Наконец, я добрался до второго этажа и был теперь недоступен для укоризненных взглядов и требований приведенных мною людей. В моем состоянии подниматься по лестнице, даже не по деревянной, а по обычной, бетонной, означало некое всползание вверх с помощью всех четырех конечностей. После слов матери Джавада я действительно почувствовал себя больным. Похоже, у меня был жар: болело вокруг глаз, и всё лицо было как бы окутано каким-то горячим паром. Лучше бы я прочел намаз вовремя, в квартале Гити!

…И вот я буквально вполз на этаж инженера. Но нельзя было, чтобы он видел меня в таком состоянии! Во что бы то ни стало требовалось подняться и держаться на ногах. Я встал, опираясь на стену. В ботинках хлюпала вода: я так и не вылил ее.

Самого инженера я пока не видел; с того места, где я стоял, мне видна была лишь его кровать. Поставленный рядом с кроватью закопченный фонарь давал немного света. Как всякий раз, когда я входил к инженеру, меня и сейчас ждал сюрприз: из одного конца комнаты в другой была протянута тонкая проволока, и на ней сушилась его влажная одежда. Сам же инженер сидел, скрестив ноги, и перебирал еще какую-то одежду в раскрытом железном сундучке.

– Приветствую! Где здесь сосуд для воды?

Он даже не повернул голову в мою сторону. Аккуратно складывая красную рубашку, указал мне рукой на угол комнаты. Темный угол возле окна. Я медленно пошел туда и поднял пластиковый контейнер, легкий как перышко. Встряхнул его. Инженер глотка воды мне жалел? Держа в руках этот контейнер, я повернулся к инженеру:

– Но здесь пусто!

– Нет проблем, господин! Вы приказывать – большой мастер, поэтому, будьте добры, отдайте приказ, чтобы я вам откуда-то принес воды.

Того, что он вообще со мной разговаривает, было мне пока достаточно. Я сделал еще шаг, потом еще один и добрался до окна. Выставил руку под дождь и сделал из ладони ковшик.

Капли сначала капризничали, потом подчинились мне и собрались в углублении ладони. Счастливый от того, что мне удалось их заманить, я втянул правую руку обратно внутрь комнаты, поднес ее к левой и быстро сполоснул руки, потирая их. Первая часть омовения была выполнена. А ведь если бы дождь внезапно кончился, мне пришлось бы опять спускаться вниз…

Кактусы! Кактусы в горшке! Я увидел, что горшок полон воды, которая даже переливается через край. Для кактуса-хозяина и для второго, подсаженного к нему, этот дождь был настоящим наводнением, которое напитает их влагой на много-много времени вперед. Вот бы и мне быть кактусом, свободным от обязанностей…

Теперь для продолжения ритуального омовения требовалось смачивание лба и ног. Но, поскольку голова моя и так была мокрой, налицо была проблема. Я вновь шагнул к инженеру.

– Господин инженер!

Он намеренно не отреагировал.

– У вас есть сухая тряпка?

Он взял кусок простыни, использовавшийся, видимо, чтобы завязывать в него узлом вещи, и кинул в мою сторону. Ловить на лету у меня не было сил. С трудом нагнувшись, я поднял простыню с пола и вытер ею мокрые волосы…

– …Аллах акбар! Аллах акбар! Аллах акбар!

…Я коснулся лбом пола. Как хотелось бы мне снять эту мокрую одежду и надеть вместо нее комплект сухого шерстяного белья…

«О Аллах! Помоги мне этой ночью хорошо выполнить мои обязанности. Ничего больше не прошу у Тебя. Только убереги Асадоллу и Мухаммада! Больше не буду Тебе ничем докучать!»

Я оторвал лоб от молитвенного коврика. Что еще нужно сделать до начала операции? Не вставая с пола, я подтянул свое тело к кровати и сел, опираясь о нее спиной, вытянул ноги. Для малейшего движения требовалось такое усилие, что я буквально задыхался. А инженер – я знал это, не глядя на него, – следил за мной орлиным взором. Но ничто для меня уже не было важно. До момента начала операции у меня была только одна задача: отдыхать; отдыхать; отдыхать; сберечь последние остающиеся у меня силы…

– Господин! Господин!

Кто-то встряхнул меня за плечо, и я открыл глаза. Силуэт наклонившегося ко мне инженера темнел перед моим затуманенным взором.

– Переоденьтесь, господин! Идите сюда, я помогу вам.

И опять мои веки склеились. Как приятен, как опьяняющ был этот темный мир, раскрывавшийся передо мной, внутри… Но нет, я должен сопротивляться сну!

– Я сам сниму одежду…

И я не давал своим векам закрыться… Вот белая рубашка с широким воротом и темные брюки; света было недостаточно, чтобы я точнее мог определить их цвет. Я расстегнул первую пуговицу своей мокрой гимнастерки, потом вторую… Значит, мозг мой еще работал. И при инженере мне вовсе не хотелось переодеваться…

– Инженер! Господин инженер!

Голос мой был очень слаб, но он услышал.

– Господин! Похоже, вам совсем плохо?

– Нет, я устал просто. Ничего. Только… Одна просьба к вам! Принесите мне снизу рацию и автомат!

– Значит, настолько больны? Хорошо, принесу. А ведь вы поломали весь мой распорядок жизни. Этих непрошеных гостей без разрешения привели сюда. Неправильно это…

Я кивнул, соглашаясь с ним, и он продолжал:

– Особенно, дорогой господин, эта ведьма – Гити! Я ее не выношу!

– Согласен, согласен. Но это позже…

Инженер еще помедлил, потом быстрым шагом двинулся к лестнице. Я подумал об остальных кошках… Где они? Только пушистая была здесь. Я снял гимнастерку, и мое тело охватила сильная дрожь. Медленно я облачился в рубаху инженера. Рукава были длиннее моего размера. И брюки тоже широки в поясе. Пришлось продевать в них мокрый военный ремень.

Военная промокшая одежда лежала на полу возле моих ног. Нужно было сделать усилие и повесить ее сушиться. Я одной рукой схватил этот мокрый ком, другой держался за спинку кровати и, напрягая все оставшиеся в моих мышцах силы, сделал шаг… И вдруг упал на кровать. Пружины ее закачались подо мной, потом остановились…

Я был в сомнении. Отдыхать, лежать на этой кровати я не имел права. Ведь старик справедливо говорил: я разрушил весь порядок его жизни, а теперь еще и займу его место отдыха. Но лишь несколько минут…

Я поднял ноги на кровать и теперь целиком лежал на ней. В ногах было сложено одеяло, я подтянул его, развернул и накрылся целиком… В сухой одежде, в мягкой, теплой постели, под крышей и в тишине, которая установилась на фронте на время долгого дождя… что мне еще было желать от жизни? Жаль, что придется покинуть эту постель, как только я услышу шаги инженера…

Чтобы лучше согреться, я повернулся на бок, свернулся в калачик…

«Э! Что там воткнулось мне в ребра? Шахматная фигурка, что же еще! Этот растяпа ничего тут не прибрал! Достать, что ли, ее? По ощущению, совсем маленькая… Пешка или слон? У слона верх был бы шире… Вряд ли это слон. Но какого цвета?»

Я чувствовал боком фигурку, но цвет ее определить, конечно, не мог…

«Раз так, доставай рукой! Я опять весь в поту… И дрожь снова началась. Белая или черная? Что там инженер говорил? Говорит, мы – всегда черные фигуры… Повернуться, еще повернуться… Черная пешка ворочается… Вот я все-таки достал ее рукой! Теперь смотреть или нет на ее цвет?»

Я становился суеверным…

«Если она окажется черной, тогда победит Машина Страшного суда, если белой – победим мы».

«Когда кончится дождь, начнется операция. Нужно что-то решать с моей болезнью. Сообщить о ней по рации. Амир! Единственный выход – Амиру заменить меня. Столько надежд на операцию, а в итоге – пшик? Начнется артиллерийская дуэль, Асадолла и Мухаммад будут под огнем в новом окопе, Амир будет наблюдателем, а я, выходит, в уголке, лежу себе в стороне…»

«Ты сам во всём виноват, безумец! Зачем ты собрал сюда всех этих людей? А ну как, вопреки всем расчетам, хороший артиллерийский снаряд ударит в стену и всех этих, что прячутся там, внизу, превратит в кровавый фарш? Не пожалеешь ли тогда, что не оставил их на прежних местах?»

«Сейчас, под этим дождем, что происходит с Машиной Страшного суда? Наверняка накрыли ее брезентом, чтобы не намокла… Это ведь, наверное, чувствительный аппарат. Может, по воле Аллаха, дождь повредит его, и завтра его отправят в тыл? Но толку всё равно не будет. Как говорит инженер, один уничтожите, они другой привезут. Точно как этот нефтекомбинат, долбят и долбят его, разрушают и никак не разрушат…»

«Сколько же вкалывал инженер на этом заводе! Сорок лет! Вдвое с лишним больше, чем я живу на свете! И к чему пришел в результате? Кошки и старое письмо. Несчастный, которого я добил своим вселением сюда. До меня Парвиз хоть его не трогал…»

«Парвиз! Как же я забыл? Теперь мы оба с ним в одном положении. Без сил лежим на койках. С такими ранами, как у него, выживают ли? Но, чего бы это ни стоило, сегодня ночью нужно решить судьбу электронного чудовища!»

«Сколько времени я зря потратил! Если бы в эти два дня я не отрывал бинокля от пальмовых рощ, возможно, уже и нужды не было бы для этой самоубийственной операции…»

«Так будешь ты смотреть пешку или нет? Мне кажется, она белая. А если нет? Мнительность инженера, похоже, заразила тебя. Ты надел его одежду и в его комнате лежишь на его кровати – значит, ты уже превратился в такого же, как он…»

«Как мне объяснить тем, кто внизу, что в определенное время им следует быть особенно осторожными? Священники, впрочем, ничего предпринимать не будут, они не активны, разве что обещали построить памятник погибшим, за упокой души помолятся…»

«А вот Гити как удержать? Дождь кончится, ее дурь взыграет, возьмет за руку дочь – и домой! Как удержишь? Попросить мать Джавада удержать ее?..»

«Сама мать Джавада не больно хороша… Всё выпрашивает у меня посмертное фото Джавада. На какое-то время забыла, потом опять почему-то вспомнила. Но как ей показать это фото? Взрывом ему оторвало обе руки выше локтей, а лицо превратилось в такую кровавую кашу, что и мать ни за что не опознала бы его. Нет, ни в коем случае не сделай этой глупости! Пусть в ее памяти Джавад останется веселым и здоровым. И всякий раз, как будет просить у меня фото, я буду отвечать ей, что запамятовал! И так ты много врешь, хоть соври для пользы дела!»

«Ну что ж, доставай пешку из-под одеяла! Ты загадал; проверь результат: черная или белая? Смена белья тебе не помогла. Опять всё тело мокрое от пота. Тогда был мокрый от дождя, теперь от собственной влаги. Но не думай ни о чем! Отдыхай! Достань пешку! Достаточно вытащить из-под одеяла сжимающую ее руку и разжать ее. Свет фонаря позволит отличить черное от белого. Решайся, наконец! Тащи ее на свет…»

Я открыл глаза. Мой кулак сжимал пешку. Следовало, наконец, победить колебания. И я их победил. Я начал один за другим разгибать пальцы. Чернота уже ясно была видна. И все-таки я еще не верил своим глазам, которые с напряжением держал открытыми. Я так развернул руку, чтобы свет фонаря лучше падал на пешку. Черная, и точка! Несчастный солдатик, полностью зависящий от движений моей руки.

«Чем ты отличаешься от этой пешки? Вот чем, конкретно? Тебя, как и ее, поставили на определенную игровую доску. И Машина Страшного суда уже готова вас проглотить. Вы как крохотные мухи, которые при малейшем шевелении станут ее добычей! Кстати, зачем ты и твои друзья так стремитесь навстречу этой опасности? Разве не сказано в указе военного штаба, что после каждого выстрела следует передислоцироваться? Почему вы не выполняете этот приказ?..»

Я всё еще держал перед глазами пешку, которая иногда вдруг становилась невидимой. Наконец, я медленно разжал пальцы, выронив ее, а потом сжал кулак…

– …Господин! Господин, проснитесь!

Голос шел откуда-то из глубин моего мозга. Знакомый голос!

– Проснитесь, господин! Там человек вас по рации вызывает.

Я с трудом открыл глаза. Всё мое тело сотрясала дрожь. Я по-прежнему лежал на кровати инженера.

– Ого! Как вас лихорадит! Не хотел вас будить, но этот ваш товарищ уже полчаса вас вызывает. Поверите ли, я от верещания этого аппарата уже с ума схожу!

Он протягивал мне трубку рации. Я с трудом вытащил руку из-под одеяла и взял трубку. А сил пошевелить языком почти не было.

– Эхсан… Эхсан, Эхсан!

Я рта закрыть не успел, как услышал ответ:

– Муса! Эхсан говорит! Ты где вообще? Слушай внимательно. Еще ровно полфута. Понял меня?

Меня словно током ударило. Я, наконец, по-настоящему очнулся. Дождя на улице не было слышно. «Пол фута» означало: через полчаса начнется операция.

– Вас понял! Но где Амир?

– Господин Гасем сказал: еще полфута. На этом конец связи. Всё, конец!

Иными словами: радиомолчание до начала боя. Но я был болен! И я должен был доложить об этом Гасему.

– Эхсан, Эхсан, я Муса, прием!

Инженер стоял рядом, весь внимание.

– Эхсан, Эхсан, я Муса, прием! Эхсан, Эхсан, я Муса, прием!

Я чуть промедлил, и Мухаммад уже успел отключить рацию. Теперь самой опасной вещью, которая могла насторожить противника, были бы дополнительные переговоры по рации, однако я буду вынужден нарушить эту предосторожность. Нужно было как-то использовать эти полчаса, другого выхода я не видел.

– Очень плохо вам, гляжу. Вы во сне всё время бредили.

Я опустил трубку и повернулся к окошку.

– Дождь! Когда он кончился?

– Минут 10–15 назад. А что?

– Время! Времени сколько?

Часы Асадоллы были у меня на руке. В свете фонаря я с трудом различил стрелки. Было три часа сорок две минуты ночи. Если прибавить полчаса, получится 4 часа 12 минут.

Я медленно сел и опустил ноги на пол. От прикосновения босых ног к холодному полу мурашки пошли по телу…

«Нет, на то, чтобы встать, у меня нет сил. Нужно что-то придумать. Во-первых, как быть с людьми там, внизу? Когда начнется бой, они могут не понять новой ситуации. Могут даже захотеть выйти из здания. Кстати, где отец Джавада?

– Отец Джавада! Он вернулся?

– Нет, не приходил. Я вашу одежду повесил сушиться.

Одежда моя висела на проволоке. Главная трудность оставалась нерешенной. Секунды уходили, а моя болезнь… Главное мое орудие боя, глаза, видели темно и неустойчиво. Может быть, я каким-то неимоверным усилием преодолею слабость, но зрение я себе восстановить не смогу. Если бы вернулся отец Джавада, я попросил бы его взять бинокль и сообщать мне о выстрелах. Но его отсутствие перечеркивало этот план. Или он все-таки вернется? А если нет?

«Молодой священник! Здесь не будет риска!»

– Господин инженер! Сделайте мне одолжение!

– Какое именно?

– Там внизу два священника, молодого позовите сюда! Его зовут Ованес.

Инженер переминался.

– Что с вами?

– Да так, господин! Но я ведь тоже имею право отдохнуть. Со вчерашнего дня и до сих пор я глаз не сомкнул.

– Согласен. Я через несколько минут пойду наверх. Потом спокойно отдыхайте. И его, не будь я болен, я бы сам привел…

Инженер кивнул и ушел. Я воспользовался паузой и снова лег. Единственный выход был найден. Вместо Амира я попрошу священника стать моими глазами. Если только ребята снова не выйдут на связь и я не добьюсь присылки Амира. Будет лучше, если Амир приедет сюда…

Послышались шаги двоих. Слава Аллаху, слух мой работал нормально. Но как мне снять этот жар? Опять нужно садиться… На этот раз я завернулся в одеяло.

Вошли инженер впереди и за ним священник. И в качестве третьего гостя появилась пушистая кошка и юркнула под кровать.

– Пожалуйста! Вот начальник!

Так меня назвал инженер и отступил.

– Вас не разбудили? – спросил я.

– Нет, я не спал. К вашим услугам. У вас какое-то дело?

Передо мной была высочайшая вершина, которую следовало покорить. А именно: попросить священника помочь ополченцу в боевых действиях.

Инженер сунул руку под кровать и, вытащив оттуда пушистую кошку, взял ее на руки. Вот жизнь спокойная у человека! Обо всех забыл и занимается лишь кошкой. Я знал, чего он ждет: только того, чтобы закончились эти разговоры и я ушел бы наверх.

Молчание затягивалось. Мне следовало решаться…

– Господин священник! Вы знаете, почему вчера вечером я вас привел сюда из церкви?

– Есть определенные догадки.

– Например, какие догадки? Не волнуйтесь! Скажите мне откровенно.

– Предположение такое, что этой ночью у вас и ваших друзей произойдут какие-то важные события. Что именно произойдет, я не знаю. Но поэтому вы нас сюда привели, так как вам нежелательно присутствие посторонних людей в городе.

Ни времени, ни энергии для долгого разговора у меня не было…

– В принципе, какие бы ни были причины, но я жду от вас сотрудничества.

– Сотрудничества? А в каком деле?

– Послушайте внимательно. Вы пробыли в городе два дня и утром уедете. За эти дни сколько взрывов вы слышали?

– Я не считал их; но тот снаряд, который попал в церковь, мы, конечно, не забудем. Я доведу эту информацию до сведения нашего центрального церковного управления, и, возможно, официальное письмо будет отправлено в Красный Крест.

Я постарался улыбнуться не злорадно, а по-доброму.

– И что сделает Красный Крест?

– Этого я не знаю. Но я исполню свой долг.

Я пальцем поманил его к себе, делая знак нагнуться, и вот уже наши лица сблизились.

– Кажется, вам очень плохо. Вам нужно лежать!

– Да! Мне очень плохо. Но я должен вам что-то сказать. У меня этой ночью очень важное задание. Очень важное. На той стороне есть военная установка, которая не позволяет нам уничтожить те пушки и минометы, которые и убивают жителей города. Сегодня ночью группа наших ребят решила вывести из строя эту установку. Однако… Возникла трудность, которую можно разрешить только с вашей помощью.

– Именно с моей? А какая трудность?

– Мое состояние вы видите. Сегодня я должен работать в качестве наблюдателя. Но из-за этой внезапной болезни всё рушится. Поэтому мне нужен помощник. Человек, который просто будет внимательно смотреть и сообщать мне о выстрелах врага.

Он всё понял хорошо. Медленно отодвинулся от меня и задумался.

– Уж не шутите ли вы? Я ничего не знаю о военном деле, я приехал, только чтобы забрать церковные вещи.

– Нет, я совершенно серьезно. Мы вместе поднимемся на крышу, и от вас многого не потребуется. Только сообщать мне время и место выстрела врага с той стороны реки.

Он оглянулся на инженера, словно ожидая от него помощи. Но инженер выбрал лучшую для себя тактику: продолжать играть с кошкой.

– Вроде бы проблем нет, но я ведь священник. Как вы можете ожидать от священника прямого участия в боевых действиях? Это невозможно!

Я завернулся в одеяло и всё равно дрожал. Но хуже было то, что мою просьбу он отверг. Священник, со всех точек зрения, был мне ближе, чем инженер. Мы оба верили в Бога и в спасение человека. И вот в решающий миг он отступил. Значит, всё между нами было кончено. Я должен был сказать свое слово.

«Послушай меня! Я не хотел в этот последний вечер обидеть кого-либо. Но этой самой ночью, этой дождливой ночью, есть дети, чья мать сегодня не вернулась домой. Я уж не знаю, какую лживую историю рассказал им отец. Не знаю я, сколько их, этих детей, которые заснули сегодня, поверив его лжи. Мать этих детей сегодня утром была еще жива, как я и ты! Но один из этих снарядов, который разрушил и твою церковь и о котором ты хочешь куда-то писать и жаловаться, – такой же снаряд попал в торговые ряды зеленщиков. И знаешь, где она теперь? Теперь она в холодильнике бывшего завода мороженого, превращенного в морг, лежит и замерзает».

Однако ничего этого я не сказал. Вместо этого меня одолел жестокий кашель. Но злость на моем лице сделала свое дело. Ованес, растерянный, поднес руку к своему воротнику. И достал золотой нагрудный крест.

– Я клялся этим святым крестом, что буду служить только миру.

– Мне тебе больше сказать нечего. Можешь идти.

Ованес встал и пошел к лестнице, но вскоре обернулся.

– Я могу сделать для вас одну вещь. Я до утра буду молиться за вас и за ваших друзей.

– Молись, но знаешь, каково мое мнение о таких молитвах? Это как здоровый мужчина, который может работать, а вместо этого просит милостыню. Только не забудь одно, когда приедешь в Исфахан, хорошо?

– Что именно?

– Я уже говорил раньше: монумент в память о массовом убийстве жителей этого города. Сможете поставить такой?

Мой жар был так силен, что я, быть может, наполовину бредил. Священник ушел вниз, а инженер всё гладил кошку.

Я поднял левую руку с часами Асадоллы: четыре часа и одна минута. Осталось 11 минут до начала боя. Наверняка после конца дождя враг расчехлил Машину Страшного суда, и через 11 минут ее чувствительные датчики заработают.

Слабость моя стала совершенно непреодолимой. Рядом с кроватью валялась пешка, и я поставил на нее ногу. И моя нога качалась вправо и влево на этой круглой фигурке, как на качелях.

«Ты должен признать свое поражение. Другого выхода у тебя нет. Смешнее и придумать нельзя: просишь христианского священника принять участие в войне! Ты проиграл, парень! Признай это! Признай, что проиграл!»

«Но ты болен. У тебя жар, который валит с ног. Никто тебя, такого, не сочтет виноватым. Достаточно лишь как-то сообщить по рации Гасему… Но нет! Это увертка! Если ты не хочешь, чтобы на тебя указали как на причину отмены операции, повесь это на шею отца Джавада! Все его любят. Скажи: он ушел без разрешения и не вернулся. Если начнется операция и провалится, возможно, его сочтут виновным. Вот хорошая отговорка! А ты сохранишь свою репутацию…»

Инженер тронул меня за плечо.

– Что с вами? Оцепенели, господин! Прилягте!

И тут как искра! «А почему бы и нет?»

– Куда вы дели мой бинокль?

– Он в том же месте наверху. Хотите, чтобы я его принес?

Я попытался встать. Одеяло не снимал с себя.

– Можете мне дать какие-то ботинки?

Он принес пару облезлых коричневых туфель без шнурков и со смятыми задниками. Поставил их к моим ногам.

– Куда-то пойдете?

– Я должен идти наверх, но сделайте одну вещь!

– Я хочу лечь.

– Я знаю; но это последняя просьба.

– Хорошо, что?

– Я не могу снизу принести каску. Сейчас пойду наверх. А вы сделайте одолжение! Принесите мне наверх каску и рацию. Автомат я сам донесу.

И я сунул правую ногу в ботинок. Прикосновение жесткой кожи ботинка царапнуло голую ногу. Потом вторая нога… Волоча ноги по полу, я пошел к лестнице. Поскольку нагибаться я не мог, то присел и так взял автомат.

– Идите же!

– Если я это принесу, других приказаний не будет?

Я не ответил. Нельзя было раскрывать ему мой план.

– Когда спуститесь, скажите матери Джавада, что ребята по рации сообщили: Хаджи у них. Сказал, мол, вернется утром. Скажите ей, пусть молится за нас.

– А откуда вы взяли, что муж этой женщины у ваших друзей? Вы предлагаете мне соврать?

– Только не надо, как этот ваш друг, изображать из себя претендента на рай! Наверняка в такой дождь он где-то нашел укрытие. Мы только не знаем, где именно. А я вас жду наверху.

И я опять двинулся к лестнице. Четыре этажа, восемь лестничных пролетов в недостроенном здании! Я чувствовал себя скалолазом, готовящимся покорить абсолютно отвесную скалу. Одеяло я сбросил и надел ремень автомата на шею, потом присел и, подобрав одеяло, опять завернулся в него. Меня так тряс озноб, что зубы громко стучали. Но я призвал Аллаха на помощь и полез вверх: одна ступенька за другой… Следил, чтобы одеяло не упало. И вот я уже добрался до следующего пролета…

– Господин! Не запачкайте мое одеяло!

Он сказал это и двинулся в противоположном от меня направлении – вниз. Не ведая о той ловушке, которая вскоре его ждала.