– …Так где же мороженое? Разве не сегодня день мороженого?
– Хватит того, что я привез! Некогда мне тут рассуждать. Бери, что дают!
– Ух! Ух, какой ты сегодня… Что с тобой?
Он принял через бортик кузова котел с горячим. Помедлил. Потом раздраженно пожал плечами и понес еду. Я сидел на полу кузова. Дым с горящего нефтезавода, черный, густой, смешивался с лохматыми, тяжелыми тучами. Мне хотелось бы, чтобы пошел дождь… Разве это не дождевые тучи?
Тяжко было на душе. Мороженое «Мехр», гомогенизированное и пастеризованное, вкусное, питательное, на основе натурального коровьего молока. Сколько недель Парвиз кормил им нас и сам ел за милую душу…
Тяжко было на душе. От вида этого дымящегося завода, к которому я чувствовал особенную жалость после того, что рассказал о нем инженер…
«Мы строим – они уничтожают. Они используют орудия, и вы, уважаемый, их уничтожаете…»
«Кстати, сказал ли он «уважаемый» или «глубокоуважаемый»? Точно: он сказал «глубокоуважаемый»! Но оставь эти глупые мысли! Неужели тебя осчастливило то, что какой-то сумасшедший назвал тебя не просто «уважаемым», а «глубокоуважаемым»?»
– …Бери рацию! Работает, а запасная батарея здесь, в боковом кармане. Асадолла ее доставил. Они все там пашут как угорелые…
Он ловким движением поставил передо мной рацию в ее ранце, с наплечными ремнями.
– О Парвизе что-нибудь слышали?
– Нет. Казем к нему ездил, но еще не вернулся. Он ведь плох, да?
По тону Махмуда ясно было, что он не очень переживает за Парвиза. Но Махмуд всегда такой. Я постарался ответить ему спокойно:
– Да нет, не так уж и плох… А Амир, кроме этой рации, ничего мне не передавал? Ничего не говорил?
– Тебе что, рации мало? Мне тоже некогда лясы точить. Бери и езжай!
Он сказал это нарочито грубым тоном, подражая моей собственной манере. Ничего не ответив ему, я включил рацию. Раздалось шипение, похожее на змеиное. Как я привык к этому звуку! Во время работы часами только его и слышу. Звук, кстати, похож на тот, что идет из гигантских, догорающих теперь, резервуаров нефтезавода. Такое потрескивающее шипение…
Я поднял глаза. Махмуд уже ушел. Что же, повезу поскорее еду Гити и инженеру…
Время было полуденное, но из-за черного дыма и тяжелых туч солнца не было и в помине. И какая-то невыразимая мука корежила самую сердцевину моей души. Я страдал невыносимо…
Я повернул руль вправо и теперь уже ехал по улице Гити, медленно приближаясь к ее дому. Поскорее отдать ей еду и, не задерживаясь, ехать к зданию инженера.
«Что с тобой, дружище? Мороженое? Так долго не знать об обмане… Но разве можно из-за такой сущей мелочи переживать так сильно?»
Я затормозил у ее дверей. Деревянная дверь была приоткрыта, и мне вовсе не хотелось видеть эту женщину лицом к лицу. Хоть бы она догадалась выставить посуду…
«Она, видите ли, подбоченивается. Ты ей еду и питье таскай, а она вместо «спасибо» угощает тебя кучей грязных ругательств! Вот уж, поистине…»
Нет, посуду выставить она не догадалась. Я заколебался.
«Черт бы тебя побрал! Я вообще давал кому-то обязательство в разгар поиска радара терять тут время и ждать ее? Шум двигателя нельзя было не услышать – тем более, фургон так дребезжит! Можно подумать, я навязываюсь ей!»
– Салам! Вы еду привезли? Что у нас сегодня?
…Ого, как она подобрела! Предлагает перемирие? Может, раскаялась в своих вчерашних словах? Коли так, то я поспешил сделать о ней плохие выводы. В любом случае, отдаю порцию и уезжаю. И я громко сказал, оглядываясь в кузов:
– Принесите посуду! Я хочу…
И поперхнулся, слова застряли у меня в глотке. В дверях стояла другая женщина. Даже не женщина, а молоденькая девушка с рассыпанными по плечам черными волосами. Она улыбалась. Та самая дочь, о которой говорил инженер и о которой я забыл начисто! Я торопливо привел себя в порядок.
– Мамы вашей нету? Не придет за едой?
Девушка смотрела на меня во все глаза, хлопала ресницами. Из-за того, что она стояла в темном коридоре, я не мог точно определить цвет ее платья. Было, впрочем, видно, что оно старое и полностью закрывает ее фигуру от ног до шеи.
– Мама ушла, – и девушка рассмеялась.
Сидя в кабине, я посмотрел в обе стороны улицы, потом вышел из фургона. Как обычно, дверь открылась со скрежетом, причем скрежет становился с каждым днем всё громче: от тряски дверь скоро совсем заклинит.
Я заметил, что скрип двери согнал улыбку с лица девушки, и по нему прошла волна страха; она настороженно ждала моих следующих действий. Мне показалось, что она слегка не в себе.
«Куда ушла ее мать? И мне что теперь делать? Закончить бы тут поскорее и уехать из этого недоброго места – меня работа ждет!..»
– Ханум! Принесите-ка вашу посуду!
И вновь я невольно произнес слово «ханум»! Если бы тут была ее мать, я получил бы новую порцию ругани… Однако девушка ответила очень спокойно и неторопливо:
– Я не могу.
По виду ей было лет четырнадцать – пятнадцать, но говорила она, как семи-восьмилетняя. Какая-то характерная простоватость.
«Почему она не может принести миски? Новый твой сюрприз, Парвиз, храни тебя Аллах!»
– Уважаемая! Дорогая девочка! Если кушать хочешь, то поскорее тащи сюда миски! Меня работа ждет, ехать надо!
– А меня мама привязала. Смотри!
И она села на пол и обеими руками задрала правую ногу, показывая старую пеньковую веревку белого цвета, привязанную к ее щиколотке. Удивленный, я подошел поближе. Конец веревки терялся во тьме коридора.
– Зачем она тебя привязала?
– Не пускает меня играть на улице. Говорит, на улице – дэв!
– Дэв?
– А ты ходишь по улице – дэвы тебя не сожрут?
Я почесал в затылке. Вот так «социальные клиенты»! Не то слово!
«Только этого мне не хватало!»
Я повнимательнее присмотрелся к девочке.
– Вы так вдвоем и живете здесь?
– Тетя еще приезжает. На машине.
– На какой машине?
– На этой!
Речь шла о фургоне Парвиза. Наверняка Парвиз и эту скорбную умом, а может, еще какую-нибудь старуху числил в своем списке клиентов – он ведь мне полный список так и не передал. И вдруг я услышал истерический вопль:
– Сволочь поганая! Отпусти ее! Отпусти!
Она неслась сюда бегом и орала издали. Я опешил. Ярость ее была такова, что я не мог не испугаться. Невольно отпрянул к машине. А она летела прямо на меня, но в последний момент свернула к дверям дома. Там стояла девочка, совсем перепуганная. Гити затолкнула ее в коридор:
– Пошла домой! Аллах избавь меня от твоих… Домой пошла!
Девочка исчезла в глубине дома, а женщина тоже на миг скрылась за дверью. Потом появилась со своей тяжелой палкой.
– Доченьку мою захотел?
И пошла на меня, подняв клюку. Сесть в кабину и уехать? Поздно! Дело принимало опасный оборот; я отскочил к кузову… А она обеими руками подняла в воздух свою дубинку.
– А ну, иди сюда! Если мужчина, ответь за себя!
Я отпрянул еще дальше. А тяжелая клюка ударила по капоту фургона. Всю свою силу вложила женщина в удар – и капот не выдержал! А она ударила и второй раз, и третий, и четвертый…
– Прекрати! Ты что, с ума сошла? Я ничего не сделал!
– Заткнись, тварь!
И она стала перемежать удары с ругательствами. Капот, крыша кабины, дверца кабины… Наконец клюка ее треснула и развалилась. Она вцепилась в дверцу и со скрежетом открыла ее. И нырнула в кабину, и начала раздирать, словно когтями, чехол сиденья, и вот уже черная кожаная обивка летит на асфальт.
– Ты с ума сошла? Прекрати! Остановись!
Так как палки у нее уже не было, я подошел к ней ближе, но она выхватила из-под сиденья… да-да, то самое! Автомат Парвиза!
– Убью тебя!
И наставила на меня автомат. Я отскочил назад. Он ведь был заряжен!
– Вот это не тронь! Он стреляет!
Но уже было поздно: она жала на курок. Выстрела, однако, не последовало. Тогда она начала копаться в деталях затвора.
Я уже ничего не соображал. Бежать прочь? А фургон и оружие бросить? Меня засмеют ребята!
«Пошел за радаром, а потерял машину Парвиза!»
Особенно Асадолла спуску не даст…
Я стоял перед ней, как обреченный. Зажмурился, и вот раздалась оглушительная очередь… Тут я открыл глаза. Осмотрел себя: в меня не попало. А женщина между тем бросила автомат и села на землю. Во всём квартале воцарилась тишина, которую прорезал крик девочки:
– Мама! Мама, я боюсь! Мама, где ты?
Гити сидела на земле, а я молча стоял перед ней, всё еще ничего не соображая. А девочка звала мать, и вот та запричитала:
– Да покарает тебя Аллах! Да уничтожит Он тебя! Аллах всемогущий! Неужто мало я страдала – за что еще это мне?
И она разрыдалась. Резким и громким голосом она рыдала. Мне ничего не оставалось делать, как подойти к кабине. Осторожно приблизившись к Гити, я ногой потянул к себе автомат, валяющийся на земле. Ботинком зацепил за ремень и так подтянул к себе оружие и поднял его. Женщина этого не заметила. Она вообще отключилась от внешнего мира. И рыданиям матери вторила дочь – ее детского плача я вначале не расслышал. Этот тоненький звук выходил как бы из самой ее гортани – так плачет ребенок, когда ссорятся мать и отец…
Обломки сломанной клюки еще лежали на крыше и капоте машины. А капот спереди был так разбит, что мог быть сломан и вентилятор охлаждения…
Я чесал в затылке. Всё еще рыдала женщина, и выла ее дочь. Я сел на бортик уличного арыка. Ни одной толковой мысли не приходило в голову.
«Зачем она это сделала? Неужели думала, что я хочу… Зачем она девочку-то за ногу привязала?»
Нужно было срочно уезжать. Дверь фургона была открыта, и из кабины свешивались полосы разодранной обивки. Будь что будет! Заведу двигатель… Но еда! Я им еще не выдал еду. Я встал на ноги.
– Ты всё переломала! Потеряла голову напрочь! Значит, если хочешь получить еду, неси сюда миски.
Она даже головы не подняла – продолжала рыдать. Я вышел из себя:
– Говорю: неси посуду, женщина! Мне ехать пора.
Даже не взглянув на меня, она спокойно поднялась на ноги, пошла к дому и скрылась в темноте коридора.
– Да разрази тебя Аллах! – послышался ее крик. – Чего воешь? Заткнись! Заткнись, я сказала!
И девочкин плач сделался тише, затих. Послышался звон посуды. И вскоре женщина появилась из тьмы на свет, в руках миски. На пару шагов вышла из двери, поставила посуду на землю и скрылась. И дверь с силой захлопнулась, а потом послышался и звук задвигаемого засова. Я взял миску и остановился, задумавшись.
Следовало как можно скорее уезжать из этого зловещего квартала. Радар! Все ждали от меня результатов.
«Да или нет? Засек или не засек?»
Если сегодня к вечеру сделают новый минометный окоп, то, может быть, завтра начнут осуществлять тот план…
Абгушта[12] я налил в миску побольше, до краев. Ведь сюда полагалась двойная порция. Немного оставил для инженера, а для меня уже и не осталось ничего. И поставил миску к дверям.
Перед тем, как сесть за руль, посмотрел на небо. Оно было затянуто облаками. Хоть бы дождь пошел…
Но было такое впечатление, что весь сегодняшний дождь выплакали Гити и девочка.
Парвизова развалюха завелась сразу. Правда, из-под капота тут же раздался протяжный свист. Я решил его игнорировать. Будь что будет! Если посреди дороги машина откажет, то вот что я сделаю: весь бензин из бака вылью на нее и подожгу. И огромное наслаждение получу от вида этого костра!
«Ну и мысли дурацкие! Чем машина-то виновата? И чем я виноват? Вообще, кто тут всему виной?»
Машина, дребезжа и завывая мотором, продолжала свой путь, а я крутил баранку, придавленный тяжестью свалившихся на меня проблем.