Всё мое тело начала охватывать дрожь…
– …Не знаю, дорогой мой. Сказал только: «Я за бензином». Сейчас вот, говоря с тобой, волноваться начала…
– Не волнуйтесь, матушка! Дождь кончится – вернется, обязательно. Беспокоиться нет причин!
…Я уставился на костер. Куски разломанных окон и дверей потрескивали в пламени, распространявшем, помимо дыма, едкий запах горящей краски. От него, как от какого-нибудь отравляющего химического вещества, отчаянно щипало в носу и в глотке…
Я не долен был показывать, что нервничаю… Одеял хватило всем, кроме меня. Все дружно сидели кружком вокруг костра: двое неудачливых священников; девочка с женщиной, силой оружия угнанные из дома; мать Джавада; и я… Только инженер, надувшись, словно рассерженный ребенок, удалился в свой личный номер люкс.
«Сколько ты всего наворотил! Для того чтобы просто покормить людей ужином, ты согнал их всех под одну крышу этого нежилого здания… И что? А если какой-нибудь зловредный снаряд решит ударить в боковую стенку и угодит прямиком в этот самый костер… Костей ведь не соберешь!..»
«Может быть, завтра все увидят эту сцену, и тебя сочтут виновным!»
«Может быть… Может быть, и Иуда хотел лишь добыть пропитание для Иисуса и остальных учеников. Но ему не повезло с тем, что случилось после того ужина. И с тех пор и до Дня Страшного суда на этом несчастном будет оставаться клеймо предателя… Предатель! Предатель! Предатель!»
Пушистая кошка словно бы вновь сошла с ума от запаха новых жареных кур. Она крутилась вокруг костра, ластилась ко всем и так мурлыкала, что хоть уши затыкай… А может быть, она просто обсушивалась, как и все мы?
«Не нужно было отцу Джавада оставлять здесь старушку одну. Неужели он отправился к минометчикам? Но тогда они бы его не искали по рации. Впрочем, может быть, с тех пор он как раз добрался до них. Если это так, почему не выходит на связь? Нет, наверняка он на кухню двинулся, это скорее всего!»
Кухня, кстати, была ближе к этому зданию, чем другие знакомые ему объекты…
От моей мокрой одежды валил пар. Священники, едва попав в здание, тут же переоделись под лестницей, достав откуда-то сухие, но точно такие же черные одеяния. Интересно: ведь так можно много лет носить с виду одну и ту же, а на самом деле – разную одежду…
Гити сидела спокойно и своей татуированной рукой отправляла небольшие кусочки хлеба и курицы в рот дочери. Они обе укрылись одним одеялом. У священников на каждого оказалось по отдельному солдатскому одеялу. Мать Джавада, на лице которой всё яснее обозначалось волнение, смотрела на меня с ожиданием: не успокою ли я ее чем-нибудь. А я всё больше чувствовал себя физически разбитым…
Несколько раз я пытался вытянуть из-под себя правую ногу, но тело мое настолько продрогло и закоченело, что его члены почти не гнулись, а вес тела словно увеличился в несколько раз. Как там отец Джавада под дождем?
«Куда тебя понесло? Оставался бы здесь…»
Я вообще-то очень надеялся, что во время операции старик сможет присмотреть за всеми этими ненадежными людьми, которых я здесь собрал. Наверное, он к тому времени как раз появится…
Я намеревался немного обсохнуть и потом прочитать послеполуденный и вечерний намаз. Уже у Гити я вспоминал о молитве, но не по сердцу мне было читать намаз в том месте с его репутацией, к тому же, быть может, в последний раз в своей жизни…
В здании не было стекол, и бульканье и журчание воды слышалось со всех сторон. Кажется, не было и водосточных труб, и вода по швам между кирпичами затекала внутрь очень быстро… О том, что произойдет в случае затяжного дождя, и гадать не приходилось. Вода будет скапливаться, особенно здесь, на первом этаже этого не подведенного под крышу здания, да и на всех этажах, которые, кстати, вообще могут рухнуть…
Сидя там, где сидел, я с трудом дотянулся и подтащил еще один выломанный откуда-то брус, кинул его в костер. Брус этот был окрашен зеленой краской. Что это было – часть двери, окна? Сколько раз до войны хозяева открывали-закрывали эту дверь или окно, а вот теперь деревяшка – в костре. Ее зеленая краска вздулась пузырями, потом превратилась в перелив разных цветов, наконец, вся она окрасилась коричневым и потом вспыхнула…
Меня опять пробрала дрожь, и снова – тяжесть во всем теле. Я стал наблюдать за тем, как ест девочка. Почему-то она едва-едва открывала ротик, как будто зубоврачебные брекеты, что ли, стояли на зубах. И с трудом глотала самые маленькие кусочки, а Гити что-то негромко бормотала – неужто уговаривала ее поесть?
Священники ели мало, а я вообще – почти ничего. Аппетита не было. Матушка Джавада чуть ли не силой впихивала в меня еду, но кроме пары кусков хлеба я так ничего и не съел. Во рту было горько-горько. И всё время этот озноб, озноб…
– Простите, пожалуйста! Где мы можем отдохнуть?
Я очнулся. Передо мной стоял Ованес. Если бы такой вопрос задал кто-то из ребят, я ответил бы: отдыхай там, куда зад твой упал!
…Но что ответить ему? Во время обстрела самым безопасным будет место под лестницей, но там уже обосновались мать Джавада и Гити с дочкой. Абу матушки Джавада они использовали вместо занавески, деликатно отгородив себе пространство.
Какое еще место я мог предложить священникам? Я огляделся. Возле дверей? Нет; это как раз самое худшее, что может быть. Ага, вот! Самая дальняя от дверей стена, смежная с домами боковой улицы. Еще раз я огляделся. Да, лучше места, пожалуй, не найдешь.
– Вот тот угол видите? Берите ваши сумки и с одеялами идите туда, устраивайтесь.
– А вы где этой ночью будете спать?
– Может быть, на кладбище! – отрезал я.
Возможно, Ованес подумал, что я шучу, но мне было не до шуток. Хотя бы из-за того, что меня очень сильно знобило… И священник вернулся к своему старшему товарищу. А мои глаза вновь сами собой закрылись от усталости. Впрочем, усталость ли это?
– …Матушка Джавада! Я пойду наверх, у меня есть работа. А вы сами устройте место ночлега для себя и для… – я был начеку и ни за что больше бы не назвал Гити «ханум». – Для себя и для этой женщины с дочерью. Отдохните; и будем надеяться на милость Аллаха…
Но матушка Джавада была сама не своя, так беспокоилась о муже:
– …Он ведь старик уже! На этом холоде наверняка ревматизм его обострится. Может быть, поискать его где-то на улицах? Я боюсь, что и от обстрела он там может пострадать…
Я должен был успокоить ее, хотя бы во имя памяти Джавада.
– Не тревожьтесь! Сейчас обстрела не будет. На таком дожде снаряды из стволов не вылезают – промокнуть боятся!
А про себя я добавил:
«Если только мы сами вот-вот не начнем операцию!»
– И не поел ты ничего! Хоть кусочек съешь!
Кошка меж тем разыгралась с куриной косточкой. Даже странно было: с таким тяжелым пузом, и так ловко прыгает!
– Клянусь, матушка, не идет в горло еда! Потом вниз спущусь, съем это.
И я отвернулся от того куска, который она мне протягивала. Странное чувство владело мною, даже подташнивало от вида застывшего в котле жира. И в то же время я чувствовал ужасную слабость; но мне не казалось, что она – от голода…
Я медленно встал. Сидеть дольше было нельзя. Нужно побыстрее совершить омовение и читать намаз. Ноги мои затекли. Священники уже расстелили одеяла и, улегшись на них, шептались о чем-то. Было ясно, что они считают ситуацию совершенно непонятной – но и я не имел права ничего им объяснять.
Я даже ног не мог поднимать – волочил их. Устал, вот и всё. Дошел до двери на улицу. Гром и молния кончились, но проливной дождь так бушевал, словно Всевышний решил те осадки, которые Он задерживал много месяцев, излить за один раз!
И тут я вспомнил о фургоне. Его даже и не видно было: какое-то сгущение тьмы вдалеке. Но могучие струи дождя, ударяясь о фургон, издавали заунывный монотонный звук. Слава Аллаху! – подумал я. Ведь я чуть не забыл о каске там, на приборном щитке. А после начала операции она мне обязательно понадобится! И хорошо, что я ее не перевернул, иначе сейчас она была бы полна воды.
«Но как добежать до фургона?»
Мысль о том, что, чуть просохнув возле костра, я опять промокну, заставила меня содрогнуться. Я с тоской оглянулся назад, на костер и одеяла… Если накрыться одеялом, промокну меньше, но тогда одно одеяло будет списано со счетов, по крайней мере, до тех пор, пока не высохнет…
Шнурки моих ботинок были развязаны. Я отбросил сомнения и сломя голову кинулся на улицу, изо всех сил, как мог быстрее, побежал к фургону. Опять шлепающий звук ног по лужам, и мокрые брюки, и град капель в лицо. Не обращать внимания! Каска мне была нужна в любом случае…
Приближаясь к фургону, я старался, несмотря на дождевые струи, не закрывать глаза, чтобы поскорее увидеть каску. Но никакого пятна на ожидаемом месте не было! И вот я уже в двух шагах от фургона и понимаю, что зрение меня не подводит: ее там действительно нет!
«Неужели забрал отец Джавада?»
Но отец Джавада касок отродясь не носил!
Я рванул ручку дверцы со стороны пассажира. Дверь не открылась – что меня не удивило. Влез в окно на полкорпуса, и вот она: как черепаха, чей панцирь показался из-под воды, каска выступает из лужи воды на полу кабины.
Струи дождя хлестали ту часть моего тела, что не влезла в кабину. Схватить каску! Я сунул руку в воду, чтобы ухватить ее ребро, и пальцы мои ощутили кожу внутри каски; при этом у меня возникло такое чувство, будто я касаюсь человеческой кожи – но распухшей и липкой…
Теперь назад. Вновь шлепающий звук ботинок по лужам перекрывал все другие звуки. И, весь мокрый, я ввалился в здание.
«И что мне теперь делать?»
Движимый инстинктом, я направился к пышущему жаром костру. Сел по-турецки перед ним и внутреннюю сторону каски повернул к огню. Дождь кончится, начнется бой, и она мне станет нужна.
«Так зачем же я выходил наружу? Чтобы совершить омовение!»
На улице, однако, увидев фургон, я забыл обо всём прочем. Как переживал бы сейчас Парвиз за это свое сокровище! Если бы он был здесь, он ни за что не оставил бы фургон вот так, под дождем… Помимо прочего, вся маскировка – то есть обмазка глиной – была смыта напрочь. Парвиз бы вначале машине нашел место под крышей, потом уже – себе. Но теперь состояние фургона и его хозяина было одинаковым: посечены осколками и едва живы. А что там с моим мотоциклом? Наверняка Амир поставил его под крышу в береговом отряде. Но я совсем задержался с намазом…
– Матушка, я иду наверх!
– Подожди, дорогой; у меня дело к тебе.
Она попыталась встать, чтобы подойти ко мне; для этого ей приходилось опираться руками о пол. Я сделал ей знак не вставать и поспешил к ней…
– …Дорогой мой! Ты мне слово давал! Забыл?
В голове моей было пусто. Я зря напрягал извилины. И все-таки не хотел ей отвечать, что забыл.
– Забыл, вижу!
Я деланно улыбнулся, а она совсем опечалилась:
– Очень плохо тебе, дорогой, а?
И приложила ладонь к моему лбу.
– Да ты горишь весь! У тебя температура! Тебе лечь надо срочно!
– Ничего, матушка! – Ненатуральная улыбка всё еще держалась на моем лице. – Ничего. Но какое у тебя дело, скажи!
– Да слово-то твое! Ты давал слово найти мне фотографию Джавада. А? Забыл?
– Найду, найду, мамаша! Обязательно найду; но не сейчас же! Под дождем не будешь ведь ходить!
И я потащился к лестнице. Подойдя к ней, растерялся. Она была так крута, что выше третьей или даже второй ступеньки мне, пожалуй, и не влезть было. Шлепнусь и разобьюсь; а ведь надо было как-то доползти до комнаты инженера…
– Эта вон тебя вызывает! – крикнула вдруг Гити и указала на рацию.
От рации меня отделяло как минимум десять шагов. Я начал двигаться, и как же мучителен был каждый из этих шагов! Но нужно было дойти. А почему, интересно, я не слышал позывных?
– Иду… – и я опять тащил свои ботинки по полу…
А вот и позывные раздались:
– Муса, Муса, я Эхсан, прием! Муса, Муса, я Эхсан, прием!
Все смотрели на меня и на трубку рации. Священники напряженно привстали. Я держал трубку обеими руками. Может, сообщат, что отец Джавада у них?
– Эхсан, я Муса, слушаю!
– Муса-джан! Господин Гасем сказал: после плавания обсушись! Как понял? Прием.
– Понял вас!
– Тогда конец связи.
Это был голос Асадоллы, напомнивший мне о его последней шутке: как он будет взрывать мост Сират неразорвавшимися снарядами, найденными на том свете. И я положил трубку и оставил рацию там же, возле костра. В том же плачевном виде вновь потащился к лестнице… Не сразу заметил, как кто-то подошел ко мне: это был Ованес.
– Брат! Если тебе нужна помощь, скажи, я готов!
– Нет, помощи от вас не нужно, – ответил я. – Идите в свой угол и до утра никуда оттуда не двигайтесь!
– А почему помощь от нас не примете?
– Потому что…
«Что ему сказать?»
Я ткнул пальцем куда-то в потолок.
– Потому что я иду наверх сражаться! Понятно?
Он в изумлении отступил на шаг. А я изо всех сил ухватился за перекладину деревянной лестницы на уровне груди. И добавил:
– Идите, отдыхайте!
И я поднял ногу и встал на первую ступеньку. Потом на вторую, вцепился в следующую… От того, что мне передали по рации, у меня исчезли всякие сомнения в том, будет или не будет отменена сегодня операция. Сообщение было кратким: «После плавания обсушись!»
Оно означало: после дождя – начало операции.