И вот я сел за руль фургона, уже в стальной каске, и включил зажигание. А когда посмотрел на семиэтажное здание, опять увидел там старика. Мысль об автомате под сиденьем как-то грела меня. Я тронул машину и оглянулся на Гасема и Асадоллу, которые отошли к окопу.

Пока не доеду до поворота дороги, я останусь в поле зрения инженера… И вот я уже приближался к повороту, когда еще раз взглянул туда, наверх, и вместо точки его головы увидел…

«Нет, ошибки не может быть! Он машет рукой!»

Но кому он машет? И зачем? Я огляделся: на дороге – никого, кроме меня. Значит, мне сигналит. Я затормозил: он опять машет. Поднимает обе руки вверх и крутит ими.

Все-таки следовало разобраться; и я вышел из машины. Сам начал махать обеими руками, он заметил и замахал в ответ, тоже обеими руками. Я опять повторил свои жесты, и он тоже повторил. Я подбоченился: что мне теперь делать?

– …Ты спятил, парень?!.. Что с тобой?.. Езжай!.. Чего ты делаешь?!

Я обернулся. Это издали кричал мне Асадолла, который стоял рядом с Гасемом, и они вместе, оказывается, наблюдали за моими жестами. От стыда меня бросило в краску, и я теперь им замахал руками:

– Руки затекли, хотел немного размять их!..

И я вскочил в фургон и сел за руль… Наконец, вот поворот, и я уже вне поля его зрения. И спрашивается: чего мне желать теперь? Чтобы инженер действительно оказался вражеской пятой колонной, шпионом, и был бы разоблачен? Или наоборот? В последнем случае я буду продолжать слышать его странные, сбивающие с толку высказывания. Прямо голова шла кругом…

Я остановился у дверей кухни и без церемоний прошел внутрь. Искал его – отца Джавада. Только он мог, наконец, освободить меня от ига этого старика…

Я поднял крышку первого котла. Оттуда с силой хлынул пар и вкусный запах риса. Вслепую – из-за пара – вернул крышку на место. Второй котел: кромка окрашена красным соусом. Не иначе, опять баклажаны. Крышка была масляной, жирной, я попытался поднять ее мизинцем – не смог. От жира так склеилось, что, несмотря на все усилия, и три пальца скользили без толку.

Впрочем, медлить не приходилось. Нужно было срочно попасть в семиэтажку. В то время, когда ракеты «катюш» взрывались в городе, он хохотал – да так, что лестница тряслась…

«Куда вы? Испугались? Машина Страшного суда заработала?»

Чем объяснить эти его фразы? Тем, что он имел сведения заранее? Неужели у него где-то в здании спрятана рация, и он связывается с врагом? Во время обстрела я был наверху, а где был он? Почему мне не пришло в голову обыскать здание?

– Это курица. Жареная, с картошкой, знаю, что любишь ее.

Ко мне подошел отец Джавада. Он был одет в обтрепанную синюю куртку, белую в цветочек рубашку и серые брюки. А до этого я никогда не видел его в гражданской одежде. С помощью обгорелой матерчатой рукавицы он открыл крышку второго котла. Жареная курица в томатном соусе и жареная или тушеная картошка! Только тут я понял, почему мне так хотелось открыть крышку. Ведь от голода все мои внутренности буквально выворачивались наизнанку. И я, не помня себя, взял полную горсть картошки – она уже не горячая была. И отправил ее в рот: ее обжаренная мягкость для зубов не представляла проблемы, и вот уже я глотаю… Отец Джавада с изумлением закрыл котел крышкой.

– Сынок! Так голоден? Сказал бы, я бы тебе положил! А с такими руками в котел?

И он схватил мою руку и показал ее мне самому. На обеих моих ладонях красовались жирные черные полосы… Откуда они? Ну да, конечно, от руля… Однако я вспомнил инженера: нужно было срочно ехать.

– Времени нет, отец! Пора ехать.

Он полуотвернулся и вытащил из кармана белый платок.

– Не кипятись, дорогуша! Господин Гасем приезжал, отдавал распоряжения. Как я и говорил тебе, я готов. Сегодняшняя еда, видишь: заказ его. Иншалла, ребята наедятся с удовольствием. Господин Гасем нам не сказал, какая ситуация, но распорядился всё отправить на позиции у бетонных укреплений.

Я вытер руки. Значит, и отец Джавада чувствует, что намечается.

– Ну что ж, поехали скорее!

– Уже идем, но сначала заглянем в одну комнату здесь. Тебя один человек очень ждет!

– Меня ждет?

– Пойдем-пойдем! – и он потянул меня. Вход в эту комнату был в углу кухни.

– Как думаешь, кто тебя ждет?

И он открыл дверь. Я увидел спину женщины в цветастой чадре, она склонилась в земном поклоне. Кто это? И тут я узнал сумочку матери Джавада. Значит, вот кто это был! Я невольно улыбнулся.

– Ага, это мать Джавада!

– Пока она закончит намаз, я пойду, погружу продукты.

И он вышел, закрыв за собой дверь. Я не хотел в ботинках ступать по одеялам, которыми был застелен пол комнаты, и сел у входа бочком. Женщина медленно подняла голову и выпрямилась; я предположил, что это уже второй ее поклон в намазе.

«Что ж, хорошо. Она вернулась к нам».

Сколько уже я не заходил к ней? Пожалуй, месяца два. И как мне теперь с ней общаться?.. Нет, это был ее первый поклон в намазе, а вот – второй… Я оглядел комнату. Фото имама Хомейни, а ниже – фотография трех молоденьких шахидов. Фото Джавада не было. Какое неимоверное горе… А я, помнится, сколько раз ворчал, покрикивал на Джавада:

– Опять вправо мажешь! Да покарает тебя небо! Ведь в той стороне твои соотечественники, горожане, точнее не можешь стрелять?

Он всегда посмеивался в ответ. Он был единственным сыном этой пожилой уже четы; данным им после стольких молитв, и обетов, и пожертвований: обета не стричь ребенку волосы, например… Всё ради того, чтобы он возмужал и стал им опорой…

Судьба же семь-восемь месяцев назад распорядилась так, что неразорвавшийся снаряд, упавший на улице, в момент его обезвреживания взорвался в руках Джавада. Эта новость разом лет на тридцать состарила его отца и мать…

А Парвиз – где теперь он? Миновала ли опасность для него? Собрался на свадьбу сестры! Назавтра намечена эта свадьба. Если и Парвиз…

Ее лоб по-прежнему касался мохра, и в комнате слышался ее молитвенный шепот. Моя рука при движении ощущала непривычную тяжесть: часы Асадоллы на стальном браслете, с черно-белым, как шахматная доска, циферблатом, и эти стрелки, вечно бегущие вокруг центральной оси… В отличие от других часов, секундная стрелка здесь двигалась не рывками, а с единой ровной скоростью, описывая один круг, и следующий, следующий… Две другие стрелки, пыхтя, поспешали за ней, но вновь секундная стрелка, с видом бегуна в эстафете, обгоняла их, ехидно им улыбаясь…

«Откуда в твоей голове подобные мысли? Из разговоров с инженером?»

– Дорогой мой! Сколько же ты сидишь здесь? Накажи меня Аллах! Звала тебя, почему не ответил?

«То есть что же, я так задумался, что не услышал, как мать Джавада меня звала?»

Булавка, которой она закалывала свой черный арабский головной платок и которая сейчас его не скрепляла, всегда напоминала мне мою собственную маму. Сколько раз я приходил к Джаваду и оставался с ночевкой в их доме! И какой вкусной едой она нас потчевала! Народные кушанья, но с изысканным вкусом… Она расстилала для нас циновку под пальмами, приносила еду и, не отрываясь, смотрела на нас с Джавадом…

– Дорогой мой, опять замечтался? Что с тобой? Ты устал?

– Здравствуйте, матушка! Когда вы приехали?

– Да не оскудеет рука твоя, сынок! Не оскудеет рука твоя! Джавад покинул нас, и ты с каждым днем всё больше отдалялся. Думаешь, спросишь обо мне иногда у отца Джавада, и с меня довольно? Ну, подойди! Подойди, я тебя поцелую!

Со всегдашней робостью я приблизился к ней, и она обеими руками обхватила мою голову и поцеловала ее. Мне очень хотелось выразить уважение к ней, схватить обе ее руки и поцеловать их; но, как всегда, робость не дала мне этого сделать.

Ее глаза наполнились слезами. Углом платка она закрыла лицо.

– Не плачьте, матушка! Зачем плачете?

– Дорогой мой! – она всхлипывала. – Всякий раз, как увижу вас, я Джавада вспоминаю!

– Вот то-то и беда. Потому я и не приходил, чтобы не напоминать вам о Джаваде!

– Нет, приходи, дорогой, приходи! Вы нужны мне, ребята!

Открылась дверь, и вошел отец Джавада. Влажной тряпкой он вытирал темное пятно на брюках.

– Хадж-ханум! Если ты готова, вставай, идем! У этого юноши много дел, он должен мне поскорее машину сдать и другой работой заняться. Вставай!

Мать Джавада встала и накинула свою женскую абу. Я сразу заметил, что она сильно хромает на правую ногу. Вскочив, я забрал у нее сумку.

– Что с ногой, матушка? Что случилось?

– Упала я, сынок. Старушка я уже! Колено опухло.

– Значит, надо было у дочери остаться.

Отец Джавада поддержал меня:

– Она ведь не слушает. Осталась бы еще у дочери, подлечилась бы! А теперь что – начнется обстрел, я тебя на закорках потащу в укрытие, так выходит?

Он был совершенно прав.

– А этой ночью, – спросил я, – вы собираетесь в тот ваш дом, в пальмовой роще?

– Конечно! А куда нам еще идти? Это ведь наш дом.

Его ответ словно холодной водой меня окатил.

Сегодня после начала нашей операции никто ни за что не мог поручиться. И почему Гасем не предупредил его об этом?

Я прошел мимо котлов. За мной следом шел отец Джавада, а за ним, отставая, хромала его жена. Отец окликнул меня:

– Эй, куда ты? А котел не нужен? Я сам заполнил его. У ребят сегодня особенный ужин!

…Стальную каску кладу ему на колени. Рация, зеленая сумка, автомат, – всё это за сиденьем. Когда выйду из фургона, я должен буду всё это тащить на себе. Каску на голову, рацию за спину, сумка будет висеть сбоку, а автомат – самое, быть может, необходимое – на груди.

– Ну, дружище! Двух дней ты машиной не пользуешься, а во что ее превратил? Ни стекол, ни вида, ни, почти что, дверей! А с капотом что тут творили?

– Эх, война ведь, не забывай!

Если бы с нами не было матери Джавада, я, быть может, рассказал бы ему о Гити и ее клюке.

– Если дружок твой вернется, увидит, во что превратился фургон?.. Помоги ему Аллах побыстрее поправиться!

«У Парвиза, как у кошки, семь жизней – живучий!»

…А может, я таким образом себя утешаю?

– Парвиз? Иншалла, он не вернется! – сказал я.

– Да простит тебя Аллах, дорогой мой! – воскликнула мать Джавада. – Не говори так! Нехорошие это слова!

Она всегда ругала нас с Парвизом за наши перепалки.

– Допустим, матушка; но что же мне говорить? Все беды, что в эти два дня пали на мою голову, подстроил этот нечестивец!

От этого фокусника даже того можно было ждать (говорил я сам себе), что он, дабы точно уйти в увольнение, мог бы заранее подложить взрывчатку под стену и, когда мы проезжали мимо…

Но я остановил себя и больше ничего не сказал. Ведь сколько крови из него вытекло… Вообще, подумал я, сегодня я говорю много лишнего…