Я остановил фургон, и пожилой священник обернулся ко мне, улыбаясь. Кузов армейского грузовика IFA[13] был плотно набит церковными вещами, а усталый солдат-водитель сидел на корточках, отдыхая, возле колеса грузовика.
Выйдя из фургона, я закинул за плечо автомат: после случая с Гити я не желал оставлять оружие без присмотра. Мельком глянул на большие башенные часы на площади с их мраморным обрамлением и застывшими стрелками. Подумал, что, если бы они были не электрические, а маятниковые, то они бы работали. Хотя и механические часы кто-то должен заводить. Это пришлось бы делать тем немногим оставшимся в городе людям, которые ежедневно получали питание в мечети по соседству с этой церковью. Им пришлось бы назначить ответственного, который каждый день по пути в мечеть заводил бы башенные часы.
В этом окруженном городе все-таки оставались сотни людей, и они – что разумно и правильно – получали питание в мечети. Мне же свалились на голову эти двое – нет, трое! – которых, видите ли, должна была снабжать фронтовая машина…
Я окинул взглядом свой фургон.
«Что я ребятам скажу? Скажу, приехал к Гитиханум… Нет, к Красотке Гити! Выдал ей еду, посмотрел на ее дочь, и тут материнские чувства взыграли в ней, и беда постигла мой фургон… Мой фургон?
Ты постепенно привыкаешь к мысли, что эта машина вечно, до самого Страшного суда, будет твоей участью…»
Я подошел к солдату. Как я и предположил, он отдыхал от погрузки, покуривал сигарету. Видимо, из тех оставшихся в городе и уже не облагаемых таможенной пошлиной сигарет…
Пожилой священник сегодня был куда улыбчивее, чем вчера. Я с ним поздоровался, и он первый заговорил со мной.
– Здравствуй, здравствуй, сын мой! Со вчерашнего дня, когда мы виделись, продолжается, к счастью, полное затишье. Так я понимаю.
От этих слов я застыл на месте. Ведь он был прав! Кроме утренней перестрелки ни одного выстрела больше не прозвучало. Пушки и минометы на той стороне реки молчали, прекратив свою ежедневную работу. Почему же они не стреляют?
– Сын мой! Мы уже все вещи погрузили. Через час уезжаем. Если хотите передать письмо семье, я с удовольствием его доставлю.
Я задумался. Письмо? Если бы раньше знать, может, я и написал бы что-нибудь. Но теперь? Нет! И я отрицательно покачал головой. Он с сожалением кивнул.
– Нет? Не будете писать? Может, матушке вашей? Наверняка она обрадуется весточке!
За сегодняшний день второй раз упоминают мою мать…
– Спасибо вам, но этого не нужно. Кстати, где ваш товарищ? Простите, я имел в виду молодого священника…
– Брата Ованеса… Он сегодня паковал книги и вещи, много трудился… – Священник указал на церковь. – Он читает прощальную молитву о сбережении храма во время войны. Если хотите, зайдите, добро пожаловать!
И он впереди меня зашел в храм. Невольно и я последовал за ним. Скамейки были сдвинуты в две компактные группы – почему же они скамейки не увозят? На самой передней скамейке, лицом к алтарю и к церковному органу, сидел Ованес, спиной к нам, вошедшим. Повсюду была пыль, обломки кирпича…
Я посмотрел вверх. Под белым куполом, ниже пробоины от взорвавшейся мины, висела картина, изображающая Тайную вечерю, Иисуса с учениками. От взрыва картина покосилась, была покрыта пылью, причем самым запыленным из всех показалось мне лицо предателя, Иуды…
– Но ведь эта картина цела! Почему вы ее не берете?
– Всего не увезешь, сын мой.
Священник так развел свои руки с белыми кистями, словно хотел издали обнять это полотно.
– Это, конечно, не оригинал, но картина красивая. Она вам тоже нравится?
Удивительно, что картина не пострадала от осколков… В центре – Мессия, по сторонам – ученики, они все ужинают. Христос знает, что Иуда сегодня предаст его, и он искоса, изумленным взглядом смотрит на Иуду…
«А представить себе: если бы один из осколков угодил в сердце Иуды? Остальные ученики вскричали бы: Иуда ранен! Иуда погиб как герой! И до самого Дня воскресения мертвых все называли бы Иуду не предателем, а героем – шахидом, мучеником… Ах, это тот самый Иуда, который заслонил собой Иисуса от осколка! За этот подвиг он теперь пьет в раю сладкий нектар… Ну и глупости лезут тебе в голову! Остановись, парень!»
– Простите, я спрашивал вас о картине – она вам не нравится?
– Да нет, почему же? Очень даже нравится.
Пожилой священник опустил руку на плечо Ованеса, мягко заставив его прервать чтение, в которое тот был погружен. Я поднял руку в приветствии, и Ованес встал с места. Закрыв свою книгу, держал ее под мышкой, приближался ко мне, стараясь не наступать на обломки кирпичей. Мне пришел в голову вопрос: что было бы, если бы этот молодой священник Ованес погиб от осколка в блокированном городе?.. Что написали бы на его могиле?
«Шахид – священник Ованес при погрузке принадлежностей армянской церкви во время блокады погиб как герой».
И большой крест, вероятно, белого цвета, на его могиле…
– Как ваши дела – нормально? Очень рад вас видеть.
И он протянул мне руку. Я взглянул на свою ладонь: совсем грязная. Вытер ее о штаны и подал ему руку.
– А где ваш друг?
– Который?.. А-а, Парвиз? Да так… Ранен осколком.
Священники переглянулись. Кажется, их что-то поразило в моем тоне.
– Но… в каком он состоянии?
– А я этого не знаю. Думаю, что сегодня утром его эвакуировали. Да и вы, видимо, через часик уже будете в пути на «большую землю»? – Мне хотелось увести разговор от темы Парвиза. – Там вечерами, где пальмы, москитов очень много…
Я замолчал. Сегодня вечером, с наступлением темноты, они на катере выйдут из устья реки и потом попадут на «большую землю». То есть к началу намеченного нами плана их здесь не будет. Эти два человека вырвутся из блокадного города. А я останусь здесь; но важнее этого то, что остается на той стороне реки вражеский радар…
Мы все медленно пошли к выходу из церкви.
– Что ж, похоже, пришло время прощаться…
Я протянул руку. Молодой священник схватил ее обеими руками и пожал с горячим дружеским чувством.
– Надеюсь быть к вашим услугам после конца военных бедствий. И надеюсь, вы будете в полном здравии и безопасности.
Я вяло кивнул: слишком усталым был для политесов. Пожилой священник пожал мне руку молча, не повторяя любезностей своего товарища. А мой взгляд вновь остановился на металлической статуе. Мадонна держала в объятиях младенца Христа… Какой-то порыв заставил меня подойти к ней и коснуться пальцем осколочной пробоины. Я вновь почувствовал острую грубость ее краев, что сопровождалось каким-то непонятным мне самому чувством. Я, кстати, пока не понимал, какое отношение имеет к Деве Марии дата 1915. И повернулся к священникам.
– Ведь это статуя Святой Марьям, не так ли?
Молодой священник взглянул на старого, и лица обоих помрачнели.
– Что это за дата? – продолжал я. – Я еще в тот раз хотел спросить…
– Это не связано со Святой Девой.
– То есть как? Кто же эта ханум?
Опять вырвалось у меня это слово! Счастье, что Гити здесь не было…
Молодой священник стоял лицом к статуе этой женщины. Теперь я совсем запутался: кого же изображает статуя? Если это не Святая Марьям, то кто?
– В свое время было принято решение: во всех армянских церквях указать эту дату как память. Память о геноциде армян, павших от рук османских турок!
И Ованес ждал моей реакции.
– Значит, дата 1915 означает именно это, – полувопросительно сказал я.
Оба они подтвердили мои слова, и я продолжал:
– Иншалла, когда приедете в Исфахан, постройте там красивый монумент в память о нашей гибели!
Пожилой священник провел рукой по седой бороде и улыбнулся. Но Ованес, видимо, не поняв моей шутки, выглядел озадаченным. Пожилой священник взял меня под руку.
– Молодой человек! Лучше бы, чтобы никогда с вами не случалось подобного.
Мы вышли из храма. Солдат продолжал курить. Машину эту прислал сюда штаб дивизии.
– Смотри, друг, не обкурись слишком, бесплатными-то сигаретами! – сказал я ему.
– Нам как с гуся вода! – он рассмеялся и сделал очередную затяжку. Гимнастерка его была полурасстегнута.
– То-то, как с гуся вода! Если бесплатную веревку найдешь, ты же на ней не будешь вешаться?
Я пошел дальше, к фургону, священники за мной. Пожилой заглянул в кузов.
– Кстати, вы обедали? – спросил я их.
– Да, в мечети сжалились над нами, покормили нас.
Вот, наверное, было зрелище, – подумал я: два священника с мисками в руках стоят вместе со стариками и старухами в очереди к шейху мечети за едой…
– А вы – водитель кухонной машины?
Я уже сидел за рулем и готов был трогаться. И я как бы со стороны увидел этот белый фартук, сделавшийся желтым от жирных пятен, и весь этот фургон, не имевший ни стекол в кабине, ни сколько-нибудь приличного вида. Сначала осколки поработали, потом безумная старуха… И правда, на кого я теперь был похож? Единственное, что придавало мне какое-то достоинство, была антенна рации, стоящей на полу в кабине…
«Я артиллерийский наблюдатель. Не верите? Можем включить рацию, свяжемся со штабом минометчиков. Кого хотите спросите – вам подтвердят!»
Это, конечно, были смешные амбиции. Такой ответ сыграл бы против меня. И я посмотрел на обоих священников: может быть, я вижу их в последний раз! Я и так слишком много времени потерял: обед инженера уже много раз успел остыть… И я спокойно и негромко ответил:
– Так точно! Именно! Я – водитель кухонной машины.
Продолжения разговора я не ожидал; предпочел полностью покориться случаю и судьбе. Будь что будет! Тем более, я ведь уже сам себя признал водителем кухонной машины…