наконец, сверкнул огонь выстрела, словно мощный прожектор на миг осветил небо, бросив свой луч в его бесконечную глубину. Через несколько секунд в уши ударил грубый звук выстрела.

– Теперь смотрите туда, на тот берег реки! – Я рукой указал туда, где должна была упасть наша мина.

– Понял. Но с какой целью вы это делаете?

Что ж, он теперь стал нашим бойцом и, значит, имел право знать все детали операции…

– Цель такая, – ответил я. – Мы должны достаточно сделать больно их береговым войскам, тогда они свяжутся со своими командирами и потребуют огневой защиты. Командиры свяжутся с Машиной Страшного суда, чтобы она дала координаты нашего миномета их орудиям, и те начнут уничтожать наших.

– Я ничего не понял!

– Понемногу поймете, – ответил я. – Только не прозевайте взрыв.

Вспышка этого взрыва была не столь яркой, как мы ожидали.

– Вон он!

– Тишина!

Звук нашего взрыва был приглушенным. Значит, мина упала ближе окопов, на заболоченный берег реки. Из-за сильного дождя я вообще-то не ожидал очень быстрого ответа Машины.

– Два кирпичика чуть-чуть правее сдвиньте, а потом всё внимание – на выстрел противника!

Наш огонь следовало скорректировать: чуть «поднять». По крайней мере, на 50 метров.

– Эхсан, Эхсан, я Муса, прием!

– Эхсан слушает!

– Эхсан-джан! Прицел больше 70 и правее 20, как понял?

– Понял тебя. Мы быстро будем готовы.

Инженер поправил куски кирпича и вернулся на свое место.

– Господин, пока мы не забыли! Мать Джавада спала, я не стал ее будить.

– Правильно сделали. Ваши действия все правильные.

…Теперь Асадолла достает мину из ящика, вынимает из укупорки, сдирает колпачок взрывателя. Подстраивает прицел миномета, убирая неточность. Амир, ничуть не вмешиваясь ни во что, лежит сейчас на крыше берегового здания, наблюдает за всем происходящим. И для того, чтобы противник не заметил в наших действиях чего-то экстраординарного, не будет выходить в эфир без самой крайней нужды.

Гасем и ребята отряда тоже находятся в полной готовности: по двое сидят в окопах береговой линии. Даже майор и его коллеги из штаба слушают сейчас наши переговоры по рации. Этой ночью все ждут результатов артиллерийской дуэли – нашего поединка с радаром.

– Муса-джан! Мы готовы.

– А теперь моя очередь! – это заявил инженер; только его не хватало.

– Понял вас. Будьте на связи, – это я сказал минометчикам, а у инженера спросил: – Очередь чего?

– Очередь моего вопроса. Вы готовы отвечать?

Рация подала голос:

– Муса-джан, мы готовы!

Я умоляюще посмотрел на инженера. Он развел руки в ответ. Выхода не было. И я показал ему жестом, что готов ответить на его вопрос.

– Эхсан-джан, я вас понял. Ждите!

Итак, была очередь инженера… Он откашлялся.

– Первый вопрос! Да, только первый. Но будьте внимательны, ибо более одного ответа не позволяется. И ответ должен быть верным! Три вопроса и три правильных ответа. А если ошибетесь, то я, при всём моем сожалении, вынужден буду прекратить сотрудничать с вами.

– Но мы так не договаривались.

– Глубокоуважаемый заявлял, что заранее согласен на все условия.

«Что остается делать? Что вообще тут можно сделать?»

– Хорошо, слушаю!

– Итак, первый вопрос. Будьте внимательны! Вы готовы?

Я промолчал.

– Значит, готовы. Вопрос произношу один раз и больше не повторяю. Уважаемый господин! Кто был первым на свете, заложившим основы политической игры или политической интриги?

И опять заговорила рация.

– Муса-джан! Почему молчишь? Мы готовы.

Нужно было найти какой-то трюк, чтобы протянуть время…

«Первый на свете, заложивший основы политической игры? Как это понять?»

– Инженер, будьте готовы. Сейчас будет второй выстрел.

Он кивком подтвердил. И, хотя я отвратительно себя чувствовал, от меня не ускользнула какая-то тревога на его лице…

«Чем провинился старик, что попал в лапы такого, как я? Но и я чем провинился, что попал в твою хватку?»

– Эхсан-джан! Аллах акбар! Огонь!

– Аллах акбар!

Я продолжал сидеть, но так повернулся, чтобы видеть и наш миномет, и позиции иракцев. И вот свет второго выстрела сверкнул по прямой линии от земли к бесконечности небес. С этого мгновения мой мозг непроизвольно начал отсчет: тысяча один, тысяча два, тысяча три… тысяча двенадцать: и тут звук выстрела долетел до нас. Двенадцать секунд умножаем на 333, что соответствует почти четырем километрам от нас до нового окопа… Итак, пошла вторая мина.

– По крайней мере, объясните мне, что вы делаете?

Вместо ответа я приложил палец к губам, потом пальцем же указал на свое ухо. Он меня понял: молчание и еще раз молчание!

Та сторона реки, погруженная в абсолютную тьму, казалась до крайности загадочной. В отличие от предыдущих ночей, когда над рекой скрещивались цветные линии трассирующих пуль, посылаемых с обеих сторон фронта, сегодня дождь заставил всех остановить боевые действия.

Но город, лежащий у наших ног и тянущийся вдаль во все стороны, так же, как всегда, ждал обстрелов. Ждал удара снаряда и превращения в ничто стен и крыш, дверей и окон… Вдруг сверкнул взрыв нашей мины, прямо в их окопах. Это была вторая наша мина. Инженер аж вскрикнул:

– Вон он! Видели, господин?

Как ему, похоже, нравилась эта игра! Но я ничего ему не ответил. Попадание наше было прямо в окопы, и сейчас люди в этих окопах наверняка требуют огневого прикрытия; потом иракцы свяжутся с радаром. Этот второй наш выстрел, поразивший окопы, совершенно точно был для врага ощутимым; они ведь не знают, что это – всего лишь ловушка для их Машины Страшного суда!

…И вновь сомнение пронзило мою душу… Да существует ли эта машина? Ведь мы, кроме указаний штаба на точность ответного огня врага, не имеем никаких других доказательств ее наличия. И построили целую теорию о радаре с такими-то характеристиками на нашем участке фронта…

– Видели, господин? Очнитесь!

– Тишина, господин инженер! Молчание!

Он не понимал значения молчания, нашей нужды в тишине в этой рискованной игре…

Старик приник к биноклю. Облака в небе сгустились, и уже ни единой звездочки не было видно. Вторая мина попала в чувствительное для них место – этого нам и нужно было; и люди в их окопах, вероятно, укрывшиеся от проливного дождя и спавшие, теперь пробудились самым неприятным для себя образом…

Инженер встал и начал руками разминать мышцы ног.

– Сырость какая! Там, где вы сидите, не сыро?

А я сырости крыши не чувствовал под собой: толстая подстилка из одеяла спасала меня от нее. Бедняга инженер! Знал бы он, каким образом я сейчас использую его любимое одеяло…

Истек обычный промежуток времени между выстрелом и связью наблюдателя с артиллерийским расчетом. Если противник слушал сейчас наши переговоры по рации, он ничего необычного в них не должен был заметить.

– Эхсан, Эхсан, я Муса, прием!

Но тут опять инженер:

– Дорогой господин! А где же ответ на мой вопрос?

– А какой вопрос? Повторите, пожалуйста!

– Ни в коем случае! Это невозможно! Следует соблюдать нашу договоренность. Один раз произносится вопрос и один раз – ответ.

«Первый в мире, заложивший основы политической игры? Господин Адам? Нет, этот раб Божий вряд ли был на это способен. Каин и Авель? Нет, их опередила Ева. А может, сам шайтан?»

– Время истекло!

– Какое, простите, время?

– Время на обдумывание! Дорогой господин! Я вычел время вашей военной работы, и 20 секунд на обдумывание ответа прошли. Итак, ваш ответ!

«Что ответить? На чью шею повесить это деяние? Пожалуй, на Адама?»

– Что ж, пусть это будет Адам!

– Неправильно! Первый ответ неправильный! Перейдем ко второму вопросу!

– Но какой тогда правильный ответ?

«Мальчик мой! Зачем ты порешь эту чушь?

В такой напряженной боевой обстановке как ты можешь…»

– Правильный ответ? Он таков: это был Сам Бог!

– То есть как это?!

– А вот посмотрите, господин! Изложу очень сжато, чтобы вы не промедлили в вашей работе. Когда Господь сотворил Адама, то избалованные и высоко себя ценящие ангелы слетелись с претензией: мол, что такое, зачем Вы это сотворили? Что отвечает им Всевышний? Мол, не вмешивайтесь в то, о чем не имеете понятия! Затем призывает Адама и тайно шепчет ему на ушко имя Бога – «Величайшее Имя»! После чего объявляет общий сбор. Ну, ангелы Мои верные, всем необходимым обеспеченные! Ответьте Мне: знаете ли вы Величайшее Имя? Если знаете, произнесите его, а Я послушаю! Те, ничтоже сумняшеся, отвечают: не знаем! Тогда Господь: а ты, Мое новое творение, ты, ненаглядный Мой Адам, ты знаешь Величайшее Имя? И Адам его произносит, и все ангелы в посрамлении – щеки обвисли, глаза потухли – покидают Высочайшее присутствие. Итак, если бы Всевышний не применил эту политическую игру и тайно не открыл бы Величайшее Имя твоему предку, разве так сложились бы судьбы рода человеческого? Конечно, они бы иначе сложились!

– И что же из этого?

– А то, что первый в мире, кто применил политическую игру, был Сам Всевышний Господь!

И инженер победоносно взглянул на меня.

«Продолжай свою работу, парень!»

И я нажал на рычаг трубки.

– Эхсан, Эхсан, я Муса, прием!

– Муса-джан! Эхсан слушает!

Никаких мыслей о том, как изменить прицел для следующего выстрела, мне в голову не приходило. Лучше той же самой точки в окопах и придумать нельзя было для того, чтобы спровоцировать врага.

– Эхсан-джан! Десять метров правее – как понял меня?

– Муса-джан! Понял тебя! Будь на связи.

Инженер между тем вновь сел на свое наблюдательское место, не переставая массировать ноги.

– Но как минимум ответьте мне: зачем эти два кирпича?

– Эти два кирпича? Когда заработает вражеская установка и засечет наших ребят, то я проведу мысленную прямую через эти два кирпича относительно местоположения миномета и замечу, на каком расстоянии от миномета взрываются снаряды противника. Это понятно?

Его растерянный и раздраженный взгляд показал мне, что я его скорее запутал…

– Кирпичи оставьте мне! Ваше дело – засечь выстрелы противника!

– Муса-джан, мы готовы!

– Эхсан-джан, Аллах акбар! Огонь!

– Во имя Махди! – откликнулся Мухаммад. И в сторону врага полетела третья мина.

Я впился взглядом в черную линию пальмовых рощ, сплошную от левой стороны горизонта до правой. Где-то внутри этой полосы притаилось то чудовище, которое призваны были разбудить наши выстрелы.

«Ах ты, чертова лягушка! Разве ты не караулишь добычу? Тогда действуй! Мы пошевелились. Почему же ты не выстреливаешь своим длинным липким языком? Очнись, тварь, и попытайся нас заглотить!»

…В уши ударил гром выстрела. Мина еще несколько секунд летела вверх в небо, потом в свободном падении секунда за секундой стала приближаться к окопу врага и одновременно к собственной почетной гибели, к намеченной для нее цели. Целью этой была линия вражеских окопов. Хотя этой ночью никакое поражение вражеской цели само по себе не могло нам помочь…

Мощный и грозный огонь нового взрыва разодрал темноту лишь на несколько метров правее предыдущего попадания. О болезни своей я и думать забыл. Лишь дрожь сотрясала мое тело, но это скорее было невыносимое напряжение, сводящее с ума ожидание их ответного выстрела.

«Неужели мне нужно молиться, чтобы они дали залп? Вот так молитва! Но иная, пожалуй, невозможна?»

Я сидел тут, наверху, и думал об Асадолле и Мухаммаде там, в окопе, бок о бок с минометом, еще недавно холодным, а теперь постепенно накаляющимся – при сильной стрельбе труба ствола может раскаляться докрасна. И они ждут; и неужели Асадолла молится именно этой молитвой? Почему же те не стреляют?

Наверняка Мухаммад сейчас зажмурился и бормочет «зикр»; повторяет одну и ту же фразу: «Ибо в поминании Аллаха крепость сердец». И снова, и снова, и снова…

Я открыл глаза. Нельзя давать векам сомкнуться ни на миг…

– Господин, второй вопрос!

Он положил бинокль на бортик. Я тут же указал ему пальцем на этот жизненно важный инструмент.

– Возьмите в руки бинокль! И не прекращайте наблюдать за пальмовой рощей. Теперь говорите!

Он без промедления взял с бортика бинокль и положил к себе на колени.

– Второй вопрос следующий. Двадцать секунд на обдумывание. Слушайте внимательно! Какова была причина изгнания Адама из рая?

– А зачем вы вцепились в эту тему?

– Любопытство прочь! Отвечайте!

Он почти кричал на меня…

– Думаю, ответ простой. Адам и Ева съели там что-то – пшеницу или плоды с древа, которые Господь запретил, и вот неповиновение, что ли, или как это назвать, и было причиной для изгнания, ну и для всего прочего, что с нами с тех пор происходит на земле.

По-моему, ответ был стопроцентно правильным.

«Ну, господин инженер, что ты скажешь? Послушаем тебя».

Но его не так-то просто было сбить с толку.

– Ответ неверный! Абсолютно неверный!

– Ну, господин инженер… Ведь все это знают.

– Уважаемый господин! Вот все вы и ошибаетесь! Все до единого! Смотрите сами: если бы Всевышний из всех бесчисленных деревьев в раю не указал им именно на это, с какой стати Адам и Ева им бы вообще заинтересовались? В раю семь небес, и в каждом еще по семь небес; с полной уверенностью можно сказать, что не только сами Адам и Ева, но и внуки их никогда не наткнулись бы на это дерево, хотя жили бы в раю в свое полное удовольствие!

– Так кто же виноват?

– О виновности речи нет. Но причину и повод для изгнания создал Господь.

– То есть как?

– А вот вдумайтесь, господин! Господь Сам сотворил эту парочку и хорошо знал их души, а именно, то, что они жадные. Так зачем Он их ткнул носом в это дерево?

– И зачем же?

– Вот прекрасный вопрос! Замечательный. Всё ясно как день: Господь искал благовидный предлог, чтобы отправить их в ссылку. Чтобы иметь возможность сказать: видите, это ваша вина! Я ведь запрещал есть плоды с этого дерева! Улавливаете? Ведь Адам после этого дерева пошел бы покушать с древа бессмертия, и вообще камня на камне там не осталось бы. Где была бы разница между Богом и человеком? А? Уважаемый начальник? И на второй вопрос вы не смогли ответить. Прошу это запомнить.

«Тебе мало собственных трудностей, теперь еще взялся за древние тяжбы с Адамом и Евой? А между тем в чем твои военные обязанности?»

«…Так почему они не стреляют? Люди, дома и даже асфальт улиц сегодня – в отличие от предыдущих ночей – просто жаждут выстрела со стороны врага. Так стреляйте же! Ну, стреляйте!»

– Господин, вы меня не слышите?

– Нет, а что я должен слышать?

– Я хочу пойти вам навстречу. Если ответите верно на третий вопрос, то, может быть – заметьте: может быть! – для вас всех откроется путь к спасению.

«Опять издеваешься? Одурачить решил? Что за новая интрига, старик?»

– Так я задаю вопрос?

Пути спасения я не видел. У меня не было даже возможности воевать с ним его же логикой.

– Спрашивайте!

– Итак… Я уже имел честь объяснить вам, что не вижу смысла… Зачем вообще вы участвуете в этом неравном бою, в котором вам гарантирована смерть? Даже я, пусть не очень знаю военную обстановку, абсолютно уверен, что вы проигрываете; вы изначально проиграли. В точности как праотец Адам и все люди, что были после него и что будут после нас! И почему я еще должен участвовать в этой глупости? Ведь я в вас совершенно не верю…

Каждая клеточка моего мозга, казалось, корчится от боли. Людей убивают, а он тычет мне в лицо проблемами многотысячелетней давности, из дней сотворения мира… Но что делать, раз без него я не могу воевать?

«Священники обещают построить мемориал в Исфахане – хорошо; но если бы они мне хоть на полчаса вернули нормальное зрение…»

«Асадолла! Вот выход!»

И у меня в голове начал складываться новый план действий.

– Мои двадцать секунд истекли?

– Практически да, господин! Время вышло, и вы, боюсь, проиграли…

– Но сделайте мне уступку!

– А по какой причине?

– Ну хотя бы… по причине моей болезни!

– Согласен. Просрочки не было, но давайте ответ.

– Вы готовы его услышать?

– Я его жду. И помните, что это – последний ваш шанс.

– Вы правы. Однако я не могу ответить громко.

– Почему?

– Потому что может услышать Всевышний.

– Что?

– Ответ мой связан с военной тайной. И, чтобы не услышал Господь, я скажу вам на ухо.

Удивленный, он наклонился ко мне.

– Муса, Муса, я Эхсан, прием!

– Эхсан-джан, слушаю тебя!

– Ты как будто забыл давать нам корректировку!

– Сейчас дам!

И я бросил трубку. Пусть она намокнет и испортится, это было уже неважно. А мне нужны были обе мои ладони: я ими прикрыл с боков свой рот, заставив инженера еще ближе пригнуться ко мне. И прошептал ему на ухо:

– Господин инженер! Я вас обманул, говоря о цели нашей операции. Она другая.

– Обманули?

– Говорите тише! Господь не должен услышать.

– Так чего вы добиваетесь?

– Вы сказали верно. Те двое в новом окопе сегодня обязательно будут убиты. Операция наша по виду провалится, однако… Цель операции – в ином мире!

– В ином мире?

Опять рация окликнула меня:

– Муса, Муса, я Эхсан, прием!

– Секунду побудь на связи!

Я понимал состояние ребят, но я все-таки должен был «дожать» инженера. И я опять притянул к себе его голову.

– Цель операции в том… – я помедлил, чтобы придать больше достоверности моим словам…

– В чем?

– В том, чтобы Асадолла и Мухаммад стали шахидами. Они погибнут сегодня и попадут на тот свет, и вот там они, согласно плану операции, взорвут мост Сират и так отомстят Господу!

Инженер отпрянул и глядел на меня выпученными глазами.

– Это вранье!

Что ж, значит, он был достаточно умен, чтобы не поверить тому трепу, в котором мы упражнялись с Асадоллой. Он продолжал:

– Если вы не врете, чем они будут взрывать?

Я вспомнил о кладбищах и неразорвавшихся снарядах.

– Уважаемый, если вы хоть раз в последнее время бывали на кладбище, вы должны знать, сколько снарядов там упало и не разорвалось. Мост Сират как раз довольно узкий и хрупкий по конструкции: он как лезвие, чтобы по нему было труднее пройти. И, по нашим расчетам, одного 120-миллиметрового снаряда, неразорвавшегося, хватит, чтобы превратить в ничто этот мост! Так вот, вам довольно этой нашей идеи, чтобы нас поддержать?

– Но почему вы раньше не сказали? Почему об этом обо всём молчали?

– Потому, что это военная тайна, дорогой мой! Но по вашим словам я вижу, что вы уже – один из нас. Подумайте: когда будет взорван этот мост…

Он встал и начал расхаживать взад-вперед.

«Осрамился ты, парень! Никогда он не поверит такой лаже! Он взбрыкнет и уйдет вниз, и будешь расхлебывать один. Можешь считать: всё потеряно, он потерян для тебя…»

А он вдруг торжествующе вскрикнул и сел. И так ударил меня по плечу, что я чуть не застонал.

– Да, дорогой мой! Именно так: Господь всё предусмотрел, кроме вот этой одной вещи! Если мост будет взорван, весь замысел Страшного суда рухнет. Удивительная мысль! Это шедевр, а не операция! Она мне нравится. Великолепная месть – за всё то, что до сих пор было нашим уделом.

«Знал бы Асадолла…»

– Итак, что будем делать, инженер?

– Я с вами до конца. Пойду до конца! Но… Постойте-ка! А вдруг вас обманывают, тогда что? Зачем вообще сообщать вашим ребятам о выстреле?

Я вновь зашептал ему на ухо:

– Разумный вы человек! Чтобы следы замести! Человеческий мозг так устроен, что люди очень боятся смерти; этот страх – самое мощное оружие. Но вот два парня решились умереть и нащупали слабое место Машины Страшного суда. Стать шахидами и попасть в иной мир; и всё: дело сделано!

Я уже нес совсем невообразимую чушь. Но заставлял себя улыбаться, любой ценой держать на лице гримасу торжествующей улыбки. И инженер смотрел на меня обрадованными, загоревшимися глазами.

– Великолепно… Великолепно! Я пойду с вами до конца.

– Тогда занимайте позицию и ни слова не говорите до самого конца. Правильно?

– Слушаюсь, генерал! Слушаюсь!

Он сел на свое место. Я вспомнил о майоре и его звездах; и о том, что сказал Гасем: «Это не звезды младшего офицера, парень, это знаешь, что? Это звезды майора!»

И я опять до рези в слезящихся глазах всматривался в черную ленту пальмовой рощи…

«Не глаза – голову используй; шевели мозгами!»

Как хотелось бы мне заменить батарейки моих глаз, как это делается в рации! Отпала бы нужда прогибаться перед инженером! Увы…

«Войсковые окопы! Неужели там не нашлось ни одного энергичного человека, который вышел бы на связь со своим начальством и потребовал артиллерийского прикрытия? Неужто… Неужто наши выстрелы перебили им телефонный провод и они просто не могут связаться с начальством? Не приведи Аллах!»

– Эхсан-джан! Еще одну мину в то же место!

– Понято!

И я опустил трубку. Следовало караулить только одно: вражеский выстрел. Чтобы успеть оповестить ребят, и они бы укрылись в том боковом блиндажике. Какой бы ни был блиндаж, он не выдержит прямого попадания снаряда со взрывателем замедленного действия.

На взрывателях вражеских снарядов есть насечки, соответственно: «мгновенное» и «с замедлением». Если повернуть резьбу так, чтобы риска стала против насечки «с замедлением», то снаряд взрывается не сразу после попадания в цель, а с промедлением на доли секунды. Этого, однако, хватает, чтобы снаряд пробил крышу блиндажа и взорвался уже внутри него. И вот этого самого мига будут ждать Асадолла и Мухаммад… Думать об этом я не мог.

– Муса-джан! Букет готов!

– Во имя Махди!

И инженер вытянул шею, чтобы получше разглядеть между домами вспышку нашего выстрела.

– Господин инженер! На это вы не отвлекайтесь! Пальмовые рощи! Вражеский берег!

Он, как послушный ребенок, тут же подчинился мне. А я коснулся рукой лба: он был весь мокрый.

«Почему я не чувствовал, что потею?»

Вдали вновь усилилось пламя на бензохранилище. Даже такой сильный дождь не смог полностью загасить тот пожар.

«Отец Джавада! Почему он всё еще не вернулся?»