Не прибавив ни слова, она скрылась за дверью. Я оглянулся на инженера, но он, едва встретившись со мной взглядом, отвернулся. Вся его поза выражала тревогу.

От свиста ветра и от его завываний в щелях дверей и окон становилось не по себе. Я поднял фонарь и осветил им циферблат часов. Часовая стрелка перешла за «9», минутная – за «12». Значит, поминальная церемония перед боем уже началось.

«Сейчас ребята собрались в кружки по семь-восемь человек, и Джафар выпевает траурные слова. Кто сегодня второй, отвечающий ему в традиционном плаче? Как обычно, Мухаммад Халафи с этим его характерным арабским выговором? Нет; сегодня, наверное, это сам Гасем, хотя его голос вовсе не создан для пения. А где я в это время? Я на ветру, несущем пыль и песок, в дурацких пререканиях с Гити-ханум…»

Свет фонаря осветил коридор. Гити с дочерью вышли на улицу – девочка была одета в темное пальто. Значит, без шуток решили идти! Видел бы Асадолла эту процессию, ему бы на две недели хватило пищи для шуток…

– Махтаб! Постой спокойно минутку! – Гити поправляла одежду дочери. – Пуговицы застегнем до верха! Ветер холодный – простудишься!

Занятно было то, что в обращении с дочерью ее грубость начисто пропала.

Но время поджимало – пора было двигаться. На голове девочки была вязаная шерстяная шапка, отливающая красным в свете фонаря. Потом Гити достала из-за двери свой железный штырь и положила его на плечо; в той же руке держала фонарь.

– Ну, идите впереди! – скомандовала она.

Инженер положил в миску курицу, а потом туда же кошку. И с трудом уже удерживал эту заметно потяжелевшую миску. Кошка же занялась самым главным для нее делом…

Инженер пошел первым. Зажженный фонарь, следовательно, выпало нести мне! Повесив автомат на шею, я двинулся за инженером, а следом за мной – Гити со своим фонарем и с дочерью.

Инженеру идти оказалось трудно. Ясно, что вскоре этот новый груз окажется для него непосильным, но до тех пор я ничего ему не скажу. Ветер свирепствовал, особенно глазам моим доставалось. И еще, оттого, что не надел шинель, я окоченел от холода.

За моей спиной Гити шла, крепко держа под руку дочь. Кажется, так, плотно прижавшись друг к другу, им было легче идти…

Между тем инженер понял свою ошибку. Он остановился, пропустив меня с фонарем вперед, потом пошел за мной следом. Мы покинули квартал через его главные ворота и оказались на улице, где внешняя стена нескольких домов сплошь обвалилась на тротуар. Я искал проход в этих руинах: если мы здесь пройдем, то легко выйдем на следующую улицу.

– Внимание! Сейчас пойдем напрямик!

И мы двинулись через руины и вскоре оказались во внутреннем дворе одного из домов. Огонь фонарей словно боролся с порывами ветра. В левой части двора виднелся высохший маленький садик с какими-то невысокими деревьями. Я прошел этот двор насквозь и ступил, видимо, на крышу дома следующей, более низкой террасы.

Непонятно стало, где здесь твердая земля, а где какие-то надстройки. Неужели Гити с дочерью смогут здесь пробраться? Но вариантов не было, для экономии времени следовало идти здесь. Свет второго фонаря не отставал от меня, значит, и они не отставали. А там, у ребят, уже, конечно, началось битье себя в грудь, и Джафар произносит нараспев:

– О шииты, возопите! В скорбном плаче и рыданьях! В скорбном плаче и рыданьях!

И раздаются глухие удары в грудь руками. Я остановился, и рядом со мной остановился инженер. Его миска казалась пустой, а кошка опять стояла на задних лапах, вцепившись передними в его брюки. Где же курица? Между тем второй фонарь отстал от нас. Я поднял свой фонарь.

– Где они?

И пошел назад, посмотреть, что с ними. Почему отстали? Опять я иду по этой крыше…

– Мама, джинн явился!

– Стой там! Не двигайся!

Я застыл на месте.

«Джинн? О ком она?»

Девочка громко заплакала. Она сидела на земле и рыдала. А Гити бросила свой железный штырь и сжала дочь в объятиях. Но было ли у нас время для того, чтобы иссякли источники девичьих слез? Я крикнул с нетерпением:

– Идите же, в конце концов! Что вы там сели?

А девочка тыкала пальцем в мою сторону:

– Мама, я боюсь! Джинн большой стал! Большой стал! Большой стал!

Терпение мое подходило к концу. Мы зря теряли время. Я побежал к ним, забыв о неровностях пути. Но девочка завизжала совсем истерично, и визг ее слился с завыванием ветра…

– Не ходи, стой! Не тронь! Мама!!

Я вновь остановился.

– Обезьяна чертова, назад! – крикнула мне Гити. – Стой, где стоишь! Махтаб испугалась! Чем ближе подойдешь, тем ей страшнее… Сукин ты сын!

Теперь и до отца моего дошла очередь? Девочка опустила голову и тихонько выла.

– Да что с тобой? Что случилось? Где тут джинн?

– Боюсь того, сзади тебя! – ответила она.

Я обернулся. Кроме инженера, никого сзади меня не было. Если она имела в виду его, почему раньше его не боялась? Гити заметила мою растерянность и, оставив дочь, поднялась на ноги.

– Осел ты! Не стой перед фонарем! Вон, на стене!

Я посмотрел на фонарь, потом на большую бетонную стену, здесь и там разукрашенную попаданиями осколков, на которую моя фигура отбрасывала большую и черную, похожую на страшного великана, поясную тень, в самом деле уродливо искаженную. Ноги же мои фонарь на стену не проецировал, и их как бы не было. А в углу этой удивительной картины двигалась тень головы инженера!

– Это она на мою тень говорит «джинн»?

И я отошел от фонаря – то же сделала тень. Мало было песка и пыли, и воющего ветра, и сотни других огорчений, теперь к их списку следовало добавить боязнь джиннов.

– Поставь на землю фонарь! – приказала мне Гити, и я опять посмотрел на стенку.

Оказывается, мой фонарь бросал на стенку еще более странную тень, чем фонарь Гити: эта вторая тень накрыла весь прямоугольник стены. И тени моих рук даже выходили за пределы стены. Я тут же поставил фонарь на землю и отступил от него. Все тени исчезли. Правда, остался лишь маленький силуэт головы инженера, который не двигался и, возможно, поэтому не представлял из себя никакой угрозы.

Гити успокаивала девочку, вытирала ей слезы. Почему я сегодня так много ошибок совершил? Ну не расскажи я им о военной ситуации, они бы в это самое время просто, как обычно, ждали бы обыкновенного вражеского обстрела. Всё, как в бесчисленные другие вечера… Какую связь с ними имеет то, что…

«Кстати, сколько часов прошло с того момента?»

Я не сомневался, что та женщина уже, рядом с другими телами, полностью заледенела и стала очень на них похожа. Больше не было разницы, было ли то или другое тело горячим десять или двадцать дней назад. Холодный, застывший труп этой женщины сколько дней теперь будет ждать, пока появится оказия в виде машины-холодильника? Военным в этом смысле проще: есть номер военного билета и жетона, род войск и воинское звание… Кстати, если тело майора ты назовешь капитаном или лейтенантом, будет ли это сочтено за оскорбление?

– Господин! Трогаемся в путь?

Инженер тянул меня за рукав.

– Они вон меня задерживают…

Те двое всё еще сидели на земле. Приближение инженера ознаменовалось новыми вскриками девочки: его согбенная тень на стене также не лишена была сходства с джинном! Я отвел его в сторону от фонаря и спросил Гити:

– Так мы идем или нет? У меня дела не ждут!

– А нам дела нет до твоих дел! Намучилась она. Что я могу тут? С детства она теней боится.

Значит, единственный выход состоял в том, чтобы убрать тени. Но как?

Я потушил фонарь инженера и отдал ему фонарь Гити.

– Держите этот! Но только рядом с собой и лучом вперед!

– Но у меня же миска! Тяжело!

Я взял у него миску.

«Всё же грязную курицу в ней оставил, для дивизии своих кошек!»

Я разорвал курицу на части и бросил ее на землю. Пальцы от жира аж склеились.

– Трогаемся в путь!

– Скажи этому бездельнику, чтобы к нам не приближался!

Инженер на этот выпад Гити ничего не ответил. Он сделал лучшее, что можно было сделать: подошел к стоящему на камне фонарю и взял его в руку, при этом задорно взглянул мне в глаза. Эти задором своего взгляда он что-то мне сказал. Потом он переложил фонарь из одной руки в другую – большая тень его при этом мелькнула на стене, но девочка ее не видела, потому что женщина в это время обнимала ее…

– Вперед, доченька! Здесь мы в опасности от этих негодяев!

И все двинулись в путь. Я – замыкающим…

Ни дыма от горящего завода, ни даже облаков в темном небе не было видно. Мы вышли на большую улицу: теперь путь становился более ровным и понятным. Хотя мне очень не хотелось вновь идти мимо развалин рынка. Когда я видел тут и там похожие штыри арматуры, торчащие из бетона, мне казалось, что это люди с ножами поджидают нас, чтобы убить. И нужно было бы найти спрямляющий путь, например, срезать через вон те разрушенные дома…

Опять появилась кошка. А я думал, что она останется там, куда я бросил курицу.

«Как она находит нас?»

Кошка догнала инженера и пошла рядом с ним с такой же примерно скоростью и ритмом, как шел он. Явно они были созданы друг для друга!

Я невольно потрогал свой карман. Даже через грубую брючную ткань чувствовалось письмо. Как здорово оно мне помогло! И почему, интересно, он решил, что я знаю английский? Наверное, из-за привычки всё время общаться с англичанами и с теми, кто вокруг них…

– …Я тебе разве не сказала не приближаться к моей дочери?

– Я только из-за кошки остановился, ханум!

– Тетка твоя ханум! – ругательства Гити потонули в вое ветра…

– Господин инженер! Не спорьте с ней! Идите вперед!

Гити хрипло расхохоталась:

– Это кто здесь инженер? Этот рогоносец? Он, наверное, когда из маминой дырки в мир выходил, уже был инженером? Нам повезло, что я всё знаю о нем и его семье… Иначе он заявил бы, что он консул Его Величества китайского императора. Ты думал, я тебя не знаю, старик? Где твоя женушка-красавица? Бросила тебя, уехала?

Инженер шел, не отвечая. Я ему сочувствовал. Зачем Гити так свирепствует в своих насмешках?

– Всех я тут знаю. Эй, ополченец! Хочешь, расскажу тебе о владельце вот этого дома?

…Не нужно ей отвечать. Времени нет узнавать о владельце этого дома или того магазина. Кстати, где ее железяка? Что-то не видно!

А Гити потащила дочку с собой на край улицы и, не сбавляя хода, начала свой урок нравственности:

– Вот ту дверь видишь? Нет, не эту, а вон ту! Он перед народом в мечети – сама праведность, а за бабами как бегал? Сукин сын! Но я его проучила, да как! Чтоб не считал себя слишком умным… Знаешь, что я с ним сделала? Я его прямо перед всеми так опозорила…

«Что она сделала, интересно? Наверняка стащила с него брюки при всех, на улице?»

В этом и состояли ее подвиги? Но нет, наверняка были и другие способы мести, те, о которых инженер не имел пока возможности упомянуть…

– Эхсан, Эхсан, я Муса, прием! Эхсан, Эхсан, я Муса, прием! Эхсан, Эхсан, я Муса, прием!

«Следует любым способом прервать эти словоизлияния Гити. Пусть даже ценой нарушения радиотишины!»

Я прижал трубку к левому уху. Потушенный фонарь был теперь на своем прежнем месте: висел на рации.

– Муса-джан! Эхсан слушает!

– Эхсан-джан! Джафар закончил свою работу?

– Нет еще! Как понял меня, прием?

– Слушай! Если возможно, передай мне!

– Кого или что передать? Голос Джафара?

– Да, дай послушать Джафара!

Гити с дочерью по-прежнему шли по краю улицы, и женщина громко выводила ее жителей на чистую воду:

– …Обеспечу, говорит, тебя всем необходимым… Да просто – женюсь на тебе!..

Ураганный ветер неистовствовал, и голос Гити долетал лишь обрывками. Ну и тем лучше! Оттого, что мы пошли напрямик, наш путь до семиэтажки сокращался вдвое.

– Муса, я Эхсан!

Я сильнее прижал трубку к уху.

– Муса-джан, слушай, что просил!

И вот правое мое ухо слышало вой бури и ругательства Гити, а левое – хлопки, глухие удары рук о грудь и распевное чтение Джафара. Церемония едва дошла до середины. Джафар читал:

– …О шииты, это время траура! Ждем мы Пришествия, суда Страшного!..

После этого связь прервалась.

– …Сказал мне: куплю тебе туфли; платье тебе куплю, только, ханум-красавица! Присядь со мной рядом, пусть все увидят, какую райскую птицу я изловил…

– …Дом друзей моих – он здесь! Площадь рыцарская – здесь! Утверждаем: в этом суть! И исток дождя – он здесь!..

Я пытался вспомнить стихи, что поются на церемонии поминовения имама Хусейна, угадать их ритм; одновременно с ребятами я начал бить себя в грудь правой рукой. Завывание ветра покрывало все звуки, и слов женщины было не разобрать. За нашими спинами ветка дерева с треском отломилась и, пролетев по воздуху, упала на землю. Мы видели вокруг себя одни только тени и лишь благодаря какому-то инстинкту шли вперед за инженером, который нес в руке фонарь.

Мухаммад максимум семь секунд мог держать рацию в режиме отправки сообщения, в противном случае перегорели бы транзисторы.

А пожилая женщина – несмотря на бурю – не сдавалась, и я подумал: как было бы хорошо, если бы и ее речевой аппарат работал лишь семь секунд, а потом выключался. Но о ней я вспоминал лишь мельком, главная моя забота была: бить себя в грудь, не теряя общего ритма.

И вдруг Гити яростно ударила ногой в железные ворота, распахнув их настежь.

– …Ах ты, развратник! Ну давай! Померяемся силами! Это тебе от Гити!..

Если так дело пойдет дальше, – подумал я, – то Гити за короткое время довершит то разрушение города, которое не закончил враг. Однако, несмотря на все ее буйства, я должен молчать и продолжать свой путь…

«Повезло мне вообще-то! А ну как шли бы по моей улице, и Гити таким же мощным ударом угостила бы ворота нашего дома…»

– …кровь шахидов твоих потечет по пустыне…

…Теперь мы вышли на широкий проспект. По обеим сторонам тянулись ряды сбросивших листву деревьев, отделяющих от улицы нарядные, основательные дома. Может быть, поэтому женщина замолчала, опять полуобняв свою дочь и помогая ей идти.

– Строй на строй, лицом к лицу! Дом на дом и квартал на квартал! Запомним до точки мы всё обо всех…

И вновь связь по рации прервалась. Наверняка церемонию поминовения имама Хусейна они организовали в каком-то хорошо закрытом месте: об этом свидетельствовала ясная слышимость. Кружок участников церемонии должен был теперь сомкнуться и медленно вращаться, словно вокруг оси, вокруг чтеца траурных текстов… Руки в едином ритме вздымаются вверх и ударяют в грудь.

– …Куфийцы, решается ваша судьба! Вы с теми, кто «против», иль с теми, кто «за»? Видишь: спрямляется Божья стезя! Хусейна убили; о, горе! беда!

Кто-то схватил меня за плечо и встряхнул: это был инженер. Я отнял трубку от уха. Девочка вновь сидела на земле, но из-за ветра не было слышно, что она кричала.

– А? Что тут?

– Послушайте!

Девочка с плачем причитала:

– Мама, джинны идут! Я слышу их!

Женщина к чему-то прислушивалась, и я с тревогой сказал инженеру:

– У них у обеих с головой не в порядке. Надо идти!

Но инженер поставил на землю фонарь и миску.

– Нет, господин! Послушайте сами! На этот раз она права – послушайте!

И инженер заложил ладони себе за уши, прислушиваясь. Тьма, вопли и стоны ветра – что тут можно было расслышать? Вероятно, их сбивало с толку завывание бури в каких-нибудь щелях.

Однако глаза инженера, хорошо видные мне в свете фонаря, выпучивались всё более изумленно; и поведение женщины удивило меня. Они все трое повернулись в каком-то одном направлении: к городской башне с часами и нефтезаводу.

Я укрепил трубку в гнезде рации и сделал то же, что инженер: приставил обе ладони позади ушей. И всё свое внимание сконцентрировал на этих шумах, однако ничего, кроме бряканья какой-то оторванной железяки и тех же ветряных завываний, не услышал. Пожал плечами.

«Нет, обман слуха».

Видимо, они все стали жертвами слуховой галлюцинации, что, в общем-то, и неудивительно было в условиях такой полной опасностей ночи. Но инженер всё не отнимал ладоней от ушей и глазами делал мне какие-то знаки. И опять я напряг слух, полностью сосредоточился… Пора было кончать с этой новой дурью! Но нет… Как будто бы что-то действительно слышалось! Неужели и меня захватила та же галлюцинация?

Откуда-то издали, искаженная шумом ветра, слышалась разорванная мелодия, словно группа людей громко пела стихи на незнакомом языке.