Девочка прильнула к матери, спрятав голову у нее на груди, а инженер смотрел на меня во все глаза, ожидая моей реакции.

Ситуация была и правда удивительная! Десятки раз вечерами я проезжал и проходил по этим темным безлюдным улицам, и ни разу даже мысли не возникло о джиннах и духах. У меня было такое чувство, словно клеточки моего мозга одна за другой выходят из строя.

Не ошибаюсь ли я? Не может ли быть так, что поведение троих людей со странностями повлияло и на меня? Кстати, не троих; здесь четыре существа были заодно: пушистая кошка тоже навострила уши в ту же сторону! И что же теперь предпринять?

– Эхсан, Эхсан, я Муса, прием!

Но Мухаммад на мои позывные не обращал внимания, он просто давал мне слушать стихи, выпеваемые Джафаром:

Другого варианта не было. Следовало двигаться всей нашей группой.

– Идите за мной, в затылок! Этот фонарь тоже погасить!

Я направил вперед ствол автомата и придвинул палец к спусковому крючку. И в первый раз Гити подчинилась мне без ворчания: подняла девочку с земли и, обняв ее, прошла несколько шагов. Я занял место во главе колонны. Инженер потушил фонарь и поставил его в миску.

– Двигаемся вдоль стены! – скомандовал я.

– Это что, правда джинны? – спросила женщина, и я подумал, что впервые слышу, как она говорит со мной спокойно и без брани.

– Коне-ечно, – с усмешкой ответил инженер. – Это свадьба джиннов. А вы идете в качестве почетных свидетелей.

– …А ты-то заткнись, обезьяна!..

Мы шли вперед, приближаясь к площади с башенными часами. И музыка, и голоса слышались всё яснее.

То, что слышалось, напоминало музыкальные аккорды, звучащие в размеренном, даже замедленном темпе. Сначала музыка, потом хор повторял ту же мелодию на непонятном языке, потом опять музыка. И, как я ни напрягался, слов не мог разобрать. Язык был ни на что не похож.

Несмотря на пронизывающий ветер, из-за тяжелого груза спина моя была мокра от пота. Движение вдоль стены усугубляло наши трудности, и инженер с миской в руках несколько раз споткнулся и едва не упал, точно ноги его заплетались. Женщина и девочка, поддерживая друг друга, двигались увереннее. Я же настраивал себя на вооруженное столкновение. Чем было то, к чему мы приближались, я не представлял, но знал, что время уходит… Однако обязательно нужно было установить происхождение этих звуков.

– Муса, Муса, я Эхсан!

Я слышал позывные, но обе мои руки были заняты автоматом.

– Муса, Муса, я Эхсан, прием!

Люди за моей спиной остановились. Я опустил ствол автомата к земле и перед тем, как ответить по рации, убавил ее звук до минимума.

– Муса, Муса, я Эхсан, прием!

– Эхсан-джан, Муса слушает!

– Почему не отвечаете? Господин Гасем спрашивает, какая у тебя обстановка. Ты в готовности? Какое состояние у матери Джавада?

Ребята всё еще полагали, что я сейчас нахожусь на крыше семиэтажки. И как же мне им отвечать?

– Слушай меня, Эхсан-джан! Ты только и исключительно будь на связи и ожидай сообщений от меня. Как понял, прием?

– Понял тебя, Муса-джан.

После этого я закрутил провод трубки вокруг шеи, так что сама трубка оказалась возле моего подбородка – на случай необходимости срочной связи. Потом вновь нацелил автомат вперед и двинулся во главе цепочки.

В клубах носимой ветром пыли впереди хорошо была видна белая башня с часами. Музыка доносилась откуда-то слева от нее, и голоса поющих призраков неслись оттуда же!

Я подозвал к себе инженера, и он теперь шел рядом со мной.

– Снимите, пожалуйста, тот фонарь с моей рации!

Он это сделал. Бряканье фонаря о рацию показалось мне неожиданным и почему-то смутило меня. Инженер этот второй фонарь положил рядом с первым в миску.

– Что это за язык? – спросил я его.

– Не знаю, господин! Это не английский и не французский.

Я был уверен, что это и не арабский. И неужели враг мог вот так нагло создавать подобный шум в центре города?

«Джинны? Вот уж правда, только их не хватало!»

Мы уже были у перекрестка. Жестом руки я приказал всем остановиться, а сам медленно пошел вперед. Следовало осмотреть все три отходящие от перекрестка улицы…

Мелодия между тем слышалась совершенно отчетливо, как и пение хора. Исполнялся какой-то гимн. Мы стояли на перекрестке, возле одной из стен. Я осторожно выглянул за угол… В окне церкви был виден мерцающий свет, и оттуда же неслась музыка.

«Священники? Но ведь они давно уехали!»

Я пригнулся и как можно незаметнее перебежал улицу и приник к стене церковного здания. Пульс мой неимоверно ускорился. Нужно было подойти к освещенному окошку. Я так вспотел, что автомат скользил в моих руках, к этим мокрым от пота поверхностям прилипала пыль…

«Не забился ли пылью ствол – стреляет ли еще оружие? А что с патронами?»

Я уже был под окном. Выпрямился, но небольшое разбитое окошко церковного нефа всё равно было выше моей головы, заглянуть в него я не мог. В мерцающем свете, льющемся из этого окна, была хорошо видна вздымаемая ветром пыль и песок. Теперь до слуха доносился лишь печальный голос поющего мужчины, причем я по-прежнему не понимал ни слова. Затем вновь зазвучали музыкальные аккорды.

И вдруг на мгновение всю улицу озарил очень яркий свет. Загорелась еще одна лавка? Нет. Но откуда этот свет? Он был так силен, что легко пронзил клубы пыли и осветил всё вокруг…

Поскольку окно было выше моей головы, то единственным способом узнать, что происходит в церкви, было – войти в нее, распахнув двери.

«Неужели это вражеские агенты? Но зачем тогда им выдавать себя светом и этим шумом? Джинны? Выкинь из головы ерунду! Джинны не столь глупы, чтобы остаться в этом городе под обстрелами! Нет, единственный способ узнать о происходящем – это войти в церковь!»

И я вновь, пригнувшись, пошел вдоль стены. Мне придется вернуться к перекрестку и затем войти в ворота в церковной ограде.

Там, где я был совсем недавно, я вдруг заметил что-то черное: кто-то прятался. Я навел на эту цель автомат… Это был инженер. Жестом я призвал его к молчанию. Он присел. Позади него я различил силуэты женщины и девочки. Удивительно, но сейчас, когда мы подошли вплотную к пугавшим ее звукам, девочка не плакала.

Я кинулся к воротам в церковной стене. Придется лезть через верх – а что делать с рацией? С этой тяжестью я застряну, но и снять ее я не мог – а вдруг с ребятами нужно будет связаться?

Однако ворота оказались полуоткрытыми, и я облегченно вздохнул. Но нельзя было и расслабляться. Я в последний раз оглянулся на инженера, и позади него увидел в руках у Гити ее железный штырь…

Опять пот тек по моим щекам… Тыльной стороной ладони я вытер мокрый лоб – нужно было, наконец, войти в церковь, пока они заняты пением. И опять всё лицо мокрое – всё-таки это дождь пошел! Ураганный ветер нес теперь не только пыль и песок, но и капли начинающегося дождя. А если дождь зарядит сильно?

…Вдруг еще одна яркая вспышка света! Теперь я понял: это была молния. Носком ботинка я надавил на створку украшенных крестами ворот, и они, несмотря на свой большой вес, легко открылись. Половинки их разошлись. Я оказался в темном, со всех сторон огороженном церковном дворе. Еще одна, какая-то словно бы древняя – из глубокой древности – вспышка огня молнии! Интересно, подумал я, почему не слышно грома?.. Однако, если я так хорошо всё видел при этих всполохах, то ведь и меня видели из церкви!

Еще несколько капель то ли пота, то ли дождя. Церковный неф с крестом наверху превратился во что-то необычайное. Из держателей для светильников без стекол струился тот самый мерцающий свет, который я видел снаружи.

Нужно было заканчивать. Я вытер потные ладони о гимнастерку.

«Ты готов? Во имя Аллаха!»

И я кинулся вперед. От воя ветра и грома музыки уши уже не действовали, и полагаться можно было только на зрение. Но внезапные вспышки молний, хотя и ясно освещали всё вокруг, погасая, наоборот, на несколько секунд погружали всё в полный мрак, в котором я был не способен двигаться.

Вот массивная дверь в молельный зал. Она закрыта на защелку. Нет! Правой рукой следует держать автомат, но левой я осторожно повернул ручку… Осторожно, медленно начал приоткрывать дверь… С каждым миллиметром, на который открывалась дверь, усиливался свет изнутри…

Первым я увидел того, кто сидел за пианолой или, может быть, органом, потом – хотя свет свечи меня на миг ослепил – я увидел другого, который пел вместе с первым. Это были они! В тех же длинных священнических одеяниях – Ованес и тот второй, чье имя мне не вспомнилось.

Они так увлеклись пением, что вовсе не заметили моего появления. Но ведь они же уезжали! Почему тогда вернулись? Той армейской машины с непрерывно курящим водителем не было ведь во дворе! Где же в результате их вещи?

Парвиз! Если бы здесь был Парвиз, он обязательно бы сказал: «Разве я не говорил, что они – шпионы? Священническая одежда – обман!»

Но пора было заканчивать представление. Я был так напуган, такой обильный пот с меня лил, а эти двое просто веселятся? Как это понять?

– Хватит, наконец! – крикнул я, и мой вопль заставил их оцепенеть.

Последний аккорд, взятый Ованесом, еще звучал эхом в молитвенном зале…

– Вы оба, вы понимаете, что вы тут творите? Посреди несчастья – праздновать?!

Ованес встал из-за органа, но пожилой священник лишь опустил голову, не двинувшись с места.

– Здравствуйте, господин! Это вы? Вы нас напугали!

– В гробу я видал ваш испуг! Разве вы не уехали? Еще чуть-чуть, и прямо в городе волынку свою заведете!

Ованес, раскрыв руки, как для объятия, подошел ко мне.

– Не будьте так сердиты! Здесь только я виноват. Когда началась сильная буря, я попросил уважаемого падре в память о моем детстве, когда я был членом церковного хора, исполнить со мной несколько музыкальных пьес… Чтобы взбодриться, знаете ли! Понимаете меня? О том, что это запрещено, мы, к сожалению, не знали. В любом случае, извините нас, пожалуйста!

– Я спросил: почему вы вернулись, раз уезжали?

– Дорогой друг, не волнуйтесь так! Мы не знаем точно всех военных правил. Нам сказали в порту, что сегодня вечером катер не пойдет, а для нас на пристани места не нашлось. И вот, опять же по моему предложению и просьбе, мы вернулись сюда на той же военной машине. Решили провести последнюю ночь в церкви.

– Что же это, частная усадьба какая-то, захотели – и последнюю ночь в церкви проводите?!

Я был на грани срыва. Еще одна неожиданность свалилась на мою голову. Любым способом проблему этих двоих нужно было выкинуть из головы…

– Слушайте меня внимательно! Этой ночью вы не имеете права здесь оставаться! Как поняли меня?

Опять невольно у меня вырвалась фраза из лексикона радистов.

– Но почему, дорогой друг? Если дело в музыке или хотя бы в этой свече, то нет проблем… – и он двинулся к свече.

– Стоп! Что делаете? Свечу не тушить!

Я вовремя остановил Ованеса, чуть было не погасившего свечу. Нужно работать головой! Главный приоритет: наша военная операция, и в этих условиях лучше всего мне было связаться с ребятами.

– Оставайтесь на своих местах! – приказал я. – Не двигайтесь!

Потом поднес к губам трубку, висящую у меня на шее:

– Эхсан, Эхсан, я Муса, прием!

– Муса-джан, Эхсан слушает тебя!

– Послушай…

И я заколебался… Что сказать? Как всегда, у меня не было в кармане книжки кодов, с помощью которых я мог бы спросить о начале операции…

– Эхсан-джан! Вопросов вообще-то нет! Просто будь на связи!

Несколько секунд прошло в молчании. Если бы не дрожащий свет свечи и не завывания ветра, можно было бы подумать, что время остановилось.

– Сейчас вам нужно вернуться на пристань, и там молитесь хоть до утра, – сказал я.

– Но уважаемый! Мы договорились, что на рассвете сюда приедет тот военный грузовик и заберет нас. А у вас есть другой транспорт? Например, ваш кухонный фургон?

– У фургона кончился бензин.

Сказав это, я понял, что мне не верят. По их мнению, я соврал насчет бензина? Мне стало совсем муторно. Только их двоих мне не хватало! Если бы узнал Асадолла! Ребята, дорогие, знаете, что наш наблюдатель учудил? В ночь операции он в церкви устроил литургию!

– Вы и не ужинали, наверное?

Они переглянулись, и впервые заговорил пожилой священник:

– Мы привыкли поститься. Разумеется, если пост вынужденный, на него приходится идти.

И он закончил свою фразу выразительным взглядом.

Опять повисло молчание, а вскоре мы услышали шум дождя. Время работало исключительно против меня! Мой взгляд упал на картину Тайной вечери. В свете свечи никого на ней было не разглядеть – ни Иуды, ни Иисуса. Но картина висела по-прежнему криво: почему же они хотя бы не выпрямили ее из чувства пиетета?

– У вас спички есть?

– Да. У меня в сумке.

– Так вот, не задавая вопросов: тушите свечу и вместе со своей сумкой следуйте за мной! И не разговаривайте!

И я пошел к дверям.

– Но, дорогой друг! Мы, по случаю последнего дня здесь, хотели совершить вечернее богослужение.

– Нет проблем, куда мы идем, там и совершите. Молиться вам придется в любом случае. Вперед!

И я вышел из церкви. На улице я понял, что дождь зарядил надолго. Но, хотя сетка этого мелкого, настырного дождя накрыла нас, я не чувствовал того ликования, которого ждал. Со мной всегда так бывало: я чего-то очень желаю, а потом, когда это получу, всё мне видится совсем в ином свете.

Священники шли позади меня и опять переговаривались на том самом, незнакомом языке.

И вот я увидел первого из нашей группы: это был инженер, выглянувший из-за угла башни с часами.

– Инженер! Выходите оттуда! Не бойтесь!

Он шагнул из-за стены.

– Кто это был, господин?

И в темноте раздался крик девочки:

– Мама, джинн! Джинны идут! Вон они!

И она начала плакать.

– Не плачь, моя крошка, – утешила ее мать. – Это у них просто балахоны черные. Они нас не тронут.

Ованес шел позади пожилого священника, чье имя я, как ни старался, не мог вспомнить. Что ж, буду называть его «падре», так и выйду из положения.

И вот мы все стояли под мелким дождем. Я и инженер посередине, Гити с дочкой у стены, а против них – священники, переминаясь, с сумками в руках. Они смотрели на девочку, и старший из них спросил:

– Девочка, почему ты плачешь?

– Заткнись ты, пугало! – ответила ему мать. – Одного вида вашего хватило, чтобы напугать мою девочку. Они еще и персидский выучили!

Пожилой священник получил сразу шах и мат. Он не нашел, что ответить. Я подошел к нему и, повернувшись спиной к женщине и девочке, так, чтобы те не слышали, сказал:

– Падре! Я сейчас не могу всего объяснить. Но об одном предостерегаю: лучше не вступайте в спор с этой женщиной!

И добавил ему на ухо:

– Если эта уважаемая ханум на кого-то рассердится, то она имеет привычку стаскивать штаны со своего оппонента прямо посреди улицы!

Священник изобразил на лице недоверие, а я, уже громко, закончил так:

– В общем, сами видите. Теперь, пока дождь не усилился, нам лучше поскорее в путь! Инженер! Идите впереди, показывайте дорогу. Вы, – я повернулся к Гити, – берите девочку и идите за ним!

Инженер, с миской и двумя фонарями в ней, двинулся в путь. За ним – пушистая кошка, а за ней – Гити с дочкой. Дулом автомата я показал священникам идти за ними, и они меня очень хорошо поняли. Замыкающим пошел я сам…

Мы двигались, каким-то естественным путем установив дистанцию, так что со стороны могло бы показаться, что это опытное и обученное отделение солдат, идущих, соблюдая полную осторожность и маскировку. Дистанция нужна была, так как скучивание приводит к увеличению потерь в случае неожиданного взрыва. И вот Гити с дочкой чуть отстали от инженера, священники – от Гити с дочкой, а я шел, еще немного отстав от всех.

Мы оставили позади широкие пустые пространства около церкви и вошли в узкую улицу. Дождь усиливался. Чтобы укрыться от этих косых струй, инженер держался возле стен домов, так же делали и все остальные.

Кроме того, инженер опять поставил миску на голову, используя ее для защиты от дождя. Автомат в моих руках был весь мокрый; и одежда промокла. Ветер, не стихая, хлестал дождем сбоку; к молниям теперь прибавился гром. Кожа у меня на голове отчаянно чесалась: во-первых, конечно же, от грязи, во-вторых, от воды…

Вода с бульканьем скапливалась в засоренных канавах и текла оттуда прямо на проезжую часть. Туфли Гити и девочки шлепали по ней особенно громко.

Глядя на дома, я заметил, что из водосточных труб почти ничего не льется, причина этого была проста: у многих домов не было крыш, их разрушили обстрелы. И дождевая вода через проломы в крышах текла прямо в комнаты, приводя в негодность оставшиеся в домах вещи и мебель…

«А наш собственный дом?!»

Насколько я знал, он пока не был разрушен…

«Что будет, если иракцы накроют и наш дом?»

– Муса, Муса, я Эхсан, прием! Муса, Муса, я Эхсан, прием!

Я взял трубку и нажал на рычаг связи.

– Эхсан-джан! Муса слушает!

– Слушаешь, Муса-джан? Передай, пожалуйста, трубку отцу Джавада!

Мы шли под дождем, а минометчики думали, что я сижу под крышей в сухой одежде и, бок о бок с отцом и матерью Джавада, ожидаю начала операции.

– Эхсан-джан! Какое дело у тебя к отцу Джавада?

– Муса-джан! У большого начальника дело к нему.

Что-то нужно было придумывать. Неужели они узнают правду? Неужели Асадолла узнает?

– Эхсан-джан! Отец Джавада спит!

– Понятно. А мать его?

– Ее тоже сон сморил. Вы хотите, чтобы я разбудил старушку и старика?

Мухаммад немного помедлил с ответом. Видимо, совещался с Гасемом.

– Нет, он говорит, не нужно. Господин Гасем только хотел извиниться перед ними. И просит тебя проявлять о них заботу!

Хитрость моя сработала!

– Понял! Обещаю…

– Простите, пожалуйста… – это был Ованес. – Могу я спросить, куда мы идем?

Только я отвязался от одних опасных вопросов, как начались другие!

– Вообще говоря: нет, не можете! Считайте, что вы арестованы до утра за несоблюдение приказа о затемнении и о тишине.

– То есть мы и вправду арестованы?..

…Разлившаяся вода стояла и текла на одном уровне как в канавах, так и на тротуарах и на проезжей части. Внезапно грязная черная мышь выскочила из трещины в стене и, суматошно перебежав улицу, скрылась на другой ее стороне. На этот раз не смолчала Гити, завизжав, что было мочи. Инженер в растерянности оглянулся на свою кошку. Но та, до отвала наевшаяся курицей, не заинтересовалась какой-то мокрой мышью…

Между тем эта мышь прервала недоверчивые вопросы священника, которых у него, видимо, было много. Мои ботинки были полны воды, и холод пронизывал до мозга костей. Я позавидовал даже кошке, которая шла, так сказать, босиком. В этом потоке разницы не было, босиком ты или в обуви… А кошка шла так красиво, будто вода вовсе не подступала к ее животу! Может, потому, что наелась, и всё ей было нипочем? А и правда, какая часть жареной курицы переваривалась теперь в ее животе?

«Зрение кошки не может быть таким же примитивным, как у лягушки из Амирова примера. Если бы несчастные коты, подобно лягушкам, были обречены ждать движения своих жертв, какова была бы их судьба? Разница между ними в чем? Кошка ест и мертвечину, как сегодня, когда инженер отдал ей порцию этих двоих; лягушка же питается живыми существами – в точности как Машина Страшного суда!»

На одном из последних перекрестков Ованес забрал сумку у старого священника. Тот совсем тяжело дышал от усталости и всё поднимал полы своего одеяния, чтобы не замочить их в воде. Но, спасаясь от потока воды внизу, он не мог спастись от потока воды сверху; всё равно все мы были мокрые насквозь.

Мать и дочь шли, так тесно обнявшись, что я подумал: они точно не простудятся, холод просто не сможет пролезть между ними!

– …Мы пришли! Вон оно, здание!

– Простите, господин… Это и есть то здание, где вы нас будете содержать под арестом? С этими двумя госпожами?

Инженер, с каким-то новым задором держа на голове миску, ускорил шаг. Здание в безжалостных струях дождя виднелось лишь смутно, но от этого оно не казалось менее зловещим…

А до Гити, наконец, дошли слова священника:

– Следи за своим языком, ты! Матка твоя – госпожа!

– Ханум! Разве я проявил к вам какую-то невежливость?

– Опять назвал меня «ханум»? Опять назвал?

Пожилой священник замолчал. И я снова поблагодарил Бога за то, что среди нас было два воспитанных человека…

Из здания лился дрожащий свет. Я с облегчением вздохнул. Наконец-то наш путь закончился.