– Чего стоишь, смотришь? Давай помогай!

Крикнув это, солдат продолжал разбирать завал из обломков рухнувшей крыши рынка. Я колебался: за что мне взяться? Вместе со мной во двор разбомбленного овощного рынка вбежали и другие люди – изумленные, напуганные…

Постепенно все втянулись в работу – кто как мог. Один из снарядов «катюши» угодил прямо в чугунную крышку канализационного люка: едва ли не худшее попадание, какое только можно представить! В отличие от удара в землю, которая поглощает часть осколков, здесь все осколки отскочили вверх. И более того, сама крышка люка, расколовшись, превратилась в осколки.

Я взял с собой лишь зеленую полевую сумку. Подошел к солдату, который крикнул, чтобы я ему помог. Он хлопотал вовсю, расчищая завал. И все-таки я колебался: в чем состояли мои обязанности? Вообще-то в том, чтобы зафиксировать попадание ракеты и быстро ехать дальше…

Я закинул сумку половчее за спину и обеими руками начал ему помогать. Но мозг мой сверлил вопрос: там, где еще недавно предлагали свой товар женщины-арабки – продавщицы кисломолочного напитка – и откуда сейчас к высохшему арыку тек ручей крови, – сколько человек раненых там, под завалом? Сколько человек?

– Помогай скорее! Сейчас еще ударит!

И он в ярости вытащил из кучи и отбросил к стене большой кусок бетонной крыши. Под грудой мелких обломков ничего не было видно. Я начал их отгребать и отбрасывать.

– Ты уверен, что там кто-то есть?

– Десять минут назад я у нее овощи покупал.

Подбежали еще трое спецназовцев и, ни слова не говоря, начали помогать. Защитный костюм одного из них был красным от крови, и еще ярче краснели его руки. И вот уже из-под обломков показалась женская рука. Совсем белая рука с двумя тускло-серебряными литыми браслетами…

Солдат вдруг быстро опустил рукав этой женщины, закрыв им браслеты. Это его движение было очень неожиданным. А он уже вновь работал с прежней яростью. Тела женщины всё еще не было видно. Солдат взялся за последний, вероятно, очень большой обломок. Когда он пошевелил его, рука женщины тоже резко вздрогнула.

– Она еще жива!

Солдат сильнее потащил за обломок, и рука женщины вздрогнула резче. Один из спецназовцев крикнул ему:

– Не двигай!

И он придержал солдата. Тот словно ничего не соображал.

– Оттуда, наоборот, тяни! По моей команде поднимай! А туда не дави, понял?

И один из спецназовцев уперся расставленными ногами по сторонам тела женщины. Солдат сделал то же напротив него. Мы, трое остальных, только смотрели, не зная, за что взяться.

– Раз, два, три! Тащи!

Они вдвоем одновременно подняли большой обломок. Тело женщины, словно ее тянули за шею, также поднялось, а потом – очень медленно – опустилось. Спецназовец зажал рукой рот и отошел, отвернувшись, в угол, чтобы его не стошнило. В шею женщины вошел сзади рифленый стальной прут или штырь бетонной конструкции и вышел спереди. Видимо, когда взрыв разнес крышу, один из ее бетонных кусков с этим торчащим штырем упал на бедную женщину и проткнул ее шею. Видна была также зелень, покрытая загустевшей кровью. Глаза женщины были широко открыты, как и ее рот; умерла она, вероятно, от удушья.

Бетонный этот кусок поставили на ребро, и целиком стал виден злополучный штырь, длиной примерно в локоть. Теперь двое спецназовцев также занялись делом: положили женщину на спину. Когда штырь вышел из ее шеи, оттуда хлынула и свежая кровь. Теперь каждый из них взял женщину за одну руку, и ее потащили в сторону улицы. На обломках, по которым они волокли тело, оставалась кровь…

– Помогайте же!

Слова были обращены ко мне и к солдату. Я догнал их и взял женщину за лодыжку, а солдат – за другую. Прикосновение к ее голой коже вызвало во мне странное чувство. Коснуться тела женщины… Страшна была ее смерть, хуже, чем от осколка.

В тот миг, когда поднимали бетонный обломок, я заметил, что его рифленый штырь вырвал из шеи красно-белую массу, приставшую к нему: это было мясо и жилы, хрящи.

Мы вчетвером, едва удерживая равновесие на неровной от обломков земле, вынесли женщину на улицу и положили ее на ту самую подстилку, на которой еще недавно были разложены продаваемые здесь другими женщинами молочные продукты. Тело ее было совсем теплым…

– Отвези ее в фургоне!

Это сказал мне солдат, и я взглянул на свой раздолбанный фургон. Женщина-арабка, которую мы притащили сюда, уже стала белее белого, и, в общем, было неважно, чуть раньше или чуть позже она попадет в холодильник морга.

– Это пищевой фургон, на нем покойников не возят.

«Как знаешь!» – с таким выражением солдат качнул головой. Я посмотрел на свои собственные руки и одежду: к счастью, они не были окровавлены. Свою полевую сумку из-за спины я передвинул так, чтобы она была возле правого бедра.

– Могут еще раз ударить сюда же. Пока не приехали медики, лучше вон там переждать! – и я указал на одну из лавок, дверь которой когда-то закрывали жалюзи, но теперь они согнулись и соскочили с шарниров. Трое согласились со мной, и вот уже они скрылись в темноте этой лавки. А один из спецназовцев всё сидел в проходе рынка и мазал окровавленными руками о стенку…

Я открыл свою брезентовую сумку и достал компас. Издали окинул взглядом место взрыва. Задача предстояла трудная: запутанный случай. То, что ракета ударила в чугунную крышку люка, изменило обводы воронки. Но делать было нечего. Я встал над этим люком. Открыл компас и, когда его стрелка, указывающая на север, успокоилась, поднял компас выше и в то же время сам повернулся точно в ту сторону, с которой прилетела ракета. Для большей точности следовало бы сделать какой-то ориентир, хоть из железного прута. Невольно я оглянулся на тот окровавленный прут возле стены. И подумал, что по крайней мере несколько часов я и прикасаться не смогу к подобной арматуре. Потому я предпочел снять показания компаса без подручных средств, пусть даже они будут неточными…

– А ты чего делаешь? Может, лучше поможешь с телом?

Это мне сказал один из спецназовцев. Я быстро убрал компас и достал тетрадь для записей, занес в нее номер 5947. Место попадания: овощной рынок…

– Не нужно уже, господин! Вон они, едут.

Это крикнул один из тех троих; они сейчас сидели на пороге лавки. Говорил он о приближающейся машине «Скорой помощи», чей белый корпус для маскировки был обмазан глиной. Я сложил все свои принадлежности в сумку и подошел к ним.

– Ну так что, поможешь?

– У меня другая работа, – ответил я и продолжал так, словно оправдывался в непростительном грехе: – Я должен воронки от взрывов фиксировать.

– А вроде ты говорил, что кухонный фургон у тебя?

Я предпочел промолчать в ответ. Приехавшая «Скорая помощь» была без задней двери; мы указали ее шоферу, где встать, чтобы легче погрузить тело. Двое медиков ловко выпрыгнули из нее и поставили носилки на землю рядом с телом женщины. Потом умелым одновременным движением переложили тело на носилки. У меня словно сверкнуло в глазах…

«Я ведь знаю, куда они сейчас ее повезут! Наверняка в тот же холодильник мороженого «Мехр»! Потом на той самой машине-рефрижераторе, на которой написано: «Мороженое «Мехр»: теперь еще вкуснее!» — отвезут ее на кладбище… Там с утра до вечера роют землю с помощью техники, так что нехватки могил не наблюдается. И заполняются сотни и сотни могил…

А если у нее никого нет? Где ее родные? Может, где-то в далеком городе – тихом и безопасном? И знать не знают, что с ней случилось? Может, она здесь работала, а семье отсылала заработок? Где ее муж?.. Вскоре ее тело застынет в холодильнике, а затем повторится сцена, которую я видел утром: двое вынесут ее и положат в один из гробов, что громоздятся вдоль той стены. Сколько же там гробов? Не десятки – сотни… Может, один из них завтра достанется мне…»

– Ты чего замешкался? Прочь надо отсюда! Сейчас опять ударят!

Это крикнул мне солдат, уже уходящий прочь. Остальные также исчезли, уехала и «Скорая помощь» – вон она уже скрылась за углом…

Я огляделся по сторонам, потом направился к фургону. Еще много часов место продажи молочных товаров останется в таком виде. Разбитые глиняные горшки и содержимое, вытекшее из них в придорожные арыки. А вон тянется след крови, там, где несли женщину. И красная кровь смешалась с белой простоквашей! Точно как на том штыре красное мясо перепуталось с белыми хрящами…

Я с таким остервенением распахнул дверцу фургона, что, будь здесь Парвиз, он непременно обругал бы меня. И, сидя за рулем, думал о белизне кислого молока и багрянце крови. Похожие мысли заставили меня несколько часов назад выбросить в реку всю сегодняшнюю порцию мороженого!