14. До костей

Когда мы ползли домой, мне стало совсем худо: бил озноб, плечи пылали как ошпаренные, болела голова, ломило в висках, то и дело накатывала полуобморочная слабость, хотелось обидеться на весь мир, упасть на землю и лежать без движений. Ларик привел меня, поддерживая, точно раненого, и с превосходством коренного южанина над бледными москвичами объявил опешившим Батуриным:

– Принимайте доходягу! Сгорел ваш комик до костей!

– Как же тебя угораздило, горе ты мое луковое? – ахнула тетя Валя. – Я же предупреждала, просила! Ты мне обещал! Что я Лидке скажу? Она теперь так все вывернет, будто я за тобой плохо смотрела. Умеет – парторг!

– Не знаю… Наверное, когда нырял… Не заметил…

– Ну, конечно, спина-то наружу! – покачал головой Башашкин. – Как же ты не заметил, Тупася? Солнце, что ли, за хмарами было?

– Не за хмарами… Я лобана хотел на ужин подби-ить… – простонал я, сознавая свою преступную халатность.

– Давай показывай, чудила-мученик! – поморщился дядя Юра.

– Не мог-у-у…

– Что значит – не могу!

Тетя Валя расстегнула пуговки, осторожно сняла с меня абстрактную рубашку и ахнула. Моя сожженная кожа реагировала даже на порыв ветерка. Казалось, если на воспаленные плечи сядет божья коровка, я взвою от боли. Сначала воцарилось зловещее молчание, народ рассматривал мою несчастную поверхность.

– Жуть на колесиках! – взвизгнула Лиска.

И тут все наперебой стали ужасаться, сочувствовать, давать лечебные советы. Машико заявила, что меня надо срочно везти в больницу. Мишаня вспомнил, что кто-то из отдыхающих, перегревшись, помер, не приходя в сознание. На него цыкнули, мол, не болтай глупости!

– Так плохо, да? – осторожно спросил я.

Карина, чтобы я осознал весь кошмар случившегося, принесла от рукомойника квадратное зеркало с отбитым углом:

– Сам посмотри!

Повернув тяжелую голову, я смог увидеть в мутном стекле свою правую лопатку и обомлел: выглядела она так, точно ее вымазали малиновым вареньем.

– Волдыри, наверное, будут, – тоскливо предположил я.

– Еще какие! – охотно подтвердила Лиска.

– С кулак! – добавил Мишаня.

Из избушки, запахивая халатик, на шум вышла растрепанная Неля. Подойдя ближе, она сначала от ужаса картинно заслонила лицо ладонью, потом, осторожно раздвинув пальцы, присмотрелась к моему ожогу, воскликнула «о, господи!» и деловито спросила:

– Мацони в этом бедламе имеется?

– Сандро утром в охотку доел, – ответила Нинон. – В больнице не допросишься. Маш, у тебя не осталось?

– Откуда? Постоялец, как проспался, сразу потребовал, с похмелья – первое дело, а Каринка-растяпа заранее на крыльцо с краю трехлитровую банку поставила. Он выходил по нужде и дверью снес вдребезги… Какое мацони было – ложка стояла!

– А где, кстати, Петр Агеевич-то? – поинтересовался Башашкин. – Грозился, когда голова пройдет, в кинга перекинуться.

– Ему теперь не до карт. Пропал мужик! – ехидно ответила Машико. – Зацепили его сестрички. В Гагру с ними укатил.

– Они туда уже с Мурманом таскались! – удивилась казачка. – Вот уж бабы с шилом в одном месте!

– А чего ж на халяву снова не прокатиться! В ресторане теперь небось форель кушают, – покачала головой вдова. – Плохо это кончится!

– А когда Мурман возвращается? – спросила тетя Валя.

– Не докладывался. Тебе-то он зачем?

– Хотела безразмерных авосек подешевле взять оптом.

– На весь Росторф, что ли? – хохотнул Башашкин.

– Не на весь, но много… Девчонки очень просили!

– Хоть бы не возвращался. Чую, быть беде! Я уж Петру Агеевичу и намеками, и напрямки, – запричитала Машико. – Не понимает, смеется.

– Значит, мацони у нас нет? – сердито спросила казачка.

– Нет.

– Лиска, сгоняй к тете Беле – мухой! – приказала она. – Попроси, скажи, очень надо – москвичи, как обычно, подпалились.

«Сержант Лидка» умчалась, а из избушки выполз, щурясь на яркий свет, Давид. Его лицо было одновременно благостным и озабоченным. На ходу заправляя в брюки рубашку и наугад вставляя железный штырек в дырочку ремня, он тоже дотошно осмотрел мою ошпаренную солнцем спину, поцокал языком, сравнив ее со свежей говядиной, которую к нему в амагазин давно уже не завозили, и посоветовал для облегчения страданий помазать кожу подсолнечным маслом. Потом завмаг убедился, что большой ключ от замка на месте, в кармане, и, чмокнув Нелю в щеку, ушел открывать торговую точку.

– Сказала? – проводив его взглядом, спросила Нинон.

– Сказала… – вздохнула официантка.

– Ну и что он?

– Ничего, набычился и расхотел.

– Ничего, пусть подумает другим местом. Ты-то как себя чувствуешь?

– Тошнит.

– Это нормально. А еще свежая капуста помогает, – вспомнила наша хозяйка.

– Нет, хочу гурийской с перчиком! – капризно возразила Неля. – Вчера на работе целый вилок сгваздала.

– Да не тебе, дурочка! Юрастому свежая капуста нужна – она воспаление снимает.

– Мать-и-мачеха тоже снимает, – вмешалась тетя Валя.

– Где ее сейчас искать? А кочан в погребе.

Тут от соседей примчалась Лиска с пол-литровой банкой мацони, и меня, взяв под руки, повели, как тяжелобольного, наверх, положили на раскладушку лицом вниз и еще раз дружно ужаснулись, глядя на мою жуткую спину.

– Юр, ты как? – участливо спросила Батурина. – Может, тебе пирамидона с анальгином дать?

– Лучше тройчатку, – посоветовала Нинон.

Я скупо ответил, что потерплю, мысленно беря пример с раненых комиссаров, они в фильмах про войну никогда не стонут, не жалуются и даже шутят с санитарками, а если дело происходит в окружении, готовы застрелиться, чтобы не быть в тягость боевым товарищам. Их, конечно, успокаивают, мол, ты еще на своей свадьбе спляшешь, а сами отводят глаза в сторону…

Мне намазали спину холодным мацони, а сверху еще налепили скрипучие кочанные листы – «сорок одежек, все без застежек». В комнате запахло простоквашей и капустными заготовками. В ноябре они, как эпидемия, охватывают все наше общежитие. Два десятка хозяек на обоих этажах рубят, режут, шинкуют, щедро предлагая бегающей мимо ребятне кочерыжки и морковные попки, на которые я потом не могу смотреть до весны. Измельченную капусту толкушками втрамбовывают в деревянные бочонки, пересыпая крупной серой солью, а на дно обязательно кладут зачем-то горбушки черного хлеба.

Мне сунули в рот таблетку и влили из чайника немного воды, чтобы я мог проглотить лекарство.

– Нет, Лидка тебя не родила, а в капусте нашла, Болдуин! – пошутил Башашкин.

– Не переворачивайся! – строго предупредила Нинон.

Оставив меня лежать лицом в подушку, все разошлись по своим делам. Мне оставалась только ругать себя за безалаберность, прислушиваясь к тому, что происходит на участке. Батурины с Лариком, Лиской, Мишаней и Рексом ушли на вечернее купание. Счастливцы! Море на закате успокаивается до прозрачной неподвижности, а солнце, снижаясь, превращается в малиновый диск и постепенно задвигается за горизонт. Неля, цокая по дорожке каблучками, отправилась на работу в ресторан, и до меня донесся аромат ее крепких, волнующих духов. Машико с казачкой, гремя кастрюлями и ругая цены на базаре, занялись приготовлением ужина – каждая на своей кухне, но при этом они перекрикивались, толкуя об интересном положении, в котором оказалась официантка, а также от души сочувствуя снабженцу, идущему верной дорогой к крупным неприятностям. Из громких пересудов я понял, что Неле предстоит важный выбор, а сестры Бэрри никакие не родственницы, просто работают в одной музыкальной школе. На юг же они ездят не купаться и загорать, а мужиков обдирать и ноги задирать…

– Ох, и задаст им Мурман!

– Поделом!

Распластавшись на животе, я чувствовал, как жар сушит размазанное по спине мацони, вытягивая соки из капустных листьев. Казалось, если на мою пылающую кожу, будто на сковородку, вылить, разбив ножом скорлупу, сырое яйцо, получится настоящая глазунья. Перебрав вроде бы все мысли, обнаруженные в голове, я заскучал и для отрады стал вспоминать девушку-пажа, грациозно кормившую с руки черного лебедя. Сердце пронзило странное сравнение: цветы расплачиваются за свои прекрасные бутоны тем, что их норовят сорвать и сунуть в вазу, а девушки рискуют попасть в лапы пижонов, вроде Гоги или Давида. Но за сорванные цветы штраф – 10 рублей. А за девушек? Ашота за ленинградскую чертежницу так и не наказали… Надо бы предупредить Зою… Думая о попутчице, я ужаснулся, представив, что она могла бы увидеть меня сейчас вот такого, воспаленного, жалкого, обмазанного простоквашей и облепленного капустой. Нет, только не это…

Кто-то погромче включил на кухне радиоточку, и глубокий женский голос с надрывом запел:

Затем мои мысли незаметно переключились на Шуру Казакову. Переехав в Измайлово, она перешла в другую школу. Вот ведь тоже странное дело: в прошлом году, страшно скучая по Шуре, я тем не менее летом в пионерском лагере запал на загадочную Ирму Комолову. Она тоже была не прочь со мной подружиться, даже написала мне после прощального костра на пионерском галстуке: «Будь смелее, Юра!», намекая на то, что зря почти месяц я ходил вокруг да около. Видимо, я все-таки пошел в Лиду. Она может торчать у прилавка битый час, мучительно разглядывая две одинаковые блузки – только одна с планкой, а другая без.

– Гражданочка, вы хотя бы до конца рабочего дня определитесь! – злятся продавщицы. – Нам кассу сдавать!

– Да-да, сейчас, я сейчас, извините… – шепчет моя несчастная маман, и слеза мучительной нерешительности ползет по ее щеке, размывая пудру.

Башашкин называет это комплексом буриданова осла, который сдох от голода, стоя перед двумя одинаковыми охапками сена, так как не мог выбрать, с какой начать. И еще дядя Юра говорит: «Лидкино счастье, что она живет при социализме в обстановке умеренного изобилия, так как капиталистический ассортимент убил бы ее на месте!» Это уж точно! Я до сих пор помню, что было с тетей Валей, когда мы ходили на американскую выставку в Сокольниках. А ведь Батурина в отличие от младшей сестры гораздо собранней и решительней по натуре, хотя и на нее иногда находит. Не замешкайся она с меховыми воротниками в ГУМе, и, возможно, Башашкину не пришлось бы вшивать смертельно опасную «торпеду».

Я вдруг вообразил, как умру, не сумев выбрать одну из двух девочек, и меня понесут под духовую музыку в красном гробу по Балакиревскому переулку. Следом двинется вся 348-я школа: не каждый день уходят из жизни твердые хорошисты, члены Совета дружины. Впереди будут идти Шура с Ирмой, обе в черных школьных передниках, с траурными капроновыми бантами в косах. Охочие до похорон прохожие, сгорая от любопытства и кивая на двух безутешных школьниц, станут перешептываться, мол, ходят слухи, что этот странный мальчик, лежащий носом вверх в гробу, скончался от нерешительности, как буриданов осел. Несчастный подросток! Куда смотрела общественность? Невосполнимая утрата! Незаменимых людей нет, и все-таки… Стенгазета недорисована, стихи о злостном прогульщике Галкине недосочинены:

14. Акрофобия

И я задумался о смерти в целом, ведь, согласитесь, любой ребенок со временем вырастет, постареет, заболеет и скончается, это, увы, неизбежно, хотя, конечно, невероятно. Иногда на досуге я пытаюсь представить себе, как это будет. Всё-всё вокруг останется в прежнем виде, а ты исчезнешь навсегда. Но как раз это и непонятно. Когда закрываешь глаза, делается темно. А когда исчезаешь… Тогда – что?

Однажды в кинотеатре, глядя на экран, я от волнения пинал ногой спинку переднего кресла, и потревоженный зритель, обернувшись, погрозил мне пальцем. Отец, злой из-за того, что Лида не разрешила ему перед сеансом выпить дорогого «бархатного» пива, предупредил: еще один такой пинок, и будет плохо. Я твердо пообещал, но потом забылся и, когда пираты пошли на абордаж, снова лягнул спинку, да так, что нервный мужик впереди взвился, а Тимофеич без слов выволок меня за ухо в фойе и толкнул в угол, под лестницей, возле туалета, а сам все-таки взял «бархатного» пива. Я стоял лицом к стене и рыдал, слушая, как за стеной продолжается неведомое и невидимое кино, доносятся бухающие звуки и невнятные голоса, но чем кончится дело, теперь уже не узнать. К счастью, угол оказался затянут паутиной, в которой запуталась муха, такая здоровенная, что паучок никак не мог с ней справиться. Наблюдая за их борьбой, я успокоился, а фильм досмотрел до конца года через два по телевизору.

В простодушном детстве я представлял себе смерть именно так: ты как бы уходишь из зала, и кино продолжается без тебя. Тебя же в зависимости от прижизненного поведения ждут два варианта: или лопаешь в фойе до одурения пломбир из железных вазочек, запивая «Дюшесом», или стоишь в углу, затянутом паутиной. Но однажды мне стало понятно: нет, ты не уходишь из зала, ты исчезаешь, перестаешь быть, прекращаешься… А это же совсем-совсем другое! Я пытался успокоить себя тем, что такая же участь ожидает всех остальных людей, даже космонавтов и олимпийских чемпионов. Не помогало. Чужая смерть – перегоревшая лампочка. Ввернул новую и радуйся. Твоя же смерть – это погасшее солнце.

Иногда, проснувшись ночью, я вдруг настолько отчетливо ощущал свое будущее отсутствие в мире, что содрогался и рыдал, будя родителей, а им рано вставать на работу. На вопрос, в чем дело, приходилось врать про ноющий или дергающий зуб. А как еще ответить: плачу оттого, что когда-нибудь умру? Засмеют! Меня тащили к зубному врачу, этот живодер всегда найдет у тебя какой-нибудь кариес, чтобы с наслаждением включить жуткую бормашину. И тогда встает другой вопрос: что страшней полное исчезновение или жизнь в виде бесконечной сверлящей боли? Так сразу не ответишь… Со временем я научился не думать о смерти заранее, как о неизбежной контрольной по алгебре, хотя ледяной ужас будущего отсутствия иногда все-таки накатывает на меня, перехватывая дыхание и наполняя тело дрожащей холодной пустотой. Я даже почти привык к этим приступам… Но только не сейчас, когда на моей спине можно жарить яичницу!

– Машико, у тебя хмели-сунели есть? – крикнула Нинон.

– Вроде было чуть-чуть, – не сразу отозвалась запасливая вдова.

А я стал думать про Зою, вспомнил, как она выходила из моря, как удерживала рукой прическу, взметенную встречным ветром, как кормила лебедя, – и мне полегчало. В прошлом году, одиноко бродя вдоль берега от Голого пляжа до Сосновой рощи, я зачем-то выискивал на пляже девочек, хоть чем-то похожих на Шуру и Ирму, а найдя, мучительно сравнивал их между собой. Зачем? Не знаю. Сравнивал и никак не мог определить, какая из них лучше, хотя разумом склонялся все-таки к Казаковой, ведь ее я знал с первого класса, а Комолову всего-то одну смену. Но зато как она смотрела на меня во время прощального костра! Впрочем, зря, зря я, осёл, мучился выбором, судьба-индейка решила все за меня сама! Первого сентября, увидав пустое место за партой, где обычно сидела Шура, я почуял, как заныло сердце-вещун, а после урока подошел к Ирине Анатольевне, якобы уточнить домашнее задание, и поинтересовался, словно невзначай:

– А Казакова опять болеет, да?

– Нет, Юра, она переехала, квартиру им дали, будет учиться в другой школе, – ответила классная и посмотрела на меня с таким состраданием, будто понимала мои переживания.

Неделю я ходил как в воду опущенный (хотя на самом деле по дну можно передвигаться только в тяжелом скафандре со свинцовыми подошвами), а потом заметил, что в классе появилась новая девочка – Надя Кандалина, приехавшая из Кустаная с матерью, которая готовилась к защите диссертации в пединституте, откуда к нам каждый год присылали практиканток, робких, как новые рыбки, выпущенные в аквариум. Ничего, освоятся и будут потом кричать на детей так, что стекла в рамах треснут.

Кандалины поселились в аспирантском общежитии, на углу Центросоюзного и Переведеновского переулков. Нельзя сказать, что я сильно заинтересовался новой одноклассницей, но в сердце у меня после переезда Шуры появилась какая-то сосущая пустота, и ее следовало поскорее кем-нибудь заполнить. Тут я, видимо, пошел в Тимофеича: если в его манерке остается заводского спирта меньше половины, он начинает тревожиться, нервничать и не успокаивается, пока снова не зальет фляжку «под пробку». Тогда он с удовлетворением произносит одни и те же слова: «Вот теперь порядок в танковых войсках!»

Как-то вечером Серега Воропаев, Андрюха Калгашников, Колька Виноградов и я, сделав уроки, пошли прогуляться по окрестностям, как говорится, на людей посмотреть и себя показать. Когда мы проходили мимо пятиэтажного кирпичного дома с черной вывеской «Общежитие Московского областного педагогического института имени Н. К. Крупской», Калгаш показал на окно, горящее под самой крышей, и сообщил, хитренько глянув на меня:

– Там твоя Надька живет.

– Почему это моя?

– Ну не моя же.

– Ты-то откуда знаешь?

– Сорока на хвосте принесла.

– Интересно, а что она сейчас делает? – подхватил Воропай.

– Можно посмотреть, – усмехнулся Виноград и кивнул на пожарную лестницу.

Начиналась она довольно высоко от земли (даже взрослый не дотянется до первой перекладины) и вела прямо на кровлю, проходя по стене в полуметре от окна Кандалиных.

– Туда не долезешь, – засомневался я.

– Ха-ха! Хиляк! А ну, подсадите меня! – потребовал Колька.

Я всегда завидовал мускулатуре Винограда, его торс похож на «Экорше», гипсового мужика без кожи, он стоит у нас в изостудии для того, чтобы юные художники могли разобраться в мышечных хитросплетениях человеческого тела. А когда Колька напрягает бицепс, напоминающий бугристый картофельный клубень, у меня от досады холодеет под ложечкой, но зато он троечник, а я хорошист с проблесками пятерок, да еще председатель совета отряда.

Держа за ноги, мы подсадили друга так, чтобы он смог ухватиться за нижний железный пруток, а дальше Виноград легко подтянулся, как на турнике, быстро, точно юнга Дик по веревочной лестнице, вскарабкался вверх, затем, держась за металлическую боковину, рискованно отклонился влево, заглянул в окно и сразу же отпрянул, крикнув вниз:

– Мать моя женщина!

Через минуту Виноград по-обезьяньи спустился вниз, спрыгнул на землю и, пружинисто присев, вытянул вперед руки, словно закончил упражнение на кольцах, которые я терпеть не могу.

– Ну, что там, что? – обступив верхолаза, взволнованно допрашивали мы.

– Звездец! Сами посмотрите! Полный отпад!

– Голая, что ли?

– Не то слово!

– Надька или мамаша?

– О-о! Лезьте – увидите!

Лихорадочное любопытство охватило нас. Вслед за ним наверх вскарабкался, конечно, не так ловко, как Виноград, Серега, потом и Андрюха. Оба, вернувшись, закатывали глаза, мотали головами, хватались за сердце.

– Я балдею… Я рожаю… Я охреневаю…

– Ну, расскажите, пацаны, расскажите! Жалко вам, что ли! – изнывал я от жгучего неведения.

– Офигеть! Как я на нее теперь в классе смотреть буду? Охмурительные дочки-матери.

– Ну, ребята?!

– А самому-то слабо? Дрейфишь, хиляк!

– Не слабо, но… – ответил я, заранее чувствуя в теле дрожащую слабость. – Я высоты боюсь.

– Все боятся. А как ты в армии с парашютом будешь прыгать, чмо болотное? Надо тренироваться!

– Я попробую.

– Другое дело!

Они втроем схватили меня под коленки, подняли так высоко, что мне даже подтягиваться не пришлось, а только сесть за первую перекладину. Борясь с ужасом и стараясь не смотреть вниз, я медленно пополз вверх, намертво хватаясь за холодные стальные прутки. Добравшись до пятого этажа, я перевел дух, а потом, судорожно вцепившись в ребристую боковину, стал, превозмогая страх высоты, медленно отклоняться влево, чтобы заглянуть в окно. Сначала мои глаза оказались на уровне карниза, усеянного белесым голубиным пометом, тогда я, изнывая от безрассудства, поднялся еще на одну ступеньку и наконец смог заглянуть вовнутрь.

В небольшой комнате с бежевыми крашеными стенами, скудной казенной мебелью и облезлой этажеркой, забитой книгами, под низким оранжевым абажуром за круглым обеденным столом сидели Надька и ее очкастая муттер в бигуди. Перед ними на толстой книге стоял алюминиевый чайник, две красивые синие чашки в горошек и вазочка с маковыми сушками. Они занимались! Дочь склонилась над тонкой ученической тетрадкой за две копейки, а мать над толстой общей в ледериновом переплете – за 44 коп. Обе были одеты в пегие байковые халатики, наглухо застегнутые. Вот и вся невидаль!

«Обманули, гады! Сговорились, понтярщики!» – слишком поздно догадался я, с укоризной глянув вниз на вероломных друзей и обомлел, поняв, как высоко забрался.

Сверху одноклассники выглядели совсем маленькими, словно коротышки, друзья Незнайки. От страха у меня закружилась голова и накатил парализующий ужас, он заставил вцепиться в лестницу с такой силой, что мое тело тоже словно очугунело. На землю я больше не смотрел.

– Спускайся! – крикнули снизу. – Эй, высотник! Майна! Атас! Заметут!

Где-то в переулках затарахтел мотоцикл с коляской, на таком по вечерам милиция объезжала наш микрорайон. Ребята сперва махали мне руками, потом стали орать, наконец, свистеть, заложив в рот пальцы. Но меня как приварили к металлической лестнице. Это был какой-то неодолимый столбняк. Вдруг окно Кандалиных с треском распахнулось, чуть не задев меня рамой. Сначала выглянула мамаша, привлеченная непонятным уличным шумом, она поозиралась, заметила человека у стены и, вскрикнув: «Ой, кто это!» – исчезла. Вскоре высунулась моя одноклассница. Чтобы разобрать в темноте, кто же это висит на пожарной лестнице, Надька легла грудью на подоконник и рискованно свесилась наружу. Мы оказались почти лицом к лицу:

– Полуяков? – изумилась она, отпрянув. – Что ты тут делаешь? Подглядываешь?

– М-м-а… – промычал я, так как очугунение достигло уже языка.

– Нет, это он на спор! Просто так! Тренировка! – закричали снизу мои друзья, сообразив, в какую историю меня втравили. – Не пугай Юрку, а то он сорвется! Будешь отвечать!

– Ой! Дураки ненормальные! – взвыла Кандалина и скрылась, а в окне снова появилась мамаша:

– Снимите его немедленно! Я милицию вызову! Мы все про вас узнаем! Считаю до трех!

Виноград одним духом вскарабкался наверх, а потом долго возвращал меня на землю. Крутясь, точно паук вокруг парализованной мухи, он буквально отрывал мои руки от поперечин, переставлял мои ноги со ступеньки на ступеньку, шаг за шагом приближая меня к спасению. Кандалина-старшая сверху обещала нам суд общественности и колонию для малолетних преступников, прохожие останавливались, интересуясь странным происшествием.

– Это что еще за безобразие? – спросил строгий дед в кителе без погон.

– Гражданская оборона, – ответил находчивый Калгаш.

– Тогда другое дело. Тяжело в учении – легко в бою. Молодцы!

Отцепившись от последней перекладины, я рухнул на руки жестоких друзей, и они ловко подхватили мое измученное тело. Все-таки на физкультуре нас научили страховать товарища, если тот вдруг сорвется с турника или с колец. До дома им пришлось волочить меня на себе, мои ноги стали ватными и подгибались.

– Ну ты и бздун! – с удовлетворением хмыкнул Виноград, всегда завидовавший моим отметкам.

– Юрка не виноват. Это болезнь такая – акрофобия… – объяснил Калгаш, знающий много мудреных слов, так как его маман работает цензором в издательстве, а дома полным-полно книг и словарей.

– Что-что? – не понял Воропай.

– Боязнь высоты.

– А бывает еще медвежья болезнь… – ухмыльнулся Колька.

На следующий день во время перемены Кандалина решительно подошла ко мне и, сверля своими дотошными серыми глазами, спросила:

– Полуяков, что ты делал на лестнице?

– Ничего особенного.

– Зачем ты к нам лез?

– На спор.

– Врешь! Ты лез подглядывать!

– У вас там ничего интересного.

– Ага, сознался! Теперь я тебя буду презирать!

Удивительно: услышав это нелепое словосочетание «буду презирать», я понял, что Кандалина – просто дура, и потерял к ней всякий интерес. А к 23 Февраля пришло поздравление от Ирмы: на открытке были нарисованы три воина – в шлеме, в кивере с двуглавым орлом и в каске со звездой, они сообща держали перед собой щит с колосистым гербом СССР. Комолова желала мне здоровья, успехов в учебе и отваги как будущему защитнику Родины. Откуда, интересно, она узнала мой адрес? Скорее всего, от Лемешева, ведь их родители работают на одном предприятии. Я летал как на крыльях и заранее поздравил ее с 8 Марта, причем обошел все киоски «Союзпечати» до Садового кольца, выбрав самую лучшую открытку: на ней красовалась девочка, чем-то похожая на Ирму, она нюхала мимозы и загадочно смотрела из-под длинных ресниц на того, кто преподнес ей цветы, хотя даритель, по замыслу художника, в рамку не поместился, чтобы каждый советский мальчик мог вообразить себя на его месте. Потом я долго обдумывал те несколько строк, что надо втиснуть в чистое пространство под словами «Место для письма». Задача непростая. С одной стороны, нельзя проявлять щенячью радость по поводу ее поздравления, а с другой – излишняя сдержанность может обидеть, и она подумает, будто я отвечаю только из вежливости. Два дня я соображал, как обратиться к моей лагерной подруге. Ей-то хорошо: написала просто «Юра!» – и дело с концом. Заметьте, не Юрий, не Юрочка, не Юрик! А мне как быть? Ирма – слишком официально. Ирмочка – это как Юрочка, даже хуже, – не годится. В конце концов я остановился на обращении «Дорогая Ирма!», а последнюю фразу моего короткого послания считаю шедевром письменного общения с девчонкой: «…Желаю тебе крепкого здоровья, счастья в личной жизни, успехов в учебе, а также встреч с интересными и смелыми друзьями летом в нашем любимом лагере “Дружба”!»

Чтобы понять тонкость послания, надо напомнить, что в прошлом году в день отъезда из лагеря она написала мне на пионерском галстуке: «Будь смелее!» К Первомаю я снова получил открытку, где она радовалась, что я «работаю над собой». Это выражение вошло в моду после того, как все посмотрели фильм «Я вас любил…» про чудика-старшеклассника, который втюрился в начинающую балерину. Я, в свою очередь, поздравил Ирму с Днем Победы, высказав уверенность, что уж в этом-то году мы обязательно выиграем «Зарницу». В прошлый раз мы позорно продули, клюнув на военную хитрость «желтопузых». К 19 мая я получил от нее приветствие по случаю Дня рождения пионерии, она не знала, что накануне меня приняли в комсомол и в моем новеньком билете на страничке уплаты взносов в одной клеточке уже написано «2 коп.» и оттиснут фиолетовый штамп «Уплачено», чем я очень гордился.

Заодно Ирма сообщала, что с нетерпением ждет первой смены и даже начала заранее складывать чемодан. Но в день отъезда в лагерь я напрасно ждал Комолову в автобусе второго отряда, озираясь и выглядывая в окно, даже выскакивал наружу (якобы выбросить огрызки). Ее не было. Наверное, опаздывает! Девочки всегда опаздывают! Башашкин говорит: это у них такой атавизм, ведь раньше первыми садились есть мамонта мужчины-добытчики, а женщины и дети терпеливо ждали своей очереди. Вот слабый пол и разучился поторапливаться, а ребятня постоянно опаздывает к первому уроку…

– Не дергайся! – усмехнулся, видя мое отчаяние, Лемешев.

– Козловского смотрю… – зачем-то соврал я.

– Козла родители не пустили. Сказали, что ребенку нанесена незаживающая психологическая травма, – объяснил мой друг, намекая на прошлогоднюю историю с дворнягой Альмой.

– Облом. Жалко.

– А твоя Ирма укатила в «Артек». По горящей путевке.

– Ты-то откуда знаешь?

– Сначала в завкоме моим предкам путевку предложили. Но у меня четверка по поведению.

– Понятненько… – Я улыбнулся, стараясь не заплакать.

Чтобы она сгорела, эта горящая путевка! Ирму я больше не видел.

15. Заоконная жизнь

Спина пылала, как противень, вынутый из духовки. Малейшее движение отзывалось болью. Исхитрившись, я нашарил под кроватью книгу и, страдая, устроил ее рядом с подушкой так, чтобы, повернув голову, видеть страницы, – и провалился в приключения Тома Сойера, хорошо мне известные. Я давно заметил: перечитывать даже интересней, ты уже знаешь, чем все кончится, поэтому не торопишься перевернуть страницу, вникая во все мелкие подробности. Умеют же некоторые авторы так повествовать, что не оторвешься, а главное – видишь героев как наяву, будто сам присутствуешь, допустим, при разговоре, когда Гек Финн виртуозно рассуждает о целительных свойствах дохлой кошки. Вообще-то, я делю писателей на два вида – «наглядные» и «ненаглядные». Первые с помощью слов показывают тебе цветное широкоформатное кино, оно само крутится в твоей голове. Вторые же ничего не показывают, они цепляют слово к слову, как скрепку к скрепке, и ты мучительно соображаешь, зачем взял эту хрень в библиотеке? А взял, потому что Ида Борисовна из юношеского абонемента страстно советовала:

– Бери, Юра, не сомневайся! Семен Зорин – очень тонкий и светлый писатель!

Дойдя до главы, где Тома за дурное поведение пересадили к Бекки Тэтчер, я задумался о том, на что при первом чтении, будучи ребенком, даже не обратил внимания. Но теперь, повзрослев, пережив муки выбора между Шурой и Ирмой, а потом потеряв обеих, я новыми глазами взглянул на отношения Тома и Бекки. Ну в самом деле, без дураков, разве так бывает: он, едва познакомившись с прекрасной девочкой, к тому же дочкой судьи (а это у них там как у нас секретарь райкома), через пять минут уже пишет ей на грифельной доске: «Я вас люблю!» Прямо стахановец какой-то: угостил персиком, нарисовал человечка, объяснился, поцеловался и договорился о вечной любви, включая будущую свадьбу. И все это за полчаса? Чушь! Меня тоже в четвертом классе пересадили к Шуре Казаковой, так я неделю мучился, не зная, как с ней заговорить. Слава богу, она забыла дома ластик, а я предложил ей свой, и мы наконец обменялись первыми словами: «Спасибо!» – «Пожалуйста!» А до невероятного момента, когда она разрешила мне нести свой портфель, прошла целая вечность – три недели! Я до сих пор помню его чуть шероховатую ручку, хранившую тепло Шуриной ладони.

Нет, теперь, после Казаковой и Комоловой, исчезнувших из моей жизни, точно две треугольные марки Бурунди из кляссера после обмена с Виноградом, я уже никогда не поверю в эту первобытную простоту отношений: персик – поцелуй – клятва – свадьба. Кстати, я еще ни разу по-настоящему не целовался с девочкой (чмоканья в щеку не в счет), да и желания горячего нет. В фильмах, особенно французских, парочки сосутся подолгу, слипаясь лицами, расплющивая губы и сворачивая набок носы. Башашкин уверяет, что на тлетворном Западе есть даже конкурс на самый долгий поцелуй, который обычно длится не один час, как отчетное собрание на Маргариновом заводе, а победители получают в награду чек на кругленькую сумму и автомобиль последней марки. А еще осведомленный Лемешев рассказывал, если, конечно, не врал, будто влюбленные вдобавок всовывают друг другу в рот языки чуть ли не до самых аденоидов. Зачем? Что за варварство? Неужели и Зоя так же целуется?

Нет, интерес к женщине, даже на девчачьем этапе ее развития, не развлечение, не познавательный досуг, это похоже, скорее, на болезнь: сначала свербит в носу, потом появляется легкий кашель, поламывает суставы, а вскоре недуг охватывает весь организм, тело пылает, бьет озноб, мокрота клокочет внутри, как магма, Лида с ужасом смотрит на градусник и, не веря своим глазам, показывает его мне, а там взметнувшемуся серебряному столбику ртути уже не хватает шкалы!

– Надо вызывать скорую! – заламывает руки маман.

– Оклемается! – успокаивает отец. – Не холера же…

– Типун тебе на язык!

Приходит Скорнякова, участковый врач, слушает хрипы, смотрит горло, копаясь в гландах плоской палочкой, вроде тех, что остаются от съеденного эскимо, вздыхает, напоминает, что ребенок болеет третий раз за сезон, а значит, организм плохо вырабатывает антитела к инфекциям.

– Слабенький у вас мальчик. Закалять надо!

– В армии закалят! – усмехается отец.

– Может, ему ноги в горчице попарить?

– Когда спадет температура, можно… – разрешает Скорнякова. – И как можно больше жидкости – чая с медом и с лимоном! Уксусный компресс на лоб тоже не помешает.

А потом постепенно выздоравливаешь, крепнешь, выходишь после двух недель постельного режима в ослепительную зимнюю свежесть, удивляясь красоте снега, обметавшего ветви тополей, появляешься в классе, видишь друзей, успевших за время твоего отсутствия чуть-чуть повзрослеть, замечаешь, что у Ритки Обиход стали темнее брови и обозначилась – у первой в классе – грудь. Но вскоре здоровая повседневность перестает удивлять, и ты переходишь из одного дня в другой, как из кабинета биологии в кабинет химии. А потом снова заболеваешь, и все повторяется. Видимо, организм человека не способен выработать такие антитела, чтобы никогда не простужаться и никогда не интересоваться девочками. Наверное, наука над этим бьется, идет вперед семимильными шагами, но пока безуспешно. А ведь надо! Необходимо! Шаталов летал на «Союзе» 9 суток. За неделю с хвостиком не успеешь соскучиться. Но если отправиться, скажем, к Юпитеру лет на двадцать, а на Земле тебя ждет жена, невеста или девушка-паж? Понятно, тут надо как-то выкручиваться. Можно, конечно, посылать в космос семейную пару, чтобы тоска не заела, выбирая при этом тех, у кого, как у Батуриных, дети стабильно не получаются. А не то, сами понимаете, пойдут пеленки, распашонки, подгузники, диатезы, газоотводные трубки или вдруг молоко пропадет… Я-то знаю, я-то побегал чуть свет за кефирчиком и творожком для вредителя Сашки на детскую молочную кухню. Когда младенец орет так, что сирены воздушной тревоги отдыхают, не до космоса! Но и без детей в полете может всякое случиться. Например, жена, паря в невесомости, сморозит какую-нибудь обидную чепуху, как Надька Кандалина, и вот, пожалуйста: к Юпитеру летят не супруги, а чужие люди, презирающие друг друга. Тут уже и до рукоприкладства недалеко. В звездолете, понятно, невесомость, но масса, скажем, оловянного половника такая же, как на Земле, шишка на лбу, а то и сотрясение мозга обеспечены. Скорую помощь не вызовешь. У нас в общежитии, если Комковы ссорятся, хозяйки из общей кухни сразу уносят в комнаты все чугунные сковородки и утюги, да и ножи прихватывают от греха подальше. Поэтому таблетки, напрочь отбивающие аппетит к противоположному полу, обязательно когда-нибудь придумают и получат за это как минимум Ленинскую премию.

Но пока таких пилюль нет, а я, кажется, снова заболеваю. Дело не в дурацком солнечном ожоге, полученном в азарте подводной охоты. Тут другое! Я, лежа лицом в подушку, прислушался к себе и отчетливо осознал то, о чем догадывался: случайная встреча с Зоей в поезде не прошла даром, я все-таки заразился. Если бы попутчица не попалась мне на глаза сегодня в парке, возможно, удалось бы «перенести инфекцию на ногах». Зачем, зачем она так красиво кормила лебедя? Наверно, если бы попутчица пичкала смешную серую утку или ворону, все обошлось бы. Но теперь ничего не поделаешь, никакими усилиями воли, здравыми рассуждениями, самовнушением и пирамидоном с анальгином не поможешь – придется переболеть.

Зачем? Что за глупость, тупость и нелепость?! Казакова и Комолова, по крайней мере, – мои ровесницы, с ними можно дружить, даже со временем поцеловаться, конечно, не всовывая язык в рот, как сверло, а потом, повзрослев и окончив школу, устроившись на работу, перейти к более глубоким половым отношениям, описанным в толстой «Биологии» Вилли. Но Зоя… Она же студентка, я для нее недоучившееся ничтожество, восьмиклашка с едва пробившимся пушком на верхней губе. Если послать ей записку с теми же словами, какие Том Сойер адресовал Бекки Тэтчер, она будет хохотать до конца отпуска и придется вызывать невропатолога с бутылью успокоительной микстуры. Разве я этого не понимаю? Понимаю! Это что-то меняет? Ничего не меняет. И вот я лежу теперь мордой в подушку, моя горящая спина вымазана вонючей высыхающей простоквашей, облеплена идиотской капустой, а в мыслях одно: как бы снова увидеть Зою хоть на минуту, хоть на секунду, хоть на микросекунду.

Внизу, во дворе, послышался веселый шум: наши вернулись с моря. Счастливцы! Рекс жалобно скулил, а из обрывков разговора стало понятно: пес на обратном пути подрался со здоровенной овчаркой, на которую нападать совсем уж не стоило, но в собаках природой заложена какая-то неодолимая и бесцельная задиристость, как в нас, в людях, бессмысленная влюбчивость. Они возвращаются домой драные и покусанные, а мы страдаем от неразделенных чувств.

За окном сначала шумно искали йод, а потом заливали боевые раны, невзирая на дикие визги Рекса.

– Так тебе и надо, агрессор! – воспитывал пострадавшего пса Башашкин. – Поджигатель третьей мировой!

«Хорошо, что собаки не сгорают на солнце, – почему-то подумал я, – иначе пришлось бы им шить специальные комбинезоны с отверстиями для конечностей. Вот и люди, если бы они в процессе эволюции не облысели, жгучее солнце не могло бы причинить им вред». Я представил себе Зою, с ног до головы покрытую коротким искрящимся мехом, вроде собольего, и снова затосковал. И почему тогда мудрая природа, лишая человечество защитного шерстяного покрова, оставила нам волосы на голове и еще кое-где? Что она хотела этим сказать?

Тут в комнату вошла тетя Валя – от нее пахнуло морем. Увидев рядом с подушкой книгу, она строго предупредила:

– Это ты зря! Глаза сломаешь – в армию не возьмут!

– В армии не только снайперы нужны.

– Слепые никому не нужны. Лежи смирно! Считай в уме!

Дотошно осмотрев мою спину, Батурина осторожно отлепила от кожи капустные листья и сказала, что краснота чуть спала, но без волдырей дело не обойдется. Потом она смазала ожог свежим мацони, залепила подорожниками, собранными по пути домой, и ушла вниз – в жизнь.

А я лежал и горевал из-за будущих волдырей. Жуткая штука, особенно когда они начинают зудеть и хлюпать внутренней жидкостью. Вообще-то, к концу южного отдыха, как бы бережно ты ни загорал, кожа все равно шелушится и отслаивается, а если все-таки прихватило солнышком, слезает целыми клоками, наминающими старый полиэтилен. Дело обычное! Но от пузырей, когда они наконец лопнут, подсохнут и подживут, остаются на теле отвратительные крапчато-розовые проплешины, вроде лишая. Глядя вслед такому курортнику, идущему по пляжу, народ ухмыляется, даже могут бросить вслед:

– Вон чудак на букву «м» почапал, загорать по-человечески не умеет!

Обидно! Нельзя же каждому, той же Зое, объяснять: я совсем не чудак на букву «м», я просто выслеживал в море лобанов, увлекся и забыл в охотничьем азарте о солнцепеке.

Пока внизу, судя по звону посуды, накрывали на стол к ужину, по стволу старого инжира ко мне пробрался Ларик.

– Ну ты как, чувак? – спросил он со снисходительным сочувствием.

– Лучше, – ответил я, приподнимаясь на локтях и поворачивая голову. – Но завтра еще не смогу…

– Это ежу понятно. Куда тебе с такой спиной лезть в волнорез! Алан знает. Он сначала думал, ты сдрейфил, симулируешь, но я все ему объяснил. Советует керосином мазать. У них один коечник так сгорел, что в больницу в Сухуми сначала хотели везти. Ничего – керосином выходили. Только курить при этом нельзя. Понял?

– Понял. А при астме можно?

– Нет астмы. Думали, весной снова, как всегда, прихватит. Даже в горле не запершило!

– Вылечили?

– Сама куда-то делась. Врач говорил: после полового созревания обычно она сама собой проходит. Так и получилось. Казачка ему за это четвертной на лапу положила.

– Значит, ты теперь зрелый?

– Еще какой! Пошел бы с нами, сам увидел…

– Куда?

– В Симонову пещеру.

– Зачем?

– Немец туда завтра эту курицу… Олю из Курска ведет.

– А ты-то тут при чем? Подглядывать будешь?

– Эй, зачем так сказал? Я тебе что, пацан? – Обидчивый мингрел уже хотел спрыгнуть вниз.

– Ладно, ладно, я пошутил. Не уходи! А где эта Симонова пещера? Я так и не понял…

– За водопадом. Надо железную дорогу перейти, потом минут десять чесать вдоль реки, а дальше по тропинке вверх. Вечером там никого. Потом расскажу, если получится…

– Что получится?

– Похариться.

– По-настоящему? – похолодел я, не веря ни одному его слову.

– Нет, понарошку! Ты совсем в своей Москве заучился?

– А что за девчонка?

– Тебе же сказали – Оля из Курска.

– Сколько лет?

– В ПТУ учится.

– На кого?

– Тебе-то какая разница?

– Просто интересно, на кого люди учатся…

– Вроде на маляра… на маляршу…

– А разве на маляров тоже надо учиться? – удивился я, вспомнив, как Том Сойер красил забор.

– Выходит, надо.

– А ты сам-то куда после восьмого собираешься?

– В мореходку пойду. Буду за границу плавать. Если понравится, останусь. Там – жизнь!

– Красивая?

– Жизнь-то? Еще какая!

– Нет, Оля. Малярша.

– Так себе, ничего особенно, конопатая, но булки что надо.

– Зачем же Гога с ней ходит, если так себе?

– Вы в Москве все такие тупые? – удивился мой друг. – Он же не жениться на ней собирается, а подогреть, вставить и нам оставить…

– Кому нам?

– Есть люди!

– Но за это же могут…

– Да брось ты, эта курица слова никому не скажет, на нее все пальцем показывать будут. И потом она же не целка.

– Ты-то откуда знаешь?

– Немец уже проверял. – И горячий мингрел со смехом спрыгнул на землю.

Ужин мне, как больному, принесла в комнату Лиска.

– Кушать подано, ваше величество! – Она поставила тарелку с кружкой на табурет. – Мне опять сегодня сказали, что я на сержанта Лидку похожа!

– Поздравляю!

– А в Москве на артисток учат?

– Учат.

– Узнаешь где?

– Узнаю.

Она критически осмотрела мою спину, фыркнула и объявила, что я похож на водяную черепаху с зеленым панцирем, такие водятся в озере за плотиной. Приподнявшись на локтях, мне кое-как удалось поесть овощного рагу с тушенкой, потом я снова принялся за чтение, прислушиваясь вполуха к тому, что происходит за окном. Под виноградным навесом резались в кинга, по отдельным возгласам было ясно: как обычно, выигрывает Батурина. В какой-то момент взбешенный Ларик крикнул совсем как Пахан:

– Твои глаза – мне в жопу!

– А ты картами, дурак, не хвались! Раззява! – огрызнулась сестра.

– Я с вами не буду играть!

Попозже донесся смех и звон бокалов с веранды Сундукянов. Магнитофон пел галантерейным голоском:

Петр Агеевич снова пировал с сестрами Бэрри. Судя по доносившемуся разговору, возвращаясь из Гагр, они остановились для вечернего купания в укромном месте, и наш попутчик уговаривал дам окунуться в натуральном виде, как дети природы, но они категорически отказались, сославшись на воспитание и правила приличия. Последние слова были произнесены нарочито громко и явно для Машико. Вдова всех женщин, отдыхающих на юге без мужей, считала гулящими.

– За скромность, не переходящую в ханжество! – провозгласил Добрюха, и снова зазвенели бокалы.

Потом послышались крики, это Нинон шумно, чтобы все слышали, выгоняла набивавшегося в гости Диккенса, мол, шел мимо с арбузом и решил заглянуть на огонек…

– Какой, твою мать, прости господи, огонек? Сандро узнает – такой фитиль вставит. Забирай свой арбуз и вали до дому!

Ночью мне снова был сон. Странный. Очень странный: будто бы я опять вскарабкался по пожарной лестнице, чтобы заглянуть в окно к Кандалиным, но вместо Надьки с мамашей обнаружил за круглым столом семейство Аникиных. Они играли в кинга, а увидев меня, обрадовались, стали звать четвертым, но я замотал головой, мол, болит спина, и, зажмурившись, начал мучительно спускаться. Решившись, наконец, глянуть вниз, я увидел там, на асфальте, всю нашу стаю: Алана, Ларика, Горелого, Сиропчика, братьев Чучба… Они смотрели на меня, задрав головы.

– Боишься испытухи, Юрастый? – улыбаясь, спросил Ихтиандр.

– Вот еще! – ответил я и сорвался.

16. Чуингам и пепси-кола

Утром мне стало легче, жар спал, спина еще болела, хотя и не слишком сильно. Я смог позавтракать сидя, но, не касаясь спиной подушки. Потом Нинон смазала мою воспаленную кожу взбитым куриным яйцом и налепила вместо высохших подорожников листья мать-и-мачехи, добытые Лариком.

– Говорят, керосин помогает. – мечтательно произнес я.

– Какой еще керосин? Ты керогаз, что ли? – вспылила она. – Только отстроились. Лежи уж тут, выдумщик!

Все разошлись по своим делам, я смотрел в книгу, но видел, как говорится, фигу, думая о Зое. Со двора доносились отголоски заоконной жизни: казачка ругала Лизку, что та ходит с утра непричесанная:

– Бродишь, как девка из борделя! Я тебя сейчас сама причешу!

– А чего мне причесываться? Ко мне никто не шляется!

– Прикуси язык! Он тебе двоюродный дядя!

– А я думала, тетя! Ой, не на-адо, ой!

– А это тебе за гадкий язык!

На веранде одна из сестер Бэрри, судя по голосу, Инна Борисовна, громко уговаривала Петра Агеевича съесть хоть что-то для возвращения к жизни, он сначала умирающим голосом отказывался, нес околесицу про какого-то Сартра и всемирную тошноту, но все-таки согласился – и раздался хлопок шампанского. Для аппетита. А вскоре они, включив «соньку», хором подпевали битлам. Потом забежал, видно, перед открытием магазина Давид, но Неля заперлась в своей комнате и крикнула ему в окно: «Переучет!» Как ни умолял несчастный завмаг, она не открыла, даже не отзывалась, точно умерла.

– Вдруг чего-нибудь наглоталась? – испугался он.

– Может, и наглоталась, Давид Рубенович! – сурово ответила казачка. – А ты как думал? Довел бабу! Скоро три месяца, а ты ни мычишь, ни телишься…

– Нина Егоровна, ты же знаешь мое положение!

– А ты знаешь ее положение? Ваше дело не рожать, сунул, вынул и бежать, так? Вот теперь и валандайся как хочешь. Не всё коту масленица!

– Я еще зайду попозже.

– Милости просим!

Мишаня, позавтракав у себя, перекусил еще с сестрами Бэрри, а потом пришел подхарчиться и к Батуриным. Машико пыталась его пристыдить, но Башашкин ответил:

– На здоровье! Живот сам скажет, когда хватит.

– У этого обжоры не скажет! Покойный Мишан тоже покушать любил, но этот какая-то прорва!

Потом все разошлись: Батурины с Лиской, Мишаней и Кариной ушли на море. Перед этим долго спорили, брать ли с собой Рекса. Решили, учитывая вчерашние травмы, не рисковать. Ларик, вскарабкавшись по стволу, сообщил, что они возьмут мои ласты, маску и трубку, так как Алан будет нырять с Кариной за большими рапанами.

– А ты знаешь, что у них шуры-муры? – ухмыльнулся юный князь.

– И давно?

– С осени. Она в него по уши втюрилась, но не признается.

– А он?

– Осетины хитрые – у них не поймешь.

– Маску-то не разбейте! – предупредил я, наученный горьким опытом.

– Не учи отца харчо варить!

Компания ушла. Следом развеселившийся Петр Агеевич на такси увез сестер Бэрри на какой-то совершенно дикий пляж в Гантиади, где чувствуешь себя «Робинзоном с двумя очаровательными Пятницами». На обратном пути они собирались пообедать в Багрипше. Перед отбытием Добрюха заказал Машико на ужин кучмачи, блюдо, о котором он много слышал от местных, и выдал денег «на высококачественные ингредиенты».

– Перцу сколько класть? По-нашему?

– По-вашему. Способствует!

– Послал же бог курортничков! Срам! – возмутилась строгая вдова, как только машина отъехала. – Я-то что, я-то всякое видела… Но дети смотрят! Чему научатся?

– Дети больше нашего теперь знают. Вон как Ларка-то раскобелился, скоро отца переплюнет. А Петр Агеевич – золото, а не мужик, за две койки тебе платит, денег на харч насыпал не считая, терпи уж! – с укором отозвалась Нинон.

– Я и терплю. Что мне остается? А вот что будет, когда Мурман вернется? Ему на все наплевать. Я-то знаю.

– И с чего в Москву его понесло?

– Приспичило! На самолете умотал. Я жизнь прожила, а никогда не летала, – созналась Машико.

– И слава богу! Тошнит, как на четвертом месяце. Специальные пакеты выдают, чтобы не на людей рыгать. Ты на наш рынок пойдешь?

– Нет, в Сухум съезжу, там все дешевле, а ближе к обеду даром отдают.

– Тогда купи брату персиков, как он любит! Наши-то когда еще поспеют. Отнеси!

– Ладно, возьму заодно.

– Только когда в больничке будешь, не сболтни, что Тигран к нам шляется. Ты же видишь, я его как могу отваживаю. Кто виноват, что заклинило мужика!

– У них всегда так: или бобылем, или кобелем. Жениться ему пора. Сандро ничего не скажу. Дура я, что ли, детей без дядьки оставить! А персики-то кусаются.

– Сейчас денег дам.

Машико вскоре умчалась на электричку, причитая, что опаздывает, а на рынке ее оберут, как липку. Часа через полтора собралась на работу и Неля, я понял это по крепкому аромату, он достиг меня и вызвал в организме возмутительное волнение. Это еще что за новости? Раньше я реагировал так на курящих дам, а их в СССР, к счастью, не слишком много. Но если теперь это будет случаться по поводу каждой надушившейся женщины, я сойду с ума – на улицу лишний раз не выйдешь. Час от часу не легче! Ох, уж это «половое созревание»!

От невеселых мыслей меня отвлек интересный разговор за окном.

– Додик сильно переживал? – спросила перед уходом официантка.

– Чуть не плакал твой торгаш, – ответила казачка, гремя посудой. – Про «переучет» ты ему, подруга, от души сказанула. Двадцать копеек! Я потом долго смеялась. Но поздно ты, девонька, его воспитывать взялась. Уводить мужика из стойла надо, когда он еще не наелся, пока хочет…

– То-то и оно. Я с утра в зеркало глянула, чуть не заплакала…

– Потом расцветешь. А теперь… Любишь кататься, люби и брюхо таскать…

– Я всего этого не вынесу! – воскликнула Неля.

– Вынесешь, – успокоила хозяйка, – выносишь и родишь. А там видно будет… Жизнь на выдумки хитра. Слушай, Нель, а сошлась бы ты с Диккенсом, он и ребенка усыновит или удочерит, как уж там выйдет. Мужик хороший, добрый, работящий.

– Ну что ты несешь, Нина? Побойся бога! Присушила беднягу, а теперь делишься на шарап! Не понятно разве?

– Вот наказание-то! Иди уж – на работу опоздаешь!

Потом все смолкло, и только казачка сердито гремела кастрюлями на кухне. Я же вернулся к приключениям маленьких американцев с берегов Миссисипи. Смешное название, так и хочется переиначить: «Мисиписи». Совсем другое дело – великая русская река Волга! Или Лена, она даже длиннее. Жаль, что нет реки по имени «Зоя».

События книги, между прочим, разворачиваются в городке Санкт-Петербург, а это старое имя Ленинграда, колыбели революции. Ясное дело, название они у нас свистнули. Вообще, америкашки без зазрения совести тырят чужое. Башашкин говорит, что Аляска раньше нам принадлежала – украли. Или вот еще пример: наш Попов придумал радио, а они, паразиты, присвоили себе открытие, да еще похваляются на весь мир. Или взять ту же «жевачку»…

Помню, еще дошколенком я ходил с Батуриными в Сокольники на американскую выставку, куда ломилось, кажется, все население Советского Союза. Для нее построили специальное помещение под выпуклой серебристой крышей, напоминающей планетарий, но гораздо огромней. Хвост желающих начинался от метро, и я бы ни за что не согласился провести в очереди полвоскресенья, если бы дядя Юра не заверил меня, что там бесплатно дают пить загадочную кока-колу – американский лимонад. Сами же Батурины пошли на эту муку по разным причинам: тетя Валя мечтала посмотреть заокеанскую кухонную утварь, а Башашкин рвался в секцию музыкальных инструментов. Хорошо, что взяли термос с чаем и бутерброды, так как вовнутрь мы попали ближе к ужину. Нам навстречу шли толпы тех, кто уже осмотрел выставку, на их лицах светилось удивление, переходящее в отчаяние.

Едва мы миновали контроль, тетя Валя метнулась туда, где бесконечными рядами стояли плиты, духовки, пылесосы, холодильники, стиральные машины, хлеборезки, кофеварки, разные агрегаты, состоявшие из нескольких отсеков и способные полностью заменить на кухне хозяйку. Именно так на ломаном русском языке нам и объяснил улыбчивый, причесанный на пробор американец в полосатом пиджаке с пестрой бабочкой.

– А нет ли, мистер, у вас машины, которая сама кладет жратву в рот и еще проталкивает в желудок? – громким актерским голосом спросил, косясь на толпу, наш соотечественник в черном костюме и белой нейлоновой рубахе с серым галстуком-селедкой.

– О, но, сэр, но… Нет. Бат… но мы работаем об этом! – хохоча, ответил ему полосатый.

Тетю Валю пришлось уводить из секции под руки и отпаивать кока-колой, за ней мы отстояли длинную очередь, зато на память нам остались пластмассовые стаканчики, их никто не выбрасывал в особый бак, все забирали с собой, чтобы похвастаться перед друзьями и родственниками. Смакуя заморский напиток, граждане млели от восторга, а мне коричневая сладкая жидкость напомнила наш квас – за шесть копеек большая кружка, вдобавок кола отдавала какой-то загадочной химией, оставляя во рту оскомину.

В отделе музыкальных инструментов народу было поменьше, однако тоже хватало. Сначала дядя Юра застыл перед стеной, на ней висели по ранжиру серебряные изогнутые трубы с клапанами, маленькие, средние и большие, как гаечные ключи в чемоданчике с инструментами.

– Боже, какие саксофоны! – простонал Башашкин. – Блеск!

А в следующем закутке мы обнаружили то, что он с восторгом назвал ударной установкой: барабаны и тарелки разной величины, соединенные никелированными трубочками в единое целое. Рядом стоял консультант, тоже в полосатом пиджаке, бабочке, но с двумя аккуратными проборами в лоснящихся волосах.

– «Марекс драмс»! Мозги набок! – прошептал мой дядя и жалобно спросил: – Можно попробовать?

– Велком! – поманил рукой американец.

Батурин осторожно, словно пробираясь через стеклянный лес, проник вовнутрь установки, сел посредине на кожаный стульчик, вынул из бархатной лямки деревянные палочки, взмахнул – и посыпалась стремительная барабанная дробь, разлился вибрирующий звон большой тарелки, захлопали маленькие металлические «блюдца», приводимые в движение ножной педалью, как у пианино. Соло продолжалось несколько минут и оборвалось мощным ударом автоматической колотушки по большому, вертикально стоящему барабану. Все, включая консультанта, дружно зааплодировали:

– О, ю а грейт джазмен! – воскликнул он и от избытка чувств протянул мне узкую конфету в желтой обертке, плоскую, как аптечная бумажка с порошком.

Я сначала в испуге отпрянул: взрослые поговаривали, что из рук иностранцев брать ничего нельзя, запросто могут отравить советского ребенка, но американец погладил меня по голове и сказал:

– Чуингам! Юм-юм!

– Ешь, пацан, не бойся! Чуингам – это жевательная резинка! – подсказали из толпы.

Когда мы шли от павильона к метро, Башашкин печально промолвил:

– Кажется, они обогнали нас навсегда…

– Попридержи язык! – посоветовала тетя Валя. – У стен есть уши.

Я стал внимательно рассматривать дома по сторонам бульвара, пытаясь обнаружить прилепившиеся к бревнам или кирпичам настороженные, как у овчарок, уши, но не нашел и решил, что вместо них могут подслушивать разговоры прохожих широкие отверстия дождевых труб.

Жвачка оказалась мятной, но в отличие от ириски и леденца во рту не рассасывалась, оставаясь целехонькой, зато вкус постепенно терялся, и минут через десять она мало чем отличалась от черного вара, им заливают крыши, а дети его с удовольствием жуют, несмотря на запреты старших. Как-то я, забыв выплюнуть «бяку» во дворе, вернулся домой, продолжая энергично двигать челюстями.

– Что это? – воскликнула Лида, обнаружив у меня во рту черный комок.

– Вар.

– Какой еще вар?

– Который строители в котлах варят.

– Ты с ума сошел! Он же ядовитый! Отравишься! Выплюнь сейчас же!

«Что за чушь, – подумал я, покоряясь, – все жуют, и никто еще не помер!»

Вернувшись с выставки, я под большим секретом дал пожевать «чуингам» моему товарищу по общежитию Мишке Петрыкину, а на следующий день принес американское чудо в детский сад, чтобы угостить «вечной конфетой» друзей и подруг из нашей старшей группы. Кончилось тем, что бестолковый Пархай сдуру проглотил замусоленную резинку. Узнав о случившемся, медсестра всполошилась и дала ему касторки. Дальнейшая судьба чуингама мне неведома. Но при первой же возможности я для интереса посыпал кусочек вара зубным порошком, положил в рот и разжевал – никакой разницы.

Вспоминая тот давний поход в Сокольники, я продолжал читать книгу, причем не упуская ни одной подробности. У меня так бывает: могу думать одновременно несколько мыслей, да еще при этом делать уроки или собирать конструктор. Башашкин давно подметил эту мою особенность и называет иногда меня Юрием Цезарем. Читая, я краем уха слышал, как в гости к Нинон снова заявился Диккенс, сначала они говорили тихо, доносились лишь отдельные слова:

– Как не стыдно… От греха… Отстань ты от моей жизни…

Но потом раздался такой звук, точно кому-то на голову упал медный таз для варенья. Хлопнула калитка, и надолго стало тихо, только с кухни слышались звяканье крышек и запахи приправ. Не заметив, я добрался до своего любимого места, когда друзья, спасшиеся от жестокого индейца Джо, находят в пещере сокровища пиратов, пересыпают их в мешки и тащат домой, а потом вываливают на стол перед обалдевшей общественностью.

…Тетя Полли не докончила фразы, так как вошел Том, сгибаясь под тяжестью мешков. Он высыпал на стол кучу золотых монет и воскликнул:

– Вот! Что я вам говорил? Половина – Гека, другая – моя!

При виде такого множества золота у зрителей захватило дух. С минуту никто не мог выговорить ни слова, все глядели на стол и молчали… Деньги пересчитали. Оказалось, что их немногим больше двенадцати тысяч долларов. Такой суммы зараз не видел никто из присутствующих, хотя тут было немало гостей, имущество которых стоило гораздо дороже…

17. Спутник имени меня

…И я стал фантазировать, как мы с Лариком готовимся к походу в пещеру Иверской горы, запасаемся провиантом, пряча в укромном месте хлеб, из которого получаются отличные сухари – главное пропитание путешественников. Для профилактики цинги пригодится несколько головок чеснока, оторванных от вязанки, свисающей с балки на кухне. Под землей будет холодно, сыро, сверху наверняка льется вода, во всяком случае так показывают будни спелеологов в «Клубе кинопутешествий», и мы тщательно готовим снаряжение – брезентовый плащ с капюшоном, в нем Сандро, пока не заболел, ходил осенью на охоту. Очень важна надежная обувь – резиновые сапоги или кеды на толстый носок. Лучше, конечно, специальные альпинистские ботинки с шипованной подошвой. Да где ж их взять? К фонарикам необходимы запасные батарейки да еще пара пачек стеариновых свечей, они зачем-то продаются в хозтоварах, хотя лампочка Ильича давно пришла в каждый дом. Соль, спички, йод, бинт – это обязательно. Ну, разумеется, ножи и пики: мало ли какая дрянь водится в доисторических пещерах! Еще пригодятся клубки шерстяных ниток, чтобы не заплутать в вечной темноте. Экономная вдова постоянно распускает старые детские вещи, а долгими зимними вечерами, когда нет отдыхающих, вяжет обновки подросшему потомству. До ноября она не хватится пропажи…

И вот все готово. Теперь надо выбрать время, когда наше исчезновение подольше останется незамеченным. Нинон и Машико не в счет, они постоянно хлопочут по хозяйству, за нами следить им некогда. Главное не попасться на глаза тете Вале, бдительной, как пограничник Карацупа со своим легендарным Ингусом. И вот такой день настал: Батурины с раннего утра уехали в Сухуми за обратными билетами, их начинают продавать за две недели до отправления, и в железнодорожную кассу задолго до открытия выстраивается длиннющий хвост из тех, кому через четырнадцать дней пора возвращаться домой. Однажды из интереса я увязался за ними и горько пожалел. Жара невообразимая, очередь движется еле-еле, кассиршу постоянно отвлекают просьбами и записочками разные друзья-знакомые, периодически возникает паника, мол, плацкарт кончился, остались общие вагоны. Я измучился, перезнакомился со всеми местными собаками, четыре раза пил газировку с кизиловым сиропом, дважды, предупредив тех, кто за нами, мы отходили в тенек, чтобы перекусить бутербродами, помидорами и грушами, предусмотрительно захваченными с собой. До окошечка добрались только под вечер, и что удивительно – купейные места были, нашлась даже одна нижняя полка для тети Вали. Мы с Башашкиным предпочитаем верхние.

Итак, Батурины уехали допоздна в Сухуми, а Нинон и Машико мы сказали, что уходим на целый день в горы – посмотреть на паровозик.

– С кем?

– С Аланом.

– С ним можно. Он серьезный парень. Кизила нарвите!

– Обязательно.

И вот мы отправляемся в путь за сокровищами монахов! Сначала идем вверх по каменистой дороге предгорья, потом карабкаемся по узким козьим тропам, продираясь сквозь заросли, наконец добираемся до лаза, почти незаметного со стороны, он скрыт пышным орешником, да еще привален большим камнем. Если бы не карта, вход в пещеру мы никогда бы не нашли, бродя вокруг да около. Погодь! Откуда у нас карта? Странно все-таки устроено человеческое воображение! Я лежу лицом в подушку и от скуки для собственного развлечения придумываю интересную историю. Зачем я должен объяснять самому себе, где мы взяли карту? Ну есть и есть – пошли дальше! Так нет же… Ладно. Допустим, Сандро, когда сидел в тюрьме, познакомился там с древним мудрым архимандритом, как Эдмон Дантес с аббатом Фариа, и старик перед смертью открыл ему тайну монастырских сокровищ, отдав пергамент с подробным планом, где именно спрятано золото. Сначала Суликошвили-старший сам собирался за кладом, но заболел туберкулезом и доверил секрет сыну, а Ларик не мог отправиться в путь, пока не избавился в результате полового созревания от астмы. Какая там экспедиция с ингалятором! А еще ему требовался надежный спутник, вроде меня. Ну вот, теперь вроде все складно получается – можно сочинять дальше.

Мы с трудом откатываем камень, еле втискиваемся в узкий лаз, похожий на звериную нору. Хорошо, что неплотно позавтракали перед выходом. Мой привередливый друг сразу начинает жаловаться на тесноту. Но мне-то не привыкать: свое детство я провел в плитах. Тут надо бы объяснить, что к чему. Когда я еще ходил в детский сад, «бетонные изделия» в огромном количестве привезли для возведения нового цеха Пищекомбината и, загромоздив полпереулка, складировали вдоль забора якобы до понедельника, но оказалось, навсегда. Как объяснила Лида, стройку «заморозили» из-за того, что восстала Куба, а СССР, как и положено авангарду человечества, ринулся на помощь Острову Свободы, и стало не до новых корпусов. Мы снабжали кубинцев хлебом и оружием, а они нас – ромом и сигарами.

Подрастающее поколение, конечно, быстро освоило плиты, в некоторых местах поднимавшиеся от асфальта на четыре метра. Можно сказать, я вырос, скитаясь по узким, темным, замусоренным лабиринтам прихотливых нагромождений железобетона, поэтому теснотой меня не испугать, наоборот, я чувствовал себя в пещере, как братец Кролик в терновом кустарнике, приободряя друга-нытика.

Чтобы не заплутать на обратном пути, мы привязали у входа конец нитки к орешине и ползли вперед, постепенно разматывая клубок, освещая дорогу фонарем и сверяясь с картой. Путь был труден, долог и опасен, вскоре мы потеряли счет времени, так как не взяли с собой часов. Устав, мы накрывались брезентовым плащом и спали, а набравшись сил и подкрепившись сухарями, продолжали движение к заветной цели. Постепенно проход расширился, и мы добрались до первого пещерного зала, сверху свисали большие, как сосульки в феврале, сталактиты, узкий фонарный луч беспомощно метался в темном пространстве, выхватывая из мрака каменные своды и завалы. Где-то журчала вода. С пронзительным писком проносились над нами угловатые тени летучих мышей, это их ел нечастный индеец Джо, чтобы оттянуть неминуемую голодную смерть.

На мгновение и мне стало страшно, но я усилием воли собрал в кулак все свое мужество, так поступает в трудную минуту всякий настоящий первопроходец. Согласно карте сокровища были спрятаны в пятом зале, а это ох как не близко… Кончился первый клубок, мы, связав нитки, продолжили путь, шаря в темноте фонариком, пробираясь между камнями причудливой формы, переходя вброд или переплывая подземные озера, раздевшись и держа одежду над головой. На пути нам попались человеческие скелеты, их всегда много, если где-то поблизости спрятано золото. Ларик испугался, стал проклинать тот час, когда отец открыл ему тайну монастырского клада, но я успокоил товарища, мол, бояться надо не мертвых, а живых. Да, поиски сокровищ требуют отваги. Это тебе не за девчонками из-за кустов подглядывать, грузин первый сорт! Суликошвили-младший, устыдившись своего малодушия, умолк, и мы, переведя дух, двинулись дальше. Сухари кончились, но в подземных озерах водились пещерные рыбы, белесые, как личинки майского жука, и слепые, как новорожденные котята: для жизни в вечной темноте зрение не требуется. Мы протыкали рыб пиками, резали на куски, присаливали и ели сырыми за милую душу, как Тур Хейердал, путешествуя на «Кон-Тики».

Сколько прошло времени, не знаю, мы преодолевали метр за метром, второй клубок тоже кончился, а третий уменьшился до размеров шарика для настольного тенниса. Батарейки сели, и мы зажгли первую свечу. Пятая пещера оказалась сравнительно небольшой, размером со школьный спортзал, но высокой. Колеблющегося пламени не хватало, чтобы осветить своды, зато хорошо были видны сталагмиты, поднимавшиеся вверх, точно обломки колонн. Судя по целой горе человеческих костей, сокровища были рядом. Но там, где на карте стоял крестик, мы обнаружили каменную равнину.

– Здесь ничего нет! – захныкал Ларик. – Мы зря тащились! Еще обратно переться. Казачка меня убьет!

– За что?

– За портки.

Я посмотрел и ахнул: из-за того, что добрую половину пути мы проделали на карачках, материя на коленках наших штанов протерлась до дыр. Но я-то предусмотрительно надел старые треники, а юный князь вырядился в свои лучшие «техасы». Ничего страшного, успокоил я друга, моя бабушка Маня ставит великолепные заплатки, так как родилась до революции в бедной крестьянской семье, где даже валенок не хватало – на троих одна пара.

– Все пропало! – зарыдал Ларик.

– Без паники! – успокоил я. – Это где-то здесь! Я чувствую. Вряд ли монахи просто навалили золото кучей и ушли восвояси. Они его зарыли!

– Куда?

– В землю.

– Тут кругом скала!

– Не факт!

Отломив верхушку сталагмита, я стал сантиметр за сантиметром выстукивать дно пещеры, сначала в самом деле камень ударял в камень, высекая искры, но потом в одном месте послышался такой звук, будто бухнули в барабан.

– Здесь!

Закрепив свечи в трещинах, мы руками разгребли тонкий слой пыли и щебня, обнаружив под ними широкие, плотно подогнанные друг к другу почерневшие от времени доски, они закрывали углубление, выдолбленное в полу. Поддев деревяшки ножом и сняв настил, мы увидели квадратную яму, полную сокровищ: золотые монеты в бочонке, ларец с кольцами, серьгами, браслетами, брошками, кубки, иконы в драгоценных окладах и кресты, усыпанные самоцветами, – такие я видел в Историческом музее, куда мы ходили туда всем классом. На бочонке лежала сложенная шахматная доска, сделанная из черного и розового дерева, с ажурными золотыми запорами, видимо, очень древняя, а фигурки внутри были золотые и платиновые, у королей и королев на макушках сияли венчики из белых и черных жемчужин.

Мы переложили что можно в наши мешки, но многое, например иконы и массивные серебряные подсвечники, пришлось оставить из-за размеров и неподъемного веса. Из бочонка мы забрали едва ли четверть монет: золото очень тяжелое. Ларик жадничал, норовил взять с собой побольше, но я остудил его алчность, предложив взвалить на спину поклажу. Он даже не смог оторвать свой мешок от земли, пришлось выкладывать лишнее до лучших времен. Яму с сокровищами мы снова аккуратно накрыли досками и тщательно присыпали сверху щебнем. Если не знаешь, никогда не догадаешься, что тут спрятан клад!

Взвалив на спины драгоценную ношу, мы медленно двинулись в обратный путь. Ларик хотел еще прихватить человеческий череп, чтобы пугать на пляже девчонок, но я его отговорил: доказывай потом в милиции Гураму, что это не мы убили бедного конкурента.

Медленно, волоча за собой тяжелые мешки, мы сматывали потихоньку нитку в клубки, чтобы вернуть бережливой Машико, а то ведь, хватившись осенью, она поднимет такой шум, что перепонки у всех полопаются. Вскоре догорела, обжигая пальцы, последняя свеча, и дальше мы двигались на ощупь в абсолютной темноте, держась за спасительную шерстяную веревочку. Но вскоре я обнаружил в своих пальцах обрывок и остановился, видимо, нить перетерлась об острый камень. Сначала на меня накатил удушливый ужас: вокруг безмолвный мрак, его нарушают только писк летучих мышей, далекое журчание воды и сопение Ларика сзади.

– Что случилось? – забеспокоился мой нервный друг.

– Все нормально…

– А почему мы остановились? Проход завалило?

– Без паники! Ничего нигде не завалило. Просто у нас обрыв…

– Что?! Не может быть! Мы погибли! Кажется, у меня снова астма начинается.

– Тихо! Это мнительность. Дыши глубже! Надо все вокруг обшарить!

– Я боюсь. Что-то там шуршит. А если это скорпионы?

– Не волнуйся, там всего лишь пещерные тараканы. Они безвредны! Их можно даже есть, – успокоил я со знанием дела, так как читал книжку «Путешествие к центру земли».

– Ф-у-у!

В теснине дурно запахло, юный князь от страха испортил пещерный воздух.

– Очевидно, поблизости сероводородный источник? – деликатно предположил я.

– Очевидно, – неловко согласился он.

Упорные поиски увенчались успехом, я нащупал оборванный конец, и мы двинулись дальше, из последних сил волоча за собой тяжеленные мешки, делая привалы и засыпая богатырским сном под брезентовым плащом. И вот, наконец, последний, третий клубок стал величиной с большое яблоко, а это значит, до конца пути не больше ста метров, но они оказались самыми трудными. Едва вдали забрезжил дневной свет, повеяло свежими ароматами субтропиков, наши силы утроились. Проломившись сквозь орешник, мы выбрались на тропу и, ослепленные солнцем, долго дышали полной грудью, вбирая воздух, пахнущий морем.

Когда на закате, сгибаясь под тяжестью сокровищ, мы добрели до окраины Нового Афона, то на первом же заборе увидели листовку с крупным красным заголовком «Пропали дети!», а ниже наши нечеткие фотографии. Из текста следовало, что мы «ушли из дому и не вернулись» неделю назад! Мать моя женщина! Как же быстро летит под землей время! Погодь! Неделя многовато… Пять дней. Три.

– Нам звездец, – прошептал мой друг. – Пахан меня убьет! Застрелит, как собаку.

– Мне тоже голову отвинтят, – согласился я. – Но есть план!

Стараясь не попадаться никому на глаза, мы сначала зашли к Сиропчику, бросили в окно инжир, а это означало, что за калиткой его ждут друзья. Он вышел и обомлел:

– Где вы были, идиоты? Тут все с ума посходили! Милицию на ноги подняли! Водолазов вызывали! А что у вас в мешках?

– Тихо! – оборвал я. – Где мы были, там нас нет. Сделаешь вот что.

Короче, Сиропчик бегом отправился к Суликошвили, где, изображая смятение, сообщил, будто десять минут назад видел нас возле вокзала. Конечно же, вся орава, включая жующего Мишаню, подхватилась и с криками бросилась на поиск пропащих, а когда они, без толку пробегав час, вернулись, то обнаружили дивную картину: весь стол под виноградным навесом завален сокровищами, а мы с Лариком задумчиво склонились над шахматной доской. Я, как автор идеи, играл платиновыми фигурами, он – золотыми. Воцарилось молчание.

– Ёпрст… – наконец вымолвил Башашкин.

Сандро нехотя опустил заряженное ружье, нацеленное на шалопутного сына. Сестры Бэрри схватились каждая за свое сердце. Даже небедный Добрюха крякнул, Лиска бросилась примерять сережки с изумрудами, Карина – браслет, а Мишаня, разумеется, попытался стянуть золотую монету, но получил по рукам. Я выбрал самый красивый перстень с огромным бриллиантом, чтобы подарить при встрече Зое.

Собственно, на этом я и хотел закончить мою фантазию и вернуться к чтению Марка Твена, однако призадумался. А что бы мы стали делать, случись такое в жизни, с добытым кладом? Том и Гек положили деньги в банк – и дело с концом. Но мы-то живем не в Америке, где правит чистоган, а в государстве рабочих и крестьян. Большая разница! Куда девать эту груду драгоценностей? Понятно, такое событие долго в секрете не утаишь, узнают соседи, увидит через забор тетя Бела, явится милиция и все конфискует. Хотя по закону четверть клада, если его добровольно сдать казне, оставляют тому, кто нашел. Про это и кино есть. Двенадцать с половиной процентов на брата, не так уж и плохо, пусть даже нашу находку оценят по минимуму, как в букинистическом магазине старую книгу, подобранную на помойке.

Но как говорит Башашкин, с советской властью в очко играть не садись. Мы сдадим, а они там скажут: эти ценности принадлежат государству, так как жадные монахи скопили сокровища, торгуя опиумом для народа, да еще потом утаили от пробудившихся масс. А значит, мы с Лариком всего-навсего вернули богатства настоящим хозяевам, за что, пацаны, особое человеческое спасибо! Вот вам почетные грамоты с профилем Ильича, а теперь выверните карманы: не зацепилось ли в них что-нибудь ненароком, как в том худфильме про клад, найденный экскаваторщиком. И досвидуся! Нет, сдавать сокровища нельзя. Зря мы, что ли, молодыми жизнями рисковали! Я возмутился так, словно лежал мордой в подушку не с солнечными ожогами, а со спиной, ободранной в тесных норах Иверской горы.

Хорошо – мы не отдали. Что дальше? Как использует свою долю Ларик – его дело. Может, Суликошвили всей семьей рванут с сокровищами в Турцию на фелюге. Именно так поступил год назад, проворовавшись, директор цитрусового совхоза «Светлая даль», о чем писали в местных газетах под рубрикой «Из зала суда». Взрослые эту историю горячо обсуждали. Мурман, знавший беглеца лично, качал головой и называл бывшего дружка бараном. В нейтральных водах пограничные катера перехватили нарушителя, и он за измену Родине и хищения в особо крупных размерах был приговорен к расстрелу, а в гробу, как уверяет все тот же Башашкин, карманов нет. Жизнь дороже любых денег, и люди, гибнущие за металл, мне совершенно не понятны.

Поразмышляв, я решил в большом чемодане перевезти золото в Москву. Конечно, бдительные пассажиры могут заметить, что багаж слишком уж тяжелый, но есть правдоподобное объяснение. Однажды я покупал на Птичьем рынке мелкую гальку для аквариума – по пять копеек за граненый стакан. Дороговизну продавец объяснил тем, что возит товар с Черного моря из Туапсе. Если спросят, скажу: грунт для подводных растений. Правдоподобно. Ладно, привез. Где спрятать? В нашей комнате нельзя, вредитель Сашка тут же найдет и потащит какой-нибудь браслет с рубинами в детский сад – похвастаться. Что дальше – понятно. А вот на чердаке нашего общежития можно так схоронить – никто не сыщет, там у нас филиал Бермудского треугольника. Дядя Витя Петрыкин, которому жена не выдала на лечение организма, в тоске пошел туда отсыпаться и обнаружил там непочатую бутылку водки с горлышком, залитым сургучом. Когда он вынес запыленную находку на свет божий, пенсионер Бареев ахнул:

– Полурыковка! Она, она, родимая! Довоенная!

Петрыкину пришлось с ним делиться, но наладчика Чижова, набивавшегося третьим, они отвергли: водка оказалась слабая, всего тридцать градусов. Полурыковкой, как разъяснил Бареев, ее назвали не зря: председатель Совнаркома Рыков, любивший заложить за воротник, сам-то употреблял 60-градусную, а для народа разбавляли вдвое. Справедливый Сталин, как узнал про такое безобразие, велел вредителя расстрелять, а родимая с тех пор стала крепкой, как советская власть, – сорокаградусной.

Значит, на чердаке можно смело прятать богатство, не волнуясь за его судьбу. Но что же дальше делать с драгоценностями? Для начала не мешало бы выбрать колечко попроще и отнести в комиссионный магазин на Земляном Валу, где мне покупали подержанные коньки с ботинками. Там есть ювелирный отдел, в кабинке сидит носатый дед, говорящий со странным, каркающим акцентом, а из-под лохматой брови у него торчит черный окуляр. Но в «комке» сразу же потребуют паспорт. Позапрошлой весной я нашел на помойке дореволюционную книжку «Так говорил Заратустра». На внутренней стороне переплета красовалась наклейка с виньетками и надписью:

EX LIBRIS ПРОФ. ПРОЗОРОВСКОГО Ф. Д.

Начал читать, ничего не понял и решил сдать ее в букинистический магазин на улице Чернышевского. Мишка Петрыкин мой план поддержал и уговорил своего изнывавшего папашу сходить с нами, взяв с собой паспорт. Приемщик вскинулся и сразу вцепился намертво в Заратустру, но сказал, что книга в неважном состоянии, с душком, поэтому он может поставить лишь минимальную цену, удержав, конечно, двадцать пять процентов в пользу государства. «Ладно, – согласился я, подумав: – На кино с мороженым нам хватит в любом случае. Хоть рубль – и то хлеб!» Ошалевший дядя Витя получил в кассе целых пятнадцать тугриков и по примеру государства снял свои двадцать пять процентов. На оставшуюся десятку мы с Мишкой долго шлялись по кинотеатрам, объедаясь мороженым и стреляли в тире.

Однако через неделю в общежитие явился лично участковый Антонов, поманил Петрыкина-старшего пальцем и увел в отделение, а там спросили, откуда у него книга из библиотеки профессора Прозоровского, который скоропостижно скончался, а пока искали родственников, вещичек в его комнате сильно поубавилось. Мишкин папаша: тыр-пыр – восемь дыр. Хорошо, раскололась соседка усопшего. В ЖЭКе ей, как очереднице, обещали в порядке улучшения условий отдать площадь покойного, и она, не дожидаясь ордера, на радостях начала освобождать помещение от лишнего хлама, включая бесполезные книжки. Тут всё и прояснилось, иначе дядю Витю запросто могли посадить в тюрьму из-за какого-то Заратустры с горы. А тут целое кольцо из монастырского клада!

Я живо вообразил, как во время урока литературы открывается дверь, входит растерянная Анна Марковна, а за ней следом наш участковый и два угрюмых оперативника.

– Кто здесь гражданин Полуяков? – сурово спрашивает Антонов.

– Я…

– Пройдемте!

Да ну их к черту, эти сокровища! Навязались на мою голову. Что же с ними делать-то? И тут меня осенило. Историчка Марина Владимировна рассказывала нам на уроке про колхозника Ферапонта Головатого. Добрюха его, оказывается, тоже знает. Дед послал в Кремль сто тысяч рубликов своих трудовых сбережений и попросил на эти деньги изготовить боевой самолет, чтобы громить ненавистного врага. Партия и правительство деньги приняли, а бессребреника наградили. Ну, конечно же, передам-ка я клад нашему родному государству с единственной просьбой: построить на это золото спутник Земли, прикрепив к нему табличку, что межпланетный аппарат сооружен на деньги ученика 8 «Б» класса 348-й школы Юрия Полуякова. Надеюсь, в самый большой телескоп можно будет увидеть заветную надпись… Обрадованный, что избавился, наконец, от никчемных монастырских сокровищ, я с облегчением вздохнул и углубился в «Приключения Гекльберри Финна», раньше мне в руки не попадавшиеся.

Поздно вечером, когда наши снова резались в кинга, а Петр Агеевич на веранде провозглашал тост «за наяд», вернулся возбужденный Ларик. Он даже перебрался с ветки на подоконник, сел рядом на раскладушке, жадно доел мое жаркое, оставшееся на тарелке после ужина, допил мой компот, а потом ткнул мне в лицо ладони:

– Понюхай!

– Зачем?

– Понюхай, тебе говорят!

От пальцев исходил какой-то острый, незнакомый запах, слегка напоминающий селедочный.

– Понял?

– Нет. Рыбу ели?

– Сосунок!

18. В компании Тома Сойера

Три дня я читал и выздоравливал, жар окончательно спал, спина болела уже не так сильно, начала почесываться, но лежать можно было пока только на боку. Однако я делал вид, будто мне все еще худо, наслаждаясь тем, как за мной ухаживают, доставляя и убирая еду на подносе, а тетя Валя, забыв экономию, испекла, чтобы утешить сгоревшего племянника, шарлотку. Счастье – это когда ты здоров, а все относятся к тебе как к больному.

Невероятный рассказ Ларика не шел у меня из головы. Нет, я не сосунок и знаю, чем занимаются муж с женой наедине. Еще в детском саду никто не скрывал от нас, что у девочек между ног «сумочки», а у мальчиков – «колбаски», и со временем, когда придет пора, каждая «колбаска» окажется в подходящей «сумочке». С тех пор мои понятия о половой жизни расширились благодаря журналу «Здоровье», рассказам друзей и зарубежным картинкам, которые таскает в школу Калгаш, подтыривая у отца. Иногда удается посмотреть фильм «детям до шестнадцати», правда, самое интересное там вырезано. К тому же мы живем с родителями в одной комнате, и у Тимофеича не всегда хватает терпения дождаться, когда я по-настоящему засну…

Понятно, что дружба с какой-нибудь девочкой рано или поздно закончится поцелуйными всхлипами, задыхающимся шепотом и скрипучей возней на кровати…Но все это рисовалось мне далеким взрослым будущим, несбыточным, как коммунизм, чем-то, почти не имеющим отношения к окружающим меня девушкам и женщинам. И вдруг мой ровесник, которого еще недавно мать костерила за «карманный бильярд», уже делает «это», причем не впервые, да еще в коллективе…

– Эта дура после Гоги хотела встать, – захлебывался горячий мингрел, – а я говорю: «Лежи, сука, зарежу, как овцу!» Лежала, не пикнула.

– Врешь!

– Пошли с нами – сам увидишь!

Не переставая ни на минуту думать о том, что рассказал мне Ларик, я проглотил «Приключения Гекльберри Финна». Занятная, местами захватывающая история. Как все-таки нелегко приходилось тогда в Америке детям и подросткам, но особенно черным невольникам! У нас, правда, в ту пору тоже крепостников хватало. Я стал фантазировать, что живу не при советской власти, а в далекие времена помещичьего произвола и, не желая быть чьей-то собственностью, поднимаю, как Дубровский, народное восстание, но в отличие от Пугачева не вешаю эксплуататоров, а перевоспитываю их трудом. Кроме того, всю землю я бесплатно раздаю тем, кто ее обрабатывает, объявляю восьмичасовой рабочий день, гарантированный отпуск, бесплатное лечение и всеобщее обязательное образование, после чего царю остается только бежать за границу, что он и делает. Я въезжаю на белой «чайке» в Спасские ворота как победитель, камергеры показывают нашей делегации достопримечательности Кремля. И хотя мне уже довелось там побывать: профком устраивал массовку для работников Маргаринового завода, – я внимательно слушаю, киваю, а когда мы подходим к Царь-колоколу, строго спрашиваю:

– Неужели нельзя починить, наконец?

– Невозможно.

– Попытка не пытка, как говорил Берия, – повторяю я любимую присказку Башашкина. – Распустились при самодержавии! И что еще за Царь-колокол? Вождь-колокол! Ясно?

Вскоре целехонький «Вождь-колокол» вызванивает на всю трудовую Москву «Интернационал».

В разгар моих мечтаний в комнату зашел озабоченный дядя Юра.

– Что-нибудь случилось? – спросил я.

– В Белфасте стреляют.

– Кто?

– Ирландцы. А ты чего такой красный? Опять температура?

– Вроде нет… – я смекнул, что, воображая себя вожаком народных масс, раздухарился и разрумянился.

– Ну, как Марк Твен? – спросил Батурин, кивнув на обложку. – Хорошую книжку тебе подарили?

– Зэкэнскую!

– То-то! Ну, выздоравливай, племянничек, а мы пойдем пока сплаваем в Турцию и обратно.

Он перекинул через плечо полотенце и ушел.

Книжка, нет слов, классная, но местами очень грустная. Смешных жуликов Короля и Герцога мне было жаль до слез, я чуть не заплакал, когда мстительные горожане, улюлюкая и колотя в кастрюли, потащили их по улице верхом на шесте, вымазав дегтем и вываляв в перьях. Это у них называется «суд Линча». Как так можно? Страшная страна! Ну, не понравился вам спектакль, забросайте плохих актеров тухлыми яйцами – и дело с концом. Зачем же убивать? У нас, если человек оступился, он предстает перед народным судом, который обычно возглавляет пожилая женщина с лицом строгой, но справедливой учительницы. И нередко провинившегося отдают на поруки коллективу. А что значит «верхом на шесте», я вообще не понял. Но даже у Твена при всей жестокости тамошних нравов нет и в помине, чтобы какую-нибудь юную леди или даже простолюдинку заманивали в чащу и там по очереди «харили». Возможно, когда переводили на русский язык, такие эпизоды на всякий случай изъяли, сократили, как вырезают из зарубежных фильмов «откровенные сцены». Может, и правильно, ведь книга – учебник жизни! Эти слова Горького написаны на стене в нашем кабинете литературы. Зачем учить молодежь плохому?

Впрочем, финал приключений, как и положено, счастливый. Хотя с другой стороны… Закончилось вроде все хорошо, но это по американским понятиям: Джим сообщил Геку, что за свои деньги, шесть тысяч долларов, хранящиеся у судьи Тэтчера, он может не беспокоиться, так как Финна-старшего, грубого и жадного, на свете больше нет, его труп, оказывается, лежал в домике, плывшем вниз по Миссисипи. И у парня сразу отлегло от сердца. Ничего себе счастливый финал! Во-первых, у главного героя умер отец, какой-никакой, а папа! Когда у нас в общежитии наложил на себя руки, а точнее, повесился наладчик Чижов, всем осточертевший своими пьяными скандалами, его жена и дочка убивались так, словно умер Ленин. Во-вторых, сумма-то не такая уж большая, чтобы безоблачно жить до пенсии. Башашкин говорит, доллар равняется 67 копейкам. Умножаем в уме и получаем четыре тысячи двадцать рублей. Даже на новый «москвич» не хватит. Я тоже люблю, когда в кармане позванивает мелочь, но американцы на деньгах просто чокнулись. Скуперфильды какие-то!

От возмущения я не очень ловко перевернулся на другой бок и почувствовал, что спину еще дерет. В комнату забежала Лиска с тетрадкой за две копейки и спросила, как пишется слово «винегрет», оказывается, ей впаяли задание на лето, чтобы подтянулась по русскому языку. Я вспомнил, как Ирина Анатольевна объясняла нам, чтобы мы навсегда запомнили: раньше винегретом называли обычные овощи, политые винным уксусом, поэтому в первом слоге пишем «и».

– А во втором?

– А тут нужно подобрать проверочное слово! – мудро улыбнулся я с вершины своего незаконченного восьмилетнего образования.

– Какое?

– Подумай!

– Не знаю…

– Эх ты, Незнайка! «Винишко».

– Значит, и во втором слоге «и»?

– Ну, конечно! В русском языке все строго по правилам, кроме исключений, – повторил я любимую фразу нашей классной руководительницы.

– Спасибо, Юрастый! Как спина?

– Вроде лучше…

– Покажешь?

– Зрелище не для слабонервных, – предупредил я, удивляясь: как все-таки дети любят разглядывать разные болячки.

– Ух ты… Не слабо!

Лиска умчалась, а я принялся за короткую повесть «Том Сойер за границей». Сюжет незамысловатый, позаимствованный, кажется, у Жюля Верна. Том и Гек с верными друзьями едут в соседний город, чтобы поглазеть на воздушный шар. Пока осматривали гондолу (рискованное словечко!), хозяин шара, чокнутый профессор, отвязал веревку – и они, взмыв к облакам, полетели над странами и континентами. Познавательно, местами даже интересно, но чаще кажется, что Марк Твен писал все это через силу, из-под палки, а точнее, из-за денег, зная, что доверчивые читатели будут рады новой встрече с полюбившимися героями. Если со временем я тоже стану писателем (а почему бы и нет?), то никогда не буду сочинять ради заработка, строча утомительные продолжения. Дохлое дело, перевод бумаги! Вторую часть, вроде «Двадцати лет спустя», еще можно читать, но «Виконт де Бражелон» в трех томах – извините-подвиньтесь – тоска зеленая! Надо во всем знать меру.

Помню аналогичный случай. В наивном детстве я по собственной инициативе прочитал гостям стихотворение, выученное в школе:

Фурор! Гости восхищались, говорили, что я прирожденный артист, что декламирую не хуже Любезнова и с возрастом, конечно, буду играть в Малом театре. Все налили и выпили за мое блестящее будущее, а бабушка Маня даже всплакнула, решив, будто стихи сочинил тоже я – ее выдающийся внук. Мне отрезали огромный кусок кекса и надавали впрок шоколадных конфет. Тогда я решил на достигнутом не останавливаться и прокричал еще один стишок – про Деда Мороза с папиными глазами. Меня снова похвалили, рекомендовали освоить пение и замахнуться на Большой театр, а в награду налили стакан шипучей крем-соды, посоветовав поиграть с Люсей, грустным серым существом без хвоста, утраченного из-за глаукомы бабушки Мани.

Дело в том, что кошка ходила за ней по пятам, как привязанная, из комнаты в общую кухню и обратно, а у Марьи Гурьевны привычка – захлопывать за собой дверь, и она из-за своей подслеповатости нередко прихватывала мурке хвост, та орала на всю коммуналку, но дело сделано: закрытый перелом вилятельной части тела. Потом, конечно, срослось, но не ровно, а под углом. Со временем хвост стал напоминать ломаную линию из учебника геометрии. Но бедная Люся продолжала упорно таскаться за бабушкой на кухню и обратно, рискуя и получая все новые травмы.

– Мама! – негодовала Лида. – Как можно! Ты разве не видишь? Ей же больно!

– Не вижу, дочка, глаукома у меня. Слышу, когда заблажит, да уж поздно…

– Ну тогда хоть не захлопывай за собой дверь!

– Не могу.

– Почему?

– Привыкла. Мне в деревне, если дверь не притворю, косы драли. Зимой избу выстудить – минутное дело, а дров до весны в обрез. Вот и привыкла.

– Не трогайте мою тещу, – заступался за бабушку дядя Юра. – Это у нее инстинкт! Академик Павлов доказал.

– Спасибо, зятек! – прослезилась она от доброго и непонятного слова «инстинкт». – Дай тебе Бог здоровья!

Очередной мощный удар торцом пришелся по старой травме, и хвост отвалился почти у самого основания, как у ящерицы. Началась паника, кровоточащий обрубок залили зеленкой, а потом еще замотали бинтом, точно обрезанный палец, но повязка вскоре соскочила.

– Она у тебя, теща, теперь, как рысь! – задумчиво заметил Башашкин.

Так вот, поиграв с домашней рысью, норовившей меня жестоко исцарапать, мстя в моем лице всему жестокому человечеству, не умеющему пользоваться дверями, я заскучал, а чтобы развлечься, снова вышел на середину комнаты и провопил строчки из книжки с картинками, купленной Сашке-вредителю. Эти стихи я знал наизусть, так как часто читал брату, любившему перед сном утомить всю семью:

Взрослые торопливо доедали горячее, чтобы заняться любимым делом – игрой в карты, и меня, конечно, вяло похвалили, однако после первого триумфа с кексом и конфетами мне показалось этого мало. Через полчаса, когда они уже дулись в сорок одно, я, встав на стул, голосом Левитана оповестил: «Внимание, говорит и показывает Москва!» – а потом запел:

– Молодец! – похвалил Башашкин. – Можно в партию принимать.

– Батурин, я этого не слышала! – строго одернула его маман.

А Тимофеич, только что с разницей в одно очко продувший тете Вале неплохой «котел», вскочил, побагровев, сорвал меня со стула и вышвырнул в общий коридор, заставленный тумбочками, сундуками и сломанной мебелью. Я забрался в старый соседский шкаф, закрыл изнутри створки и сидел в темноте, воображая, что умер и меня похоронили. Издалека доносится шум поминок, а я лежу в полной темноте и плачу…

Всю эту давнюю историю я почему-то вспомнил, когда дочитывал повесть «Том Сойер за границей». Финал мне вовсе не понравился, видимо, фантазия у писателей иногда кончается, как сгущенка в жестянке: тянется, тянется густой белой струйкой из дырочки, и кажется, никогда не иссякнет, ан вдруг раз – и нету, как ни тряси банку, как ни высасывай сладкое молоко из отверстия – пусто! В общем, у Тома развалилась любимая курительная трубка, сделанная из кукурузной кочерыжки, и он отправил друзей на воздушном шаре в Америку за новой, запасной, которая лежала у него дома за стропилиной. Между прочим, 7 тысяч километров лету! У нас в любом ларьке с надписью «Табак» можно купить трубку, не из какой-то там кукурузы, а из вишневого дерева. Стоит она рубль семьдесят. Обкурись! Не надо никуда летать. Сам же Сойер остался на Синае. А это черт знает где, почти в Африке! Чушь какая-то…

Когда Башашкин, свежий и веселый, вернулся с моря, я спросил:

– Ты сам эту книжку читал?

– Приходилось.

– Тогда скажи, почему Том Сойер остался на Синае?

– А он там остался?

– Да.

– Ты ничего не путаешь?

– Нет.

– Гм, странно… Значит, он все-таки еврей. Фамилия-то подходящая – Сойер. У нас в оркестре есть Сойферт, а был еще и Боря Шоммер, флейтист. Когда он подал заявление на выезд в Израиль, дирижера чуть кондратий не хватил. Вызвал и стал стыдить, мол, советский военный музыкант, сержант, а стал перебежчиком! Позор дезертиру! Но Шоммер спокойно ему ответил: «Я не дезертир, товарищ полковник. Там моя Родина!» «Какая на хрен Родина, Боря! Твои предки оттуда две тысячи лет назад свалили и по свету разбрелись! Мы вас в СССР как родных приняли, пригрели, профессию дали… Что ты мне тут горбатого лепишь?» – «Вам не понять, товарищ полковник! Не могу я без Родины!» Ну, что тут поделаешь!

– Человеку без Родины нельзя, – согласился я.

– Но вот ты, племяш, пораскинь мозгами: дед Елизаветы Михайловны, моей покойной матери, был родом из Франкфурта-на-Майне. Если я приду в ОВИР и попрошу отпустить меня в ФРГ, так как там сто лет назад жил мой прадедушка, что будет?

– Что? – заинтересовался я.

– А вот что: возьмут меня под белые рученьки и отведут прямиком на Матросскую Тишину.

– Куда-куда?

– Улица есть такая, там тюрьма и дурдом.

– Тогда уж в Белые Столбы, – предложил я, так как эта психбольница расположена рядом с пионерским лагерем «Дружба», и нас постоянно пугают слухами о сбежавших умалишенных.

– Могут и туда, на чистый воздух. А Борьке и через две тысячи лет можно в Израиль проситься! Более того – идут навстречу. Удивительно!

– Отпустили?

– Конечно, хотя из партии исключили и разжаловали: был сержантом, стал рядовым. Но дело не в этом!

– А в чем?

– В том-то и цимес! Летели они с остановкой, где бы ты думал? Во Франкфурте. А там Боря предъявил медицинскую справку, что пребывание в жарком климате ему противопоказано, и остался жить в Германии, на родине моего прадедушки. Великий народ!

19. Снова в строю

Прошло еще три дня. Я постепенно шел на поправку, вставал, спускался вниз, бродил по участку, дразнил воображалу Лиску, вздыхавшую над журналом «Польская мода», оставленным какими-то коечниками, учил кошку Масю ездить верхом на Рексе, мечтая о своем цирковом номере, придумывал себе звучный псевдоним: Жорж Юрастов, например. Питался я уже за общим столом. Выздоравливающий организм требовал витаминов, при помощи арматурины удалось добыть и слопать с аппетитом несколько шампанских яблок. Тетя Валя, увидав, как я наворачиваю щи из свежей капусты со свиной тушенкой, удовлетворенно заметила:

– Ну, жить будешь!

– Завтра пойдем на пляж, – сказал Башашкин, – морская вода все раны заживляет!

Но на следующий день, в субботу, погода испортилась. Еще вчера не наблюдалось ни облачка, сплошная, утомляющая глаза синева. После ослепительного малинового заката дрожащим звездам было тесно на темном небе. И вот нате вам: с утра серые, слоистые тучи, похожие на старую ватную бороду Деда Мороза, легли на горные вершины, сползая в ущелья. Солнце, как ни старалось, не могло пробиться сквозь плотную пелену, превратившись в жаркое пятно, наподобие фонарика, горящего под стеганым одеялом. Ветер выдувал из укромных мест и кружил по двору прошлогодние листья. Окружающий мир стал пасмурным и неинтересным.

Дядя Юра и тетя Валя, взяв Рекса, пошли по привычке к морю, но через полчаса вернулись, жалуясь, что волны под два метра – в воду не зайдешь. Один чудик все-таки отважился, потом еле выбрался на берег – уносит. У Ардаваса чуть лодку с цепи не сорвало. Посовещавшись, Батурины поехали в Сухуми на большой базар, где тетя Валя чувствует себя в своей стихии, а ее насмешливый вопрос: «Ну, и почем же это у вас?» – не обещает продавцу ничего хорошего. Послушать, как она самозабвенно торгуется, приходят от других прилавков, и хозяева всегда сбрасывают цену, изумленные ее несгибаемым упорством и умением найти червоточину в самом безупречном фрукте. В Новом Афоне рынок маленький, и ей развернуться негде.

Петр Агеевич с сестрами Бэрри (теперь уже Инночкой и Риммочкой) укатил в Сочи – сорить деньгами. За ними приехал таксист-грек Никас, счетчик у него, как уверяет Башашкин, всегда сломан, а конечную цену он объявляет в зависимости от того, насколько ему глянулись пассажиры, может и даром прокатить ради интересного разговора. Перед отбытием Добрюха, уступив жарким просьбам Ларика, великодушно разрешил ему пользоваться магнитофоном, но только при условии – никуда с участка не выносить.

Снабженец в последнее время погрустнел, стал задумчив и часто повторял непонятную фразу: «Я римский мир периода упадка…» Будучи лежачим больным, я живо интересовался заоконной жизнью, мои уши даже во время чтения, как боевые радары, улавливали всё происходящее во дворе. Так вот, несколько дней назад Добрюха и Башашкин пили чай, это я определил по звону ложечек, размешивающих сахар. К тому же оба громко прихлебывали горячий напиток, а ведь еще в детском саду нам твердили, что пьют, неприлично хлюпая, только слоны в зоопарке. Видимо, подрастающее поколение учат хорошим манерам для того, чтобы мы, повзрослев, могли вести себя кое-как, вопреки правилам и получать от этого удовольствие.

И вдруг наш попутчик, понизив голос, признался:

– У меня, Михалыч, дилемма…

– Что случилось?

– Драма выбора, бич общества потребления.

– Конкретизируй!

– Понимаешь, не знаю, какую выбрать – Римму или Инну. Обе хороши! Учительницы музыки. Из приличных семей. Фактурные. Веселые. Разведенные. Без комплексов… Кого предпочесть? Ну, просто измучился!

Услышав такое, я с облегчением понял, что буридановы страдания свойственны не только подросткам, но и вполне солидным мужчинам. Я тоже изнемогал в прошлом году, мысленно сравнивая Казакову с Комоловой, и теперь душевно сочувствовал снабженцу, а тот продолжал жаловаться:

– Заклинило меня. И они выжидают. Сговорились, что ли?

– А тянет-то к кому? – уточнил Башашкин.

– Сам не пойму. Вчера к Римме, сегодня к Инне.

– А если обеих… предпочесть? – мечтательно предложил Башашкин. – Клин клином вышибают!

– Бог с тобой, Михалыч! Они, конечно, дамы современные, но не настолько же. Порядочные женщины в поиске. Отдыхают. А отпуск тикает, дни летят. Я тоже не монах. Извелся весь…

– М-да, Адаму было легче, – согласился дядя Юра. – Поставили перед ним Еву и сказали: выбирай любую!

– Может, мне жребий бросить? – печально спросил Добрюха.

– Может, и жребий. Но ты, Агеич, не напрягайся, жизнь сама разберется, кому кого. Когда я с Валентиной познакомился, мне буфетчица из Большого театра нравилась. Я там подрабатывал. Та-та-та-та. Бум! Широкая была дама, в смысле – шикануть. Да и с виду хороша, на Нонну Мордюкову похожа. И что ты думаешь? Пока я колебался, она села за недостачу. На полную катушку! Что мне оставалось? Пошли с Валентиной в загс и расписались. Живем душа в душу.

– Да-а, в нашем деле это сплошь и рядом, – печально подтвердил снабженец. – Берут за всякую ерунду. ОБХСС теперь хуже НКВД. А сколько вокруг народного добра бесхозно гниет и ржавеет! Веришь, «Фитиль» смотреть не могу, сердце за страну болит. И ведь никого за это не наказывают. Ни-ко-го! Нет, коллективная собственность себя изжила, только частник наведет порядок!

– Римма, кажется, попикантней? – сменил тему осторожный Батурин.

– Пожалуй… Но в Инне больше породы!

…Теперь я читал, сидя на стуле, положив книгу на подоконник и время от времени озирая сверху местность. Двор опустел, народ разъехался, Машико и Нинон ушли с канистрами за керосином, автоцистерна приезжала раз в неделю, вставала на развилке, громко и противно сигналя, чтобы слышали все окрестные обитатели. Если не поторопиться, приходилось потом стоять в очереди, хотя для женщин это развлечение: можно обсудить новости и посплетничать о чудачествах коечников, до неприличия расслабившихся на юге.

Неля, съев полбанки малосольных огурцов и надушившись до одури, ушла на работу. Оставшаяся на хозяйстве Карина, позвав на помощь Лиску, возилась с вареньем из кизила, который собрал в лесу и принес, виновато озираясь, Диккенс. На голову он нахлобучил дурацкую фетровую шляпу, скрывал огромную лиловую шишку. Это выяснилось, когда Тигран, забывшись, снял головной убор и принялся им обмахиваться. Все засмеялись, а Ларик противным голосом сказал:

– Будешь сюда таскаться – вообще без башки останешься!

– Илларион, зачем ты так? Я же твой дядя. Я же помочь вам хочу.

– Чмо ты болотное, а не дядя! Обойдемся.

Когда Диккенс, чуть не плача, ушел, Лиска сделала вид, будто ничего не произошло, и громко удивлялась, как рано в этом году созрел кизил, да еще такой крупный. Но Карина процедила сквозь зубы:

– Ты больше с ним так не разговаривай. Он брат моего отца, понял?

– А чего брат твоего отца к моей матери клеится?

– Ни к кому он не клеится. Плохо ему одному – вот он и приходит.

– Ну да, а то у меня глаз нет! Доходится до того, что Пахан его пристрелит…

– Заткнись, идиот! Я Алану скажу.

– Испугала!

Теперь они злились друг на друга и не разговаривали. Молодой князь от нечего делать слонялся по участку, держа на плече, возле уха «соньку», глянцево-черную, с дивными серебристыми панелями, переключателем, круглым, как у телика, и двумя массивными металлическими кнопками сверху. В прямоугольном окошечке за дымчатым стеклом медленно вращались катушки, одна почему-то быстрее, вторая медленнее. Из динамика, забранного красивой решеткой, неслось что-то битловское: «О гё-ё-ёл! О г-ё-ё-ё-л!»

За Лариком по пятам таскался Мишаня, непрерывно канюча:

– Дай подержать! Дай подержать, жадина!

– Не велено! Разобьешь, казачка до смерти не расплатится. У вас-то, как всегда, ни копейки за душой, даром что армяне.

– Я наполовину грузин!

– То-то и оно.

Я люблю песни на иностранных языках. Когда не понимаешь смысла, хорошо мечтать под мелодию о чем-то своем, сокровенном, не отвлекаясь на слова. Это тебе не Лидия Русланова! Эта как выскочит, как заголосит: «Валенки, валенки, эх не подшиты, стареньки!» И ни о чем уже другом, кроме валенок да деревенской девушке, бегавшей к милому по морозу босиком, думать невозможно. Так и видишь перед собой голые ноги в снегу по колено. А тут они мурлычут что-то непонятное под музыку и гитарные переборы, а ты воображаешь, как бредешь краем моря, уворачиваясь от набега волн, и вдруг встречаешь ни с того ни с сего Зою. Она в белом платье с пояском, и встречный ветер облепил тонкой материей все ее тело, мило растрепав прическу «паж» и разрумянив щеки. Я здороваюсь вежливым кивком и независимо прохожу мимо, а потом незаметно оглядываюсь. Так и есть: она стоит, нежно и печально глядя мне вслед. «В белом платье с пояском я запомнил образ твой!» Чушь, конечно, не будет студентка смотреть вслед восьмикласснику. Никогда! А все равно приятно…

Битлы грустно дотянули про «о гёрл» и завели песенку повеселей – про «еловую субмарину». Я вспомнил о предстоящей испытухе в лабиринте пятого волнореза и загрустил, ведь это только подводная лодка, особенно атомная, вроде «Пионера», может, не всплывая, даже подо льдами месяц бороздить океан, а человек без воздуха и трех минут не проживет. Без кислорода смерть! Не зря же обесчещенные девушки в старину топились – быстро и надежно. А если малярша из Курска возьмет и бросится от стыда в шторм, оставив предсмертную записку про тех, кто с ней это сделал. Тогда что? Снова будут на коленях перед Мурманом ползать?

Но тут хлопнула калитка, и я увидел Алана, легкого на помине. Он объяснил, что проходил мимо, услышал битлов и заглянул – проведать, узнать, как дела, как здоровье, да и вообще… «Как масло коровье…» – вздохнул я и спустился по лестнице во двор – не спеша, чуть горбясь, давая понять, что спина еще окончательно не зажила, поэтому на подвиг идти мне рано. Пока Ихтиандр с уважением рассматривал импортное чудо, которое Ларик не выпускал из рук, на шум из кухни вышла Карина с деревянной мешалкой, вымазанной патокой. Увидев Алана, она зарделась, засмущалась своего несвежего передника, поправила прядь, выбившуюся из-под косынки, и нахмурилась, не умея сдержать радостной улыбки.

– Привет!

– Привет! – кивнул великий ныряльщик. – Некисло живете! 222-я «соня»! – Он поцокал языком. – Ни у кого еще такую не видел! Откуда дровишки?

– Отдыхающий с собой привез, – солидно разъяснил Ларик.

– Это наш отдыхающий! – ревниво сообщил Мишаня.

– Богатенький Буратино! – покачал головой вожак.

– Не то слово! Башлей не считает, – кивнул молодой князь. – Борзый мужик – к шмарам Мурмана прицепился, представляешь?

– Да, рискует… – Гость, со священной осторожностью забрав у него поющий аппарат, уважительно разглядывал чудо-технику, убавлял и прибавлял звук. – Суперкласс! Пол-«запорожца» стоит!

– Больше! Не сломай!

– Эту штуку с третьего этажа сбрось – все равно будет работать. Япония! – усмехнулся, возвращая магнитофон, Ихтиандр и заметил меня. – А-а, Юрастый, как спина?

– Так себе… – с героической скорбью ответил я.

– Ну, показывай, погорелец!

– Давно не видели! – хихикнула Лиска, подзывая остальных.

Я осторожно снял майку, предъявляя комиссии подживающие волдыри и краем глаза следя за их реакцией. «Сержант Лидка» ахнула. Карина отвернулась, а еще хочет выучиться на медсестру, трусиха! Мишаня присвистнул. Ларик заметил, что дуракам закон не писан и со мной такое случается не в первый раз. Некоторое время вся компания, сочувственно сопя, изучала мою изуродованную спину, как астрономы лунную поверхность.

– Ну что там? – тревожно спросил я, обеспокоенный молчанием.

– Жуть кошмарская! – констатировала Лиска.

– Да, волдыри капитальные! – подтвердил Мишаня.

– Какие же вы, москвичи, нежные! – заметила его старшая сестра, отважившись взглянуть на мою курортную травму.

– Бывает и хуже, но реже! – молвил Алан. – Чешется?

– Немного.

– Значит, скоро пузыри прорвутся и заживут, тогда и в лабиринт полезешь. Хорошо бы маслом постным смазать.

– Я принесу, – вызвалась Карина и убежала.

– А чего ждать? Можно и в майке нырнуть, – предложил горячий мингрел.

– Нет, в майке нельзя, там арматура торчит, зацепится, задергается туда-сюда – и каюк. Ты, Юрастый, пока готовься, дыхалку тренируй. Набирай воздуха до отказа, засекай время и терпи, пока в глазах не потемнеет. Это важно! Под водой, брат, каждая секунда на счету. Понял?

– Понял.

– Можно еще с закрытыми глазами по комнате походить на ощупь. Там же темно. Но главное, готовь себя психологически, повторяй мысленно, что это не страшно, особенно для тебя, опытного водолаза! Понял? – отечески улыбнулся Ихтиандр.

– Чего ж тут непонятного? – вздохнул я так, словно мне не терпелось залезть в этот чертов лабиринт.

– Алан, скажи ему, чтобы он дал мне «соньку» подержать! – загнусил Мишаня.

– А рожа не треснет? – ухмыльнулся Ларик.

– Сами разбирайтесь.

Вернулась Карина с бутылкой мутного масла, успев скинуть передник, надеть свежую розовую кофточку с бантиком на груди, снять косынку и даже причесаться. Как будущая медсестра, она под руководством Ихтиандра стала осторожно тревожить мои раны пучком куриных перьев, которыми смазывают на противне пироги перед тем, как посадить в духовку. Все с интересом наблюдали за процедурой, кроме Мишани, он куда-то исчез. Мне было щекотно и немного больно – интересное сочетание ощущений.

И вдруг с улицы донесся обиженный женский голос:

– Аланчик, куда ты пропал? Мне скучно…

– Кто это? – резко спросила, прервав помазание, Карина.

– Наша коечница… – как-то слишком бодро ответил Алан.

– Коечница? Что она там делает?

– Меня ждет. Мы шли мимо, – признался он.

– Куда?

– Я обещал ей показать паровоз.

– Обещал – показывай, – проскрипела Карина, резко повернулась и, гордо вскинув голову, пошла к варенью.

– Подожди! Я ей просто обещал… Это не то… Она же старуха… – с досадой бросил ей вдогонку наш вожак, но было поздно.

В ту же секунду на кухне послышались вопли и раздался такой звук, словно кто-то ударил колотушкой по пустой бочке. Из-под навеса вылетел как ошпаренный Мишаня, он облизывал на бегу испачканный патокой рот, а на лбу у него отпечаталось розовое пятно. Следом, размахивая деревянной поварешкой, выскочила Карина, ее лицо было искажено гневом, явно не соразмерным проступку несчастного обжоры. Воришка спрятался за широкую спину Алана.

– Ненавижу! Обоих! – задыхаясь, проговорила она.

– Ну, не злись! Пошли лучше с нами! – примирительно предложил Ихтиандр.

– У меня варенье, – ответила гордая армянка и ушла.

– Я пойду с вами! – вызвался Мишаня. – Мне с ней оставаться теперь нельзя. Злая как собака! Покусает…

– Шкодить не надо!

– Ой, я тоже хочу посмотреть паровоз! – взвизгнула Лиска.

– Ты же видела! – упрекнул ее брат.

– Ну и что с того? Опять хочу. Там прикольно!

– Пошли! – посветлел лицом наш вожак. – Это даже хорошо! Пусть не думает…

– А мне с вами можно? – осторожно спросил я.

Про знаменитый паровоз на вершине Акуй я слышал давно, предлагал сходить к нему, но Башашкин всякий раз отвечал, что так высоко и далеко он свой «большой полковой барабан» не докатит, хотя ходу-то туда-обратно всего часа три.

– А если спина в дороге разболится? – внимательно поглядев на меня, спросил Алан.

– Не разболится. Уже чешется. Заодно дыхалку потренирую.

– Логично! – кивнул он. – Собирайтесь, только быстро! А то она оборется.

И точно, с улицы снова донесся ноющий женский крик:

– Ал-а-ан, ну где-е-е же ты? Сколько м-о-о-жно!

– Голос, как в жопе волос, тонкий и противный, – констатировал Ларик. – А чего она с тобой вместе не зашла?

– Лучше бы зашла. Собак боится… Как услышала, что у вас на дворе псина, ни в какую!

– Так Рекс же за керосином убежал.

– Какой он у вас полезный! Она этого не знала. Быстрей, хватит канителиться! Выглянет солнце, зажаримся, как Юрастый.

Мы наскоро собрались, сделав себе в дорогу по огромному бутерброду с маслом и сыром, да еще стырив несколько шампанских падалиц. Ларик же, к моему удивлению, не только надел свои лучшие шмотки, но еще и потащил в поход магнитофон.

– Тебе же Петр Агеевич запретил! – возмутилась Лиска.

– Он не узнает, если ты не проболтаешься, стукачка!

– Пижон ненормальный!

– Сделай потише, а то батарейки сядут! – посоветовал рачительный Мишаня, у него на лбу уже обозначилась, конечно, не такая здоровенная, как у Диккенса, но тоже вполне приличная шишка.

– Не учи отца харчо варить! – огрызнулся юный князь, но звук убавил.

У калитки топталась «старуха» – искусственная блондинка лет тридцати пяти, с накрашенными губами. Одета она была в обтягивающие синие рейтузы и клетчатую мужскую рубаху навыпуск, как похищенная Нина из «Кавказской пленницы». На голове красовалась соломенная шляпка с розовой лентой по тулье. Незнакомка держала в горстке ежевику, сорванную с колючего куста, и одну ягоду, сжав двумя пальцами, уже подносила к алому рту, округлившемуся вроде буквы «О» на первомайском плакате.

– Ну, Аланчик, ну сколько можно ждать?! – плаксиво упрекнула курортница. – Тут везде собаки!

– Не ешьте – они у дороги пыльные, – предупредил Ихтиандр. – Лучше в лесу.

Блондинка выбросила ягоды в траву и с недоумением глянула на нас. Она небрежно скользнула глазами по моим треникам и выгоревшей, с прорехами майке, потом с интересом обозрела Ларика, попершегося в горы при параде: белые штаны, черная ковбойка с погончиками и отцовская кепка-аэродром, да еще 222-я «сонька» на плече.

– Это твой маг? – удивилась коечница.

– А то чей же! – ответил гордый мингрел.

– Наш! Общий! – прочавкал Мишаня, приступивший к досрочному поеданию бутерброда.

– Мальчик, откуда у тебя такая шишка?

– От верблюда.

– Не груби старшим! – цыкнул Алан.

– Ой, девочка. – «Старуха» тем временем уставилась на Лиску. – Как тебя зовут?

– Елизавета.

– Лиза, тебе не говорили, что ты просто вылитая сержант Лидка из «Четырех танкистов и собаки»?

– Все время говорят, надоели! – с удовлетворением поморщилась кокетка.

– Глупая, это же хорошо! Как бы я хотела походить на актрису, любую, даже на Инну Чурикову…

– Вы тоже на кого-то похожи, – из вежливости произнес я.

– На выдру, – шепнул мне Ларик.

– А вы, дети, вышли нас проводить? – жеманно спросила курортница.

– Они идут с нами! – твердо произнес Алан.

– Все?

– Все. Это мои друзья!

– Ах, друзья? Ну тогда ладно… – погрустнела, пожав плечами, блондинка. – Давайте в таком случае знакомиться – меня зовут Ирэна. А вас?

20. Железный Дровосек

Сначала мы двинулись вверх по улице Орджоникидзе. Из-за заборов выглядывали жители, кивали, узнавая Ларика и Алана, интересовались здоровьем родителей, видами на урожай мандаринов, а также провожали строгими взглядами, особенно женщины, полные ляжки Ирэны, обтянутые рейтузами. Я попутно дивился, какими разнообразными материалами пользуются аборигены, огораживая свои наделы. Чаще всего попадались колючие заросли или полутораметровые стены, сложенные, наверное, еще забытыми предками из плоских камней. Богатые двухэтажные дома с балконами были окружены высокими железными заборами с воротами, украшенными поверху кренделями, выгнутыми из арматуры. Кто победней, довольствовался растрескавшимися шиферными листами, воткнутыми в землю, а одну лачугу от дороги отделяли ржавые спинки кроватей, видимо, списанных и выброшенных на свалку из какого-то пансионата.

Наша «сонька», конечно, тоже не осталась без внимания, местные спрашивали, как называется магнитофон, просили включить погромче. Битлы закончились, и теперь из динамика рвался, будто из клетки, клокочущий голос Высоцкого, хрипевшего, как нарочно, песни из кинофильма «Вертикаль»:

Красноносый дед в старой сванке и драной тельняшке, размахивая опрыскивателем, похожим на автомобильный насос, крикнул из-за забора Ларику:

– Продай, парень! Не обижу!

– Не могу, дядя Нико, подарок!

– Зачем ты врешь? – прошипела Лиска.

– Иначе не отстанет, – тихо ответил ей брат.

Мы свернули с улицы Орджоникидзе в узкий проход и вскоре оказались на городской окраине. Слева рядами, наподобие нашей картошки, тянулись виноградники, а еще ниже виднелось местное футбольное поле с корявыми воротами без сеток. Справа, кренясь, уходила вверх поляна, покрытая побуревшей на солнце травой и кустами с темными, навощенными, как у фикуса, листьями. Там, удивительным образом удерживая равновесие на склоне, паслись коровы, рыжие и мелкие, как телята. Потревоженные клокочущим голосом артиста, животные вскидывали головы и смотрели на нас большими грустными глазами, продолжая меланхолично двигать челюстями.

Усыпанная мелкими камнями дорога сузилась и нырнула в лес, будто в зеленый тоннель. Во влажном сумраке открылась совсем другая картина: с одной стороны поднимались слоистые скалы, из них кое-где сочилась вода, торчали узловатые корни, похожие на щупальца одеревеневших спрутов. Перпендикуляры черных гладких стволов уходили ввысь, туда, где шумели далекие густые кроны. Кора была оплетена колючими лианами, у некоторых шипы напоминали кровельные гвозди: наткнешься невзначай грудью и погибнешь, как бедный герцог Бекингем от удара кинжала. С другого бока тянулся овраг, до непроходимости заросший диким фундуком. Мишаня дернулся было за орехами, висевшими между зубчатыми листьями, словно карамельки, завернутые в зеленые оборчатые фантики, но оцарапался о колючки и, бранясь, отказался от своей затеи.

Вскоре овраг превратился в обрыв. Обвивая гору, дорога поднималась все выше. В одном месте она сузилась настолько, что карниз шириной в полтора метра на всякий случай огородили, вбив в грунт спинки старых коек, точно таких же, что внизу, на улице Орджоникидзе. А уходившие вверх скалы, опасаясь оползня, прикрыли панцирными матрасами от тех же, видно, списанных кроватей. Сколько же их выбросили на свалку?

Внизу пестрели крыши – серые, шиферные, и железные, выкрашенные в разные цвета, но чаще в зеленый и темно-охристый. За кварталами шла железная дорога, сверху напоминающая узкую веревочную лестницу, расстеленную по земле, она то исчезала в тоннелях, то снова появлялась наружу. Ниже, постепенно расходясь с чугункой, тянулась черная лента Сухумского шоссе, по нему катились навстречу друг другу автомобили, маленькие, как в отделе игрушечных машин «Детского мира». А дальше во всю земную ширь раскинулось Черное море, грязное, почти коричневое у берега и мутно-бирюзовое у горизонта. Мощный шторм, заливавший берег, несмотря на бетонные выносы, казался отсюда замызганной кружевной кромкой. Я сориентировался на белый купол вокзала, нашел левее наш спуск к пляжу, узнал дом Ардаваса и, отсчитав, определил злополучный пятый волнорез. Не верилось, что вскоре мне предстоит, рискуя жизнью, проникнуть вовнутрь этой халабуды.

Несмотря на пасмурный день, солнце даже сквозь тучи парило немилосердно. Спина под майкой взмокла, и пот, смешавшись с постным маслом, разъедал зудящие волдыри. Я старался дышать глубоко и ритмично, готовясь к испытухе, она по мере приближения пугала меня все сильнее и сильнее. Оставалось мысленно повторять, как учил Ихтиандр, что это пустяк, но ничего не помогало.

Обозвав себя трусом, я постарался переключиться на окружающую жизнь. Шишка на лбу у Мишани набрякла до размеров абрикосовой половинки. Вечно голодный пацан, рискуя нанизаться на какой-нибудь шип, не оставлял надежды добыть на обочине что-то съедобное. Старушка Ирэна болтала без умолку, как глупая девчонка, хотя из обмолвок следовало, что на работе, в химической лаборатории, она большая начальница, отвечает за каждую разбитую пробирку. Неугомонная блондинка то просила «Аланчика» посмотреть, какая мерзкая тварь забралась к ней за шиворот, то вскрикивала, наступив на острый камешек, и, чтобы не потерять равновесие, висла на Ихтиандре, а то вдруг начинала хохотать, вспомнив озабоченного пенсионера, клеившегося к ней в открытом кинотеатре на Белом пляже. Великий ныряльщик, все еще хмурый после ссоры с Кариной, мужественно сносил эти жеманности, иногда бросая на нас взгляды, означавшие: «А представляете, что было бы здесь без вас?!»

Ларик, бережно прижав к груди магнитофон, выключенный для экономии батареек, старался держаться сзади и буквально поедал глазами обтянутые рейтузами ягодицы беспокойной Ирэны, они перекатывались под рубашкой, точно два футбольных мяча. Лиска, всем видом осуждая нездоровый интерес брата, фыркала и убегала вперед.

– Он ее харит! Это точно! – горячо шептал мне юный мингрел, когда химичка в очередной раз повисала на Алане.

– Ты с ума сошел? – оторопел я. – Она же ему в матери годится…

– Ну и что? В постели все равны! Без базара, харит!

– Спроси у него!

– Не скажет.

– Почему?

– Боится, что узнает Каринка. Видел, какой скандал закатила? Она его теперь долго не простит. Злопамятная, как все армяне!

– Если он ходит с Кариной, зачем ему эта тетка?

– Ты еще слишком мал, чтобы понять! – Ларик снисходительно похлопал меня по плечу.

– Осторожнее! – поморщился я.

– Прости, брат! Вот если бы он нам ее подогрел, я бы не отказался.

Тем временем мы дошли до развилки, дорога раздваивалась, словно стараясь обхватить гору с двух сторон. Алан остановился, соображая, куда идти, и все замолчали, чтобы не мешать ему, как Чапаю, думать. Стало тихо, слышались только птичий писк, хруст веток и чмоканье – Мишаня лопал фундук, добытый с риском для жизни.

– Сорок восемь – половину просим! – потребовал Ларик. – Дай орешек!

– Дашь маг поносить?

– Шиш! – показал мой друг.

– И тебе – шиш! – Ответная фига поразила меня тем, что большой палец жмота высовывался между указательным и средним почти на всю свою длину.

– Мы заблудились, да? – с воодушевлением спросила Ирэна. – О, ночь в горах! Романтика!

– Нет, не заблудились, я вспоминаю, в какую сторону будет короче, – задумчиво ответил наш вожак. – Тут раньше указатель был…

И вдруг из леса, вниз по тропе, как в страшной сказке, на дорогу вышел жуткий бородатый мужик в застиранной, почти белой, гимнастерке, дырявых галифе и сморщенных кирзовых сапогах. Если бы не бесформенная фетровая шляпа (такие надевают, отправляясь в парную), он был бы похож на бойца, выбирающегося из окружения, как в фильме «Живые и мертвые». Только на плече незнакомец держал не винтовку, а мясницкий топор с широким лезвием.

«Ну, чистый людоед из сказок братьев Гримм!» – подумал я, ощущая подлую дрожь в коленях.

– Добрый день, мальчики-девочки!

– Здра-а-вствуйте… – то ли подумал, то ли произнес я.

– Заблудились? – спросил он и осклабился, показав железные зубы.

От этой стальной улыбки и наточенного полукруглого, как у алебарды, лезвия мне стало не по себе, дрожь от колен перекинулась на нижнюю челюсть. Если даже в центре Москвы преспокойно орудовал кровожадный убийца по кличке Мосгаз, зарубив не одну жертву, доверчиво открывшую ему дверь, то уж здесь, в дебрях Кавказских гор, встретить безжалостного душегуба, скрывающегося от закона под видом какого-нибудь лесника или дровосека, плевое дело. У меня похолодела макушка и шевельнулись на голове волосы. Что делать?! Броситься вниз по дороге с криком «Караул!»? Хотя какой тут «караул»? Никакого. Ближайший наряд прохлаждается в лучшем случае где-нибудь возле приморского парка, да и то не факт. Местная милиция, вялая, неторопливая, расслабленная, кочует со свадеб на именины, ей не до борьбы с преступностью. Одно слово – курорт. Я снова мысленно обозвал себя трусом и остался на месте. Убежать, оставив женщин и детей, – позор на всю жизнь! Зато Мишаня бесшумно юркнул в кусты, как ящерка.

– Заплутали, наверное? – ласково повторил жуткий незнакомец, и я мысленно окрестил его Железным Дровосеком.

– Нет, просто мы направление выбираем, – смело ответил Алан, заслоняя Ирэну и Лиску, от страха прильнувших друг к другу.

– Направление? Туристы! К паровозику идете? – Он шагнул ближе и снял топор с плеча.

– Угу, – кивнул наш вожак, приподнял левое плечо, а правую руку отвел и сжал в кулак. – Я только забыл, какая дорога ближе…

– Обе длинные. Пойдемте, покажу вам совсем короткий путь – насквозь! Вверх, но быстро. – И он поманил нас в чащу. – Я тут все тропы знаю.

– Не надо, – простонала Ирэна. – Мы сами дойдем.

«В дебри заманивает!» – догадался я, чувствуя, как по спине, щекоча волдыри, течет струйками холодный кипяток.

– Смелей, ребята, за мной! Не бойтесь, я не кусаюсь! – И он снова улыбнулся железными зубами.

«Ага, с таким топором никаких клыков не надо, – затосковал я. – А если он в самом деле людьми питается?

В Ленинграде такое случалось, нам рассказывал старший пионервожатый Стасик, переживший блокаду…»

– Нет, спасибо. Мы не боимся. Мы сами, – пролепетал струхнувший грузин первый сорт, пряча за спину магнитофон.

«Если не из-за мяса, то из-за “соньки” точно убьет! – понял я и попятился. – Зарубит и расчленит, как в гастрономе…»

– Ларик, ты-то что встал, как баран! – весело упрекнул расчленитель. – Пошли, покажу короткую дорогу!

– Откуда вы меня знаете? – пролепетал мой друг.

– Ты что, не узнаешь меня в бороде и шляпе? – засмеялся человек с топором.

Он снял с головы фетровый колпак и обнажил раннюю лысину, такую милую, что у меня сразу отлегло от сердца.

– Ларик, я же Анзор, двоюродный брат Сандро. Твой дядя! Помнишь меня или забыл?

– П-п-помню, но забыл. Вы же на Север вроде завербовались.

– Ну да, на пять лет. Вернулся. Холодно там. А Лиска-то совсем взрослая стала! Уезжал – под стол бегала. Замуж скоро! Узнаешь меня, стрекоза?

– У-у-узнаю… – закивала она, явно лукавя. – А что вы здесь делаете?

– Дрова рублю. Что ж еще?

– А лесник не ругается? – с вызовом спросил Алан, раздосадованный тем, что тоже испугался мужика с топором.

– Не ругается… Мы кунаки, – ответил Железный Дровосек и снова повернулся к Ларику. – Это твои друзья?

– Да! Алан – мой лучший друг!

– Очень приятно! – Лесоруб протянул ныряльщику широкую мозолистую пятерню, и тот ответил, кажется, самым старательным рукопожатием, на какое был способен.

– А это Ирэна и Юрастый. Они из Москвы! – указал на нас молодой князь.

– Приятно видеть такую молодую красивую мамашу с таким взрослым сыном! – галантно улыбнулся наш новый знакомый.

Я отрицательно замотал головой, чувствуя в теле теплую оторопь облегчения, а химичка нервно захихикала и жеманно замахала руками, мол, скажете тоже, уважаемый, какая я вам мамаша!

– Нет, Ирэна у Алана отдыхает, – разъяснил Ларик, – А Юрастый у нас.

– Так вы здесь одна? Очень, очень приятно! – Анзор выгнул спину, точно приготовившись к прыжку. – Если бы я знал, что в наше захолустье приехала из столицы такая красавица, давно бы с гор спустился!

– Ах, ну что вы… так уж и прямо… – зарделась блондинка, одергивая рубашку.

– Ирэна – старшая лаборантка! – зачем-то доложила Лиска.

– Это меняет дело!

– Ну зачем же… – смутилась курортница.

– А Юрастый – племянник Батуриных, – сообщил Ларик. – Помните Башашкина?

– Еще бы! Кто же не знает Юрия Михайловича! Какой ударник! От Бога! Ох, и почудили мы в молодости с ним и твоим отцом! Как Сандро, отпускают из больнички?

– Приезжает иногда.

– Эко ж его прихватило! А Башашкин? Всё куролесит?

– Зашился.

– Не может быть! Что жизнь с людьми делает! Надо к вам заглянуть. Как Нинон?

– Командует.

– Женился на казачке – терпи! А такую дорогую вещь вы, друзья, зря в горы потащили. Можно и пострадать. Разные люди попадаются. У нас на северах одного беднягу за паршивый «ВЭФ» порешили, а тут целая «япона мать»! Чья техника?

– Отдыхающий дал поносить… – сознался Ларик, почему-то не решившись соврать Железному Дровосеку.

– Поаккуратнее – не расплатишься. Ну, давайте, мальчики-девочки, за мной! Покажу тропу – в два раза короче!

И тут из кустов виновато вышел обжора.

– А ты-то чей? – спросил Анзор.

– Я Сундукян… Мишаня…

– Ах, вот оно что! Знал твоего отца. Богатырь был – Мишан! Царствие ему небесное! Ну, туристы, не отставать!

Он нахлобучил, прикрыв лысину, шляпу, переложил топор с одного плеча на другое и пружинистой, легкой походкой двинулся в чащу. Под белесой гимнастеркой, туго обтянувшей широкую спину, перекатывались, играя, мышцы.

– Какой интересный мужчина! – пробормотала Ирэна, глядя ему вслед.

Железный Дровосек, словно почувствовав этот взгляд, обернулся, улыбнулся блондинке и попросил племянника:

– Ларик, включил бы шарманку! С музыкой веселей.

И Высоцкий все таким же хриплым, но чуть понежневшим голосом запел:

21. Дар предков

Лес с дороги выглядел неприступным, но оказался вполне проходимым, если идти по тропинке. Слоистые скалы, перевитые корнями, поднимались уступами, и по ним можно было шагать почти как по ступенькам. Вскоре мы увидели на небольшой пологой полянке шалаш, покрытый ветками с пожухлой листвой. Рядом курилось седое кострище, обложенное камнями. Две рогатки, вбитые в землю, держали обожженную палку с дочерна закопченным котелком. Над самыми углями висел нанизанный на проволоку скукоженный кусок мяса. Неподалеку стояла, воздев оглобли, двухколесная тележка, а за ней были сложены дрова с темно-коричневой корой и белой сердцевиной, вроде эскимо, разрезанного вдоль на четыре части.

– Вот мое логово! – весело сообщил Железный Дровосек. – Если есть желание передохнуть, прошу к нашему шалашу! Попить никто не желает?

Мы радостно закивали. Лично у меня от пережитого страха во рту образовалась шуршащая сухость. Анзор кивнул на оцинкованное ведро, стоявшее в тени под скальным навесом. К ободу был прицеплен алюминиевый ковшик с кривой ручкой.

– Холодненькая, недавно к роднику спускался. Не хуже нарзана!

Мы по очереди напились, вода оказалась в самом деле очень вкусная и такая холодная, что заломило зубы. В Москве на кухне из крана течет совсем другая жидкость, шибающая хлоркой и ржавчиной, зато недалеко от нашего общежития, в Налесном переулке, во дворе деревянного дома осталась работающая чугунная колонка с выпуклыми царскими буквами на постаменте, из нее, если нажать ручку, бьет почти такая же сладкая и студеная водица, как здесь, в горах. Говорят, под Москвой скопилось целое доисторическое подземное озеро, где, вероятно, плавают сохранившиеся ихтиозавры. Я читал об этом в журнале «Техника – молодежи».

– Могу еще домашним вином угостить! – предложил Железный Дровосек. – Но только совершеннолетних. – Он с интересом посмотрел на Ирэну. – Не желаете, мадам?

– Даже не знаю… Одной как-то неудобно…

– Тебе, парень, сколько? – Анзор перевел взгляд на Алана.

– Семнадцать.

– Тогда подрасти еще!

– Я вообще не пью! – насупился наш вожак и отвернулся.

– А мне Пахан всегда наливает, – гордо сообщил Ларик.

– Врешь! – встряла Лиска.

– Молчи, женщина, не вру!

– Зря он тебе наливает, – покачал головой лесоруб. – Плохо это все заканчивается. Сандро ли об этом не знать. – Двоюродный дядя явно имел в виду знаменитую стрельбу на базаре.

Анзор, согнувшись, скрылся в шалаше, а вылез оттуда, держа в руках большой изогнутый рог, окованный темным серебром и наполненный красным вином.

– Ах, какая красота! Откуда? Здесь?! – затрепетала химичка.

– Наследство предков. Очень ценная вещь. Умоляли продать в музей – отказал. Он со мной в Воркуту и обратно ездил. Никогда с ним не расстаюсь. Прошу, Ирэна! Пардон, не знаю отчества?

– Иванова.

– Прошу, Ирэна Ивановна!

– Ну, что вы? – зажеманилась она. – Так много? Я даже не знаю…Я почти не пью. По праздникам… Ну и за компанию…

– А что тут пить! – ответил Железный Дровосек словами из фильма «Кавказская пленница». – И чем мы вам не компания?

– Я смущена… А что это за вино? Я предпочитаю «Букет Абхазии» и «Мукузани», – защебетала она, хлопая глазами.

– Лучше! Чистая изабелла! Вы умеете пить из рога?

– Нет, еще не пробовала.

– Все когда-нибудь бывает в первый раз. Есть один секрет. Сейчас я вас научу!

– Может, все-таки из рюмочки? – засомневалась старшая лаборантка. – Тут целый литр!

– Какие рюмочки! Вы в Колхиде, уважаемая!

Мы во все глаза смотрели, гадая, чем кончится дело. Известно, изабелла – вино коварное, пьешь, как компот, а потом язык заплетается и ноги не идут. Тимофеич, когда однажды приезжал с Лидой в Новый Афон, попробовал, обозвал скисшей виноградной бурдой, выкушал графин, потребовал добавки, и мы его еле до кровати дотащили.

Тем временем Анзор, бережно сжимая в пальцах дар предков, подошел к Ирэне сзади и осторожно, чтобы не расплескать напиток, опустил ей на плечи, как обруч, свои мускулистые руки.

– Что вы делаете?

– Беру вас в плен!

Железный дровосек медленно поднес рог к накрашенным губам москвички и почти грубо приказал:

– Пей!

– А вы?

– После вас, мадам!

– Так нельзя!

– Конечно, нельзя. Я про тост забыл! Слушайте! Когда Бог создал горы, ангелы его спросили: «А можешь ли, о Всемогущий, создать что-нибудь еще лучше?» И тогда Бог, подумав, создал море. Ангелы полюбовались и спросили: «А можешь ли, о Всемогущий, создать что-нибудь еще лучше?» Бог, поразмышляв, создал звезды. Ангелы полюбовались и спросили: «А можешь ли, о Всемогущий, создать что-нибудь еще лучше?» Бог долго ломал голову и наконец создал женскую красоту. Ангелы упали на колени и заплакали из-за того, что бесплотны. За женскую красоту!

– Какой тост! – восхитился Ларик. – Надо запомнить.

Ирэна сверкнула шальными глазами, оглянулась на Анзора, прижавшего ее к себе, чтобы не отлынивала, и стала пить мелкими глотками, а лесоруб медленно поворачивал изогнутый рог, постепенно увеличивая наклон, отчего блондинка все дальше откидывала голову, выгибая шею, и было видно, как под тонкой кожей ходит кадык, прежде совершенно незаметный. С уголков ее рта стекали, убегая за ворот и в грудную ложбинку, струйки красной, как кровь, изабеллы.

– Ой, больше не могу, – прошептала она, оторвавшись.

– Надо, Ирэна Ивановна, надо! Духи гор обидятся! – И Анзор, жадно дыша ее волосами, притиснул к накрашенным губам серебряную окантовку. Дар предков почти уже смотрел острым концом в небо.

Мы с удивлением наблюдали за происходящим. Ларик явно злился, что ему, как малолетке, не дали вина, Лиска всем видом осуждала женский алкоголизм, который, как всем известно, не лечится. Алан загадочно улыбался, словно знал наперед что-то, нам пока еще не понятное. И только Мишаня мучительно пережевывал кусок мяса, загадочным образом перекочевавший с проволоки к нему в рот. Допив, химичка оттолкнула рог, замотала головой и долго не могла отдышаться.

– Молодец, москвичка! – похвалил Анзор и вытряхнул на землю оставшиеся капли. – Прими, мать-земля, и одари нас вновь!

– А вы? Почему не пьете? – нестрого возмутилась блондинка.

– Я на работе.

– Обманщик! Ой, как же я дальше пойду? – Она схватилась за виски. – Голова кружится! Ноги подкашиваются…

– Оставайся! Шалаш большой.

– Нет-нет, надо идти! Я друзьям Алана обещала… Вы только не подумайте, я люблю романтику! – не очень твердо начала оправдываться жертва изабеллы. – Когда я училась, мы часто с однокурсниками в походы ходили, на Пахру, на Клязьму, на Рожайку!

– И вы на Рожайку? – встрепенулся я.

– Да, на Рожайку и на Пахру. О, это чудо! Мы с мужем, бывало, возьмем палатку, удочки, вина, разных концентратов – и на электричке умчимся в лес. «Дым костра создает уют!» – Она раскраснелась и стала говорить громче обычного. – Какая роскошь! Ночь. Звезды. И мы одни! Вот только комары, особенно у воды. Злые! Жуть! Утром вся искусанная в самых нежных местах. У вас тут комаров поменьше.

– О да! – подтвердил Анзор. – Раньше, старики рассказывали, берег от Джубги был одно сплошное болото, тучи комаров, люди от малярии как мухи мёрли. Потом осушили! А зачем же ты мужа в Москве бросила? Нехорошо. Опасно!

– Володя умер. Пять лет назад. Попал под утечку.

– О! Я не знал. Прости! – Железный Дровосек скорбно приободрился. – Надо выпить, чтобы ему земля была пухом!

– Не надо! Володю кремировали. Он в колумбарии, в урне… Хотя… Это же фигуральное выражение – земля пухом?

– Исключительно! – подтвердил Анзор, все еще не выпуская из объятий Ирэну.

Я вспомнил, как мы ходили с Батуриными в Донской монастырь, и я видел там длинную стену с ячейками, как на вокзале в автоматической камере хранения. Большинство ниш было закрыто мраморными досочками с датами, именами и овальными портретами умерших, но некоторые углубления пустовали, затянутые паутиной. В одном стоял граненый стакан на случай, если кто-то захочет помянуть усопшего. Бдительным детским оком я заметил, что на мраморных плитках преобладают нерусские имена: Давид, Лейба, Соломон, Эсфирь, Сарра, Борух… Да и отчества им под стать – не выговоришь: Пинхусович, Зееведович, Меерович… Из фамилий чаще всего встречались Коганы, Абрамовичи, Кацы и Гольдманы. Я обратился с вопросом к Башашкину, он оглядел колумбарий и согласился:

– М-да, странно, евреи в небывалой концентрации.

– Ничего тут странного нет, – услышав наш разговор, разъяснил кладбищенский дворник, убиравший засохшие букеты. – Эта секция интерната старых большевиков. Вы на даты посмотрите!

– Какие именно? – не понял дядя Юра.

– Вступления. Почти все с дореволюционным стажем! – гордо доложил уборщик и указал желтым ногтем.

Действительно, внизу каждой мраморной таблички были высечены золотые буквы и цифры:

Член ВКП(б) с 1903 года… с 1905… 1909… 1913… 1916… Был даже один член РСДРП с 1899.

– А Крупской здесь нет случайно? – спросил я с трепетом.

– Нет, она в Кремлевской стене, – ответил Башашкин. – Смотри, племяш, и запоминай: без этих ребят «Аврора» никогда бы не стрельнула!

…Из шалаша появился Анзор, сжимая в руках наполненный рог.

– До дна, чтоб земля ему была пухом!

– Нет-нет-нет, я одна не выпью! – запротестовала Ирэна.

– Хорошо, я помогу! – и Железный Дровосек решительно поднес вино к губам.

– А как же тост? – иронически напомнил Алан.

– Верно! Спасибо, парень, за бдительность! Умер джигит, попал в рай, но заскучал по дому, отпросился на побывку, пришел в свою деревню, к родичам, а там его стали расспрашивать, как жизнь на том свете, что едят, что пьют, как насчет женщин? Он им отвечает: «Запомните вы, временно живые, и детям своим передайте: того, чего у тебя много здесь, много будет там! И наоборот…» Так наливай полнее и люби сильнее здесь, чтобы на том свете было чем промочить горло и усладить сердце!

После этого лесоруб хорошенько приложился к изабелле, оставив Ирэне. Она, пошатываясь и старательно задирая рог, выпила все до капли.

– Вы же на работе не пьете? – съехидничал Ихтиандр.

– У меня обеденный перерыв.

– А еще вы забыли показать нам короткую дорогу.

– Не надо учить старших, юноша! – Раскрасневшийся Анзор строго посмотрел на нашего вожака. – Я ничего никогда не забываю. Вперед, туристы СССР!

И он повел нас, оставив свой лагерь на произвол судьбы, дальше, вверх по крутой тропинке, петлявшей между замшелыми каменюками, корягами и колючими кустами. Меня обогнал, дожевывая, Мишаня. Лес напоминал заколдованные дебри из фильма «Сказка о потерянном времени». Вцепившись деревянными щупальцами в скалы, тянулись, закрывая небо кронами, стволы, похожие на черные колонны. То там, то сям виднелись расселины и небольшие гроты. На ветках росли черные зловещие ягоды, но даже ненасытный Сундукян-младший рвать их не решался – боялся помереть. В листве стрекотали и шумно перепархивали с ветки на ветку невидимые птицы. Вдали что-то утробно ухало.

– А кто тут у вас водится, Ар-н-зор? – неуверенно спросила Ирэна, она часто оступалась и спотыкалась, но висла теперь не на Алане, а на лесорубе, которому это явно нравилось.

– Кабаны, зайцы, лисы, волки…

– Во-олки?

– Да! Серые. Можно и на медведя нарваться. В прошлом году охотника задрал. Но сам я хозяина, слава богу, не встречал.

– А змеи?

– Попадаются, но здесь меньше, чем внизу. Есть полозы и ужи.

– Уж, замуж, невтерпеж, – вспомнил я известные исключения из правил написания наречий.

– Вы не боитесь? С одним топором! Ой… – Она, шатнувшись, навалилась на нашего провожатого.

– Нет, не боюсь, у меня в шалаше есть ружье. Двустволка с картечью.

– О, вы опасный ч-человек! – Ирэна засмотрелась на него, наступила на камень, покрытый сочащимся желтым налетом, соскользнула, вскрикнула и скатилась бы вниз, но Анзор успел подхватить ее под мышки.

– Осторожно! Так и убиться недолго! – предупредил он. – Как же можно в горы идти в босоножках. Недосмотр! – Он строго глянул на Алана, и тот смутился. – Так, Ирэна Ивановна, давайте руку и за мной, след в след!

– Не могу!

– В чем дело?

– Я ногу, кажется, подвернула. Больно наступать… Ой! Вот.

– Час от часу не легче! – с удовлетворением нахмурился Железный Дровосек. – Ну, тогда ваш поход, мадам, закончился. Возвращаемся!

– А как же паровозик? – загрустила Лиска.

– Мы с Ирэной Ивановной возвращаемся на базу, а вы поднимаетесь дальше по тропе. Не заплутаете. Еще немного, и снова выйдете на дорогу, а там до паровоза рукой подать. Ясно?

– Ясно, – кивнул Ихтиандр. – Ирэна, не бойтесь – мы вас на обратном пути заберем.

– А я и не боюсь! У него есть ружье!

– Не надо никого забирать, – возразил лесоруб. – Если что, я ее на тележке отвезу. Мне все равно в город за продуктами пора. Доставлю прямо домой. Ты где, парень, живешь?

– Привокзальная, 12.

– Знаю. Но, думаю, сама дойдет. Меня на Севере коряк-костоправ таким чудесам научил.

– Ой, будет больно! – закапризничала пострадавшая.

– Наоборот, приятно, – успокоил Анзор.

Он легко, как маленькую девочку, подхватил ойкнувшую химичку на руки, встряхнул для уверенности и чуть боком, осторожно ставя ноги на камни и проверяя каблуком надежность опоры, начал быстро спускаться вниз, а блондинка, видимо, для спокойствия, обняла его за шею, положив голову на крутое плечо.

– Ну, теперь она от тебя точно отстанет! – не то утешил, не то поддел Ларик нашего вожака.

Тот ничего не ответил, а лишь сплюнул. Некоторое время он шел молча, хмурясь и вздыхая, потом взял меня за локоть и придержал так, чтобы мы немного отстали.

– Юрастый, ты пацан толковый. У меня к тебе одна просьба будет, не в службу, а в дружбу.

– Какой разговор, Ихтиандр, все сделаю! Что надо? – Воодушевленный таким доверием, я готов был свершить для нашего вожака все что попросит, даже отдать ему безвозмездно, то есть даром свои шпионские очки.

– Когда вернетесь, наверняка будете рассказывать, как к паровозу сходили, кого встретили… Ты скажи как бы между прочим, но так, чтобы слышала Каринка, что Ирэна осталась у Анзора, а я на это даже внимания не обратил… Понял?

– Еще бы! – закивал я.

– Но это между нами. Никому ни слова. Дошло?

– Конечно!

– Я на тебя рассчитываю. – И он, хлопнув меня по плечу, ушел вперед.

Некоторое время для конспирации я тащился замыкающим, потом догнал остальных и громко, чтобы напомнить о себе, спросил:

– А где же Мишаня?

– Опять что-нибудь жрет! – ответила Лиска.

22. Паровозик

Вскоре мы вышли на дорогу и через десять минут добрались до макушки Акуй. Умаявшись и чувствуя, как саднит спина, я в отместку срифмовал ее, сами знаете, с каким словом. Дети знают неприличные выражения уже в детском саду, хотя и не до конца понимают их смысл. Однажды, приведенный домой после пятидневки, я за ужином громко и отчетливо произнес слово из трех букв просто так, чтобы освежить в памяти его острую краткость. За столом воцарилось такое тяжелое молчание, точно в кастрюле обнаружилась не отварная курица, а неощипанная ворона.

– Где ты слышал это, сынок? – ласково спросила потрясенная Лида.

– На улице.

– Ты знаешь, что значит это слово?

– Нет… А что?

– Ничего. Это междометие вроде «ай», «ой», «уй»…

– … – радостно срифмовал я, наивный, как новорожденный страусенок.

– Сейчас я вам обоим устрою междометия! – побагровел отец и, как саблю, одним чапаевским движением вытянул из брючных петелек ремень.

…Вершина представляла собой большую, чуть покатую поляну, окаймленную деревьями и кустами, перевитыми лианами, как колючей проволокой. Там и стоял долгожданный паровоз, точнее паровозик, размерами он был чуть больше тех, что катают ребят по детской железной дороге, куда нас возили на экскурсию всем классом, и Расходенков сломал семафор, повиснув на нем обезьяной.

Здешний паровик был весь ржавый, да еще в пробоинах, словно за ним, как за баррикадой, кто-то прятался, отстреливаясь. Может, так оно и есть, ведь паровозик, объяснил Алан, появился тут еще до революции, чтобы возить по узкоколейке дрова вниз, к морю, на баржи, а на обратном пути доставлять продукты питания прожорливым монахам, объедавшим трудовой народ. В густой траве кое-где виднелись сгнившие шпалы и куски рельсов, колея была узкая, не больше метра.

– А почему он здесь теперь стоит? – спросил я. – Сломался?

– Нет, Сталин так приказал, – объяснил Ихтиандр. – Паровоз мимо Госдачи ездил, тарахтел и спать мешал.

Мишаня забрался в кабину, на место машиниста, и, фыркая губами, изображал работающий паровой котел. Лиска же ловко вскарабкалась на высокую трубу, конусом расширявшуюся кверху, и стала, жеманясь, принимать разные интересные позы из журнала «Польская мода». Из-под коротенького платьица выглядывали взрослые ажурные трусики, тоже, видимо, забытые отдыхающими. Хмурый Алан, обходя ржавый агрегат, осмотрел сначала колеса, на четверть ушедшие в землю и обросшие высокой травой, исследовал переднюю решетку, потом его заинтересовали заклепки на цилиндрическом котле, большие, размером с трехкопеечную монету.

Ларик скучал, он, не жалея белых штанов, лег на травку, включил негромко магнитофон, и Высоцкий дураковатым голосом запел про спортсмена, который «на десять тысяч рванул, как на пятьсот, и спекся…».

Следом за Ихтиандром изучая ржавую достопримечательность, я думал: в Москве пионеры давно бы сдали ее на металлолом, обеспечив себе первое место в городском соревновании дружин. Точно говорит Башашкин: тут, на Кавказе, советской власти нет. А еще мне вспомнился траурный поезд Ленина возле Павелецкого вокзала, откуда мы раньше ездили в пионерский лагерь «Дружба». Да уж, тамошний паровоз выглядит почти новеньким, как и сам Ильич в Мавзолее под стеклом. Потом я смотрел на море, оно смыкалось на горизонте с облаками. Отсюда волны напоминали складки на мятой грязно-голубой материи. Слева, далеко-далеко, виднелся в дымке Сухуми, вытянувшийся вдоль берега. Справа тоже брезжил город с трубами, наверное, Гудаута.

Я сел рядом с Лариком. Высоцкий запел про выселенный, назначенный для слома особняк, где обитало приведение – «ухало, охало, ахало в дом-ме…»

– Смотри! – сказал мой друг и показал пальцем: большая, хищная птица медленно кружила над нами, распластав крылья.

– Орел! – предположил я.

– Коршун! – возразил он. – Видишь, крылья на концах как растопыренные пальцы и хвост треугольником.

– А может, ястреб?

– Нет, коршун. У ястреба крылья шире и закругленные. Я знаю. Пахан раньше часто коршунов стрелял.

– Зачем?

– Цыплят воровали. А он ее, наверное, уже харит…

– Кто?

– Анзор – Ирэну.

– Так сразу? – удивился я, зная по кинофильмам, что появлению на свет детей предшествуют долгие томления, безответные письма, хождения под окнами, свидания, ухаживания, а также частые ссоры по вопросам трудовой дисциплины, потом сладкие примирения с затяжными поцелуями.

– А чего ждать-то? – усмехнулся Ларик. – Пьяная баба себе не хозяйка.

– Мне кажется, она своего мужа любила.

– Тут, на юге, шмары при живых-то мужьях черт знает что вытворяют, а уж при мертвом – сам бог велел. А что такое «попал под утечку»?

– Это когда технику безопасности нарушают! – со знанием дела объяснил я, вспомнив, как сам однажды обварился в поезде кипятком из титана, забыв закрыть кран.

От разговора нас отвлекли вопли Мишани и Лиски, они, рискуя свалиться, сцепились за право стоять на трубе. Алан ушел на край поляны, выискивая остатки шпал.

– Цыц! Сейчас обоим навешаю! – пригрозил, вскакивая, Ларик. – Шею свернете!

Я тоже поднялся и от резкого движения почувствовал жгучую боль в спине, наверное, лопнул волдырь. Что ж, когда-нибудь это должно было случиться, буду терпеть. В конце концов, надо готовить себя к армии, там всякое бывает. Весной на Даманском китайцы от голода напали на СССР, получили отпор, но несколько наших героев пострадали.

И тут я увидел, как из зарослей на поляну вышли трое – пацан и две девушки, одна из них – и это невероятно – была Зоя! Вот так встреча! Они, наверное, тоже решили воспользоваться пасмурным днем для похода в горы к паровозику. Мое сердце подпрыгнуло в груди, как детский мячик, я чуть не задохнулся от ошеломительной радости и тут же затосковал, глянув на свои пузырящиеся треники и драные кеды. Где вы, мои зеленые техасы и абстрактная рубашка, где вы, мои мандариновые сандалии?! Надо было брать пример с пижона-мингрела. Одна теперь надежда – на темные шпионские очки, купленные якобы в «Березке». В парне я издалека, по усталой сутулости, узнал Гогу, вторая девушка мне тоже показалась знакомой. Где-то я ее уже встречал…

– Немец времени зря не теряет! – плотоядно улыбнулся мой друг. – Какие цыпочки! Это та, которая лебедя кормила?

– Угу.

Они приближались, и я мог теперь хорошенько рассмотреть всю троицу. Зоя за эти дни успела прилично загореть. На ней была тонкая фисташковая блузка с большим вырезом, изумрудные бриджи, на ногах зеленые китайские полукеды, а на голове салатового цвета панамка, ужасно шедшая к ее прическе «паж». Удивительные существа – женщины! Это ж сколько очередей надо отстоять и денег вбухать, чтобы подобрать всю одежду в тон! За несколько дней моей болезни попутчица стала еще привлекательнее, у меня даже слезы выступили от ее нестерпимой красоты, а раны на спине сладко заныли. На Зоиной груди висел большой фотоаппарат в распахнутом кожаном футляре.

Гога был весь джинсовый, включая жилетку, тапки и кепочку. Из клепаных шортов торчали тонкие волосатые ноги. Говорят, в Сухуме есть подпольный цех, где из этой вражеской материи, доставляемой по тайным тропам контрабандой, шьют даже куртки и пальто, причем от фирмы самострок могут отличить только специалисты ОБХСС, но их здесь, видимо, нет, как и советской власти. В детстве я думал, «контрабанда» – это такая банда врагов, «контриков». По сути, так оно и есть! Если они здесь будут и дальше подпольно строчить одежду из незаконной джинсы, то кто же тогда станет покупать костюмы фабрики «Большевичка»? Башашкин предпочитает индпошив или охотится в ГУМе за импортом, как Дерсу Узала за женьшенем.

Вторую девушку, рыженькую, веснушчатую и крепенькую, я все-таки вспомнил, это она у вокзала оттолкнула Степку Фетюка так, что тот отлетел в сторону. Телосложением курортница чем-то напомнила статую молодой производственницы со станции метро «Площадь Революции». На рыжей был голубой сарафан в горошек с оборчатым подолом ниже колен. Такой фасон остроумный дядя Юра зовет «Прощай, молодость!». Голову от солнца она прикрыла пилоткой-нопасаранкой с кисточкой. Тоже мне пионерка с грудью третий номер! Впрочем, я сразу почувствовал к ней родственную симпатию, ведь в смысле прикида мы оба оказались в группе отстающих.

Троица подошла совсем близко. Я слышал, как Немец, подражая экскурсоводу и устало обводя окрестность рукой, рассказывает спутницам историю паровозика, но в его версии стук колес помешал не Сталину, а всесильному Берии, и тот велел расстрелять старого машиниста.

– За что? – ахнула рыжая.

– Георгий пошутил, – успокоила Зоя, и от звука ее голоса у меня онемел кончик носа.

Наконец гид обратил внимание и на нас. Приветственно пошевелив пятерней, как Брежнев, спускающийся по трапу самолета, он шепнул что-то студентке. Она меня тоже узнала и благосклонно кивнула, отчего мое правое веко мелко задергалось.

– Знакомые все лица! Привет, ребята! – Подойдя, попутчица подала мне ладошку, я осторожно пожал и ощутил головокружение, перепутав вдох с выдохом.

– Мог бы и руку даме поцеловать! – упрекнул Гога. – Очки продать не надумал?

– Нет.

– Зря.

– Тамара, – представилась рыжая и сдавила мне пальцы, как тисками.

– Тома с нами сидит за одним столом, – пояснила Зоя. – Мы теперь подруги.

– Тома из Орехова-Зюзина, – добавил пижон с иронией. – Ткачиха. Ударница коммунистического труда.

– Из Орехова-Зуева, – с обидой поправила девушка в горошек.

– Илларион! – вскочив, отрекомендовался Ларик и, наклонившись, громко чмокнул Зое руку, а Томе лишь кивнул.

– Какие тут в горах галантные мальчики! – усмехнулась студентка.

– Моя школа, – осклабился Немец, показав скошенные щучьи зубы.

– Мы уже не мальчики! – с обидой возразил мой друг и так посмотрел на Зою, что та поспешно перевела взгляд на Лиску.

Будущая актриса, уступив трубу Мишане, быстренько спустилась вниз, чтобы поближе разглядеть шикарную курортницу с фотоаппаратом.

– Ой, какая девочка! Тебе говорили, что ты… – воскликнула Зоя.

– Говорили, – довольно грубо отрезала «сержант Лидка».

Возникла неловкая пауза, и тогда, чтобы сгладить шероховатость, девушка-паж, показав на «соньку», спросила у Ларика:

– Твой маг?

– А то чей же!

– Хэ… – Лиска хмыкнула, но промолчала, понимая, что за такое разоблачение брат ее потом, без свидетелей, просто прибьет.

Немец ухмыльнулся и тоже не стал выдавать приятеля. А тут не спеша подошел Алан.

– А вот и наш Ихтиандр! – с явной издевкой представил его Гога.

– Тебя зовут Ихтиандр? – заулыбалась студентка. – Я заметила, у многих местных необычные имена. На экскурсию нас возил шофер Гектор. В баре не доливает шампанское Арамис. Наш стол в пищеблоке обслуживает Аида.

– Нет, Георгий Гансович пошутил. Меня зовут просто Алан. А вас?

– Зоя.

– Тома.

– Гога, так ты у нас, оказывается, Гансович? – усмехнулась ехидная Аникина.

– А что в этом такого ужасного? – скривил губы Немец и с ненавистью глянул на нашего вожака, а тот непринужденно поздоровался с девушками, показательно не подав пижону руки.

– Ух ты! «Зенит-Д»! – воскликнул великий ныряльщик, встав к недругу спиной и разглядывая фотоаппарат на Зоиной груди. – Я про такой читал, но еще не видел. Мощная штука! Можно посмотреть?

– Пожалуйста! Только не уроните…

– Нет-нет, я осторожно. Хай-класс: автоматический экспонометр!

– Может, вы меня сфотографируйте на паровозе? – попросила студентка. – Я покажу, где нажимать…

– Не волнуйтесь, сам разберусь.

– Мальчик, можно я на твое место встану? – попросила она Мишаню, обжившегося на трубе.

– А что я с этого буду иметь? – спросил наглец.

– Чего же он хочет? – удивилась Зоя.

– Жрать, – кратко объяснила Лиска.

– У меня, кажется, была ириска.

– Слазь! – приказал Ларик.

– Щас!

– Дам «соньку» поносить.

– Врешь!

– Матерью клянусь!

Мишаня проворно спустился, подбежал и схватил в обнимку долгожданный магнитофон, а Зоя дала ему конфетку. Когда она грациозно взбиралась на трубу, я отвел взгляд. Но горячий мингрел, тот, раздувая ноздри, буквально впивался глазами в девичьи выпуклости. Попутчица, словно почувствовав, обернулась и, нахмурившись, предупредила:

– Юноша, вы прожжете мне бриджи!

– Зоенька, не обращайте внимания, Илларион у нас дикий! – хохотнул Гога. – Я-то знаю.

– Может, он и дикий, но магнитофон у него классный! – заметила Тома. – Включил бы, мальчик!

– Кнопку нажми! – разрешил Ларик.

Обрадованный Мишаня так и сделал. Снова заклокотал Высоцкий, теперь про «маски кроликов, слонов и алкоголиков».

– А что еще есть? – поморщилась ткачиха.

– Перемотай! – приказал юный князь.

Алан, быстро разобравшись в устройстве «Зенита», фоткал Зою, принимавшую разные изящные позы, со всех точек, отбегая, приближаясь, припадая на колено. Затвор мягко щелкал, пленка в этом чуде советской техники переводилась не нудным вращением рифленой головки, как в моем «ФЭД-2», а одним движением бокового рычажка. Фантастика! А над поляной несся серебристо-дурманный голос Валерия Ободзинского, от которого с ума сходит тетя Валя, а ее подруга детства Ляля Быстрова твердит странную фразу: «За такой тембр отдалась бы не глядя!» Башашкин работал с этим певцом на каком-то левом концерте и как-то заметил: «О, этот одессит далеко пойдет, если не сопьется!»

И Зоя, балансируя на высокой трубе, как девочка на шаре, начала танцевать, точнее, извиваться всем телом, не отрывая ступни от узкой ржавой поверхности. Она делала это до оторопи красиво, совпадая в движениях и с музыкой, и даже с переливами дивного голоса. Казалось, ее фигура стало бесплотной, как пламя, еще несколько взмахов волнующихся рук, и она улетит к солнцу, проступающему ярким пятном сквозь облака.

– Глупая какая-то песня, – скривился Мишаня, сердитый от недоедания. – Не в склад, не в лад – поцелуй коровий зад!

– Ты ничего не понимаешь! – воскликнула Лиска, она, как зачарованная, глядела на танцующую москвичку.

– Это джаз, дебил! – пояснил Гога.

– Вот бы ее подогреть! – прошептал Ларик, впиваясь жадным взглядом в покачивающиеся Зоины бедра.

– Трудно будет, но постараюсь, – тихо ответил пижон и ухмыльнулся. – Симоновой пещеркой она уже заинтересовалась. С отчимом проблемы…

– Меня позвать не забудь!

– Посмотрим на твое поведение, – ответил Немец и, повернувшись к Тамаре, спросил: – А ты так можешь?

– Могу! – с вызовом ответила ударница. – Я лучше могу!

– Неужели? Покажи!

– Не хочу.

Песня закончилась, Зоя, как заправская артистка, присев, поклонилась публике и легко, в два приема, спрыгнула на землю. Мы захлопали, Алан отдал ей «Зенит» и попросил:

– Снимите и меня тоже!

С этими словами он одним махом взлетел на паровозик, подпрыгнул, словно акробат в цирке, и встал на руки, опершись о края трубы. Несколько раз щелкнул затвор. Изнемогая от непереносимой нежности, Ободзинский затянул другую песню:

Не успел Ихтиандр вернуться на землю, как на его месте очутился Ларик, он повторил стойку «на ушах», вдобавок развел в воздухе ноги, точно циркуль, и тоже сорвал аплодисменты. Мой друг для полноты триумфа изобразил в воздухе «велосипед», да еще истошным фальцетом подхватил, чуть переиначив, концовку песни:

Зоя и Тома выжидательно посмотрели на меня, удивляясь, почему я еще не на трубе. На девичьих лицах появилось выражение насмешливого недоумения. Поежившись, я шагнул к паровозу, отчетливо сознавая, что сейчас жутко осрамлюсь: все мои попытки на уроках физкультуры сделать стойку на руках заканчивались конфузом. На помощь пришел Алан:

– Стой, Юрастый! Тебе еще рано!

– Да вроде подрощенный мальчик! – усмехнулась студентка, а ткачиха прыснула в ладошку.

– Он сгорел! – объяснил наш вожак. – Вы его спину не видели.

– Покажи им! – посоветовала Лиска.

– Может, не надо? Ничего интересного… – сдержанно возразил я.

– Покажи-покажи этим неверующим феминам! – подхватил Гога.

Я, вздохнув, задрал на спине майку и почувствовал, как ветерок холодит рваные раны.

– Господи ты боже мой! – ахнула Тамара. – Кошмар! Какие жуткие волдыри! Уже лопаются…

– Бедненький! Можно потрогать? – спросила попутчица.

– Можно, – мужественно разрешил я, млея от нежного прикосновения прохладных пальцев и особенно от волшебного слова «бедненький».

– Надо йодом прижечь, а то заражение будет, – посоветовала рыжая.

– Не будет, – покачал головой Алан. – Скоро все заживет, и Юрастый протянет нам руку дружбы.

– Какую еще руку? – не поняла Тома. – Это шутка такая, что ли?

– Нет, у сосунков всё серьезно! – с ухмылкой объяснил пижон. – Молодежь силу воли тренирует. Героические будни себе придумывает. Внутри пятого волнореза есть пара закутков. Они подныривают туда и высовывают в щель руку. Остальные пожимают. В жизни всегда есть место подвигу.

– Но это же опасно! – вспыхнула ударница.

– Не без этого, – кивнул Гога. – Если что – там и останешься, а крабы обгложут твой синий труп! Но пока без последствий. Ende gut – allés gut.

– Что?

– Хорошо, что хорошо кончается, – пояснил Немец.

– Фу! Ради чего?

– Ради вот этого! – И он ткнул пальцем в клешню, висевшую на шее у Ларика.

– Глупо, тупо и нелепо! – фыркнула ткачиха.

– Нет, в этом что-то есть, – покачала головой Зоя и, сузив глаза, решительно спросила: – А девушек берете? Я хорошо плаваю! У меня третий мужской.

– Наверное, все-таки женский. – Гога игриво посмотрел на нее, оценивая грудь и бедра. – Застрянешь в узком месте.

– Да, лучше не рисковать, – подтвердил Алан. – Приходите лучше посмотреть на Юрастого!

– Придем… Когда?

– Скоро.

Тут послышались отчаянные крики, мы оглянулись: Ларик с перекошенным от гнева лицом бегал по поляне за шустрым Мишаней, не желавшим возвращать магнитофон.

– Я понесу назад, я! Петр Агеевич у нас комнату снимает, а не у вас! Я ему скажу, что ты «соньку» в горы таскал!

– Убью! – отцовским голосом орал Суликошвили-младший, пытаясь догнать увертливого негодяя.

Мишаня, уходя от погони, ловко вскарабкался на паровоз, хотел перепрыгнуть с кабины прямо на трубу, неудачно наступил на сопло гудка, сорвался и, цепляясь за металлические поручни, выронил бесценный импорт, певший голосом Ободзинского:

Аппарат, сверкнув хромированной отделкой, полетел вниз и дважды с треском ударился о железные выступы. Посыпались осколки пластмассы, полупрозрачная крышка отлетела прочь, одна катушка, соскочив с крепления, покатилась по земле, точно колесо, оставляя за собой узкий, глянцево-коричневый след – это разматывалась, порвавшись, длинная магнитофонная лента…

– А-а-а-а! – дико заорал юный князь, упал ничком, вцепился скрюченными пальцами в траву и зарыдал, сотрясаясь всем телом.

23. Подачка-неберучка

Назад мы шли другим путем, мимо монастыря. Гога сказал, так короче. Но Алан решил возвращаться прежней дорогой, чтобы забрать Ирэну у Железного Дровосека и, если понадобится, дотащить ее, покалеченную, до дому.

– Она хоть и дура, но наша отдыхающая, – объяснил он. – Я за нее отвечаю. Мало ли что…

Ихтиандр сочувственно потрепал безутешного Ларика по плечу, галантно простился с девушками, косо глянул на Немца, а перед тем, как свернуть на тропу, отозвал меня в сторону:

– Ты не забыл, о чем я тебя попросил?

– Помню, конечно!

– Я на тебя, Юрастый, рассчитываю. И вот еще что. Зоя вроде к тебе хорошо относится, вы все-таки земляки. Объясни, что с этим уродом связываться опасно. Он отмороженный. Понял?

– Будь спок!

– Лечи спину, москвич! – улыбнулся великий ныряльщик и скрылся в чаще.

Вниз идти было легко, ноги сами несли нас. Мишаня, опасаясь возмездия, убежал в лес, но шел параллельным курсом, треща ветками и подкармливаясь дарами природы. Мой друг, стараясь оттянуть час расплаты, еле плелся, прижимая к груди изуродованную «соньку». На него страшно было смотреть. Мы с Лиской, как могли, успокаивали, мол, он не виноват, а осенней выручки за мандарины, может, и хватит, чтобы рассчитаться со снабженцем за причиненный ущерб.

– Пахан меня убьет, – шептал безутешный мингрел.

В том месте, где грохнулся магнитофон, мы собрали в траве все обломки до мельчайшего осколка, размером с рыбью чешуйку, вставили на место кассеты, приладили крышку, державшуюся теперь на одной петле, и что удивительно – аппарат работал как ни в чем не бывало, из него, словно в издевку, доносилась знакомая песня:

Гоге надоело то и дело останавливаться, дожидаясь нас, он подхватил подружек, и они ушли вперед. Путь к санаторию «Апсны» лежал через монастырь, где располагалась турбаза с танцевальной верандой и волейбольной площадкой. Студентка, прежде чем исчезнуть за крутым поворотом дороги, уходящей вниз, оглянулась и крикнула:

– Юрастый, обязательно приду посмотреть, как ты нырнешь. Готовься! Работай над собой!

«Насмотрелись глупых фильмов!» – сердился я, ревниво глядя им вслед: пижон хоть и держал обеих девушек под руки, но прижимал к себе Зою, а Тому, наоборот, чуть отстранял. Мне стало обидно за попутчицу и за себя тоже. Лиска, будто догадавшись, о чем я думаю, буркнула:

– Зря они с ним связались! Он противный! – потом повернулась к брату. – Успокойся, нытик, будь мужчиной! Скажешь, что нечаянно…

– Ага, за нечаянно бьют отчаянно!

– А если бээфом склеить? – предложил я.

– Все равно заметят. Он же не слепой.

– Зато все время выпимши… – напомнила сестра.

– И смотрит в основном на сестер Бэрри, – добавил я, у меня в голове мелькнула смутная спасительная мысль.

– Главное, что «сонька» все еще поет! – оптимистично заметила «сержант Лидка».

– Инвалиды на рынке тоже поют. А толку? – глухо отозвался Ларик и сердито выключил магнитофон.

– Погоди расстраиваться! – вдруг просветлела лицом Лиска. – Когда Мурман вернется из Москвы, Агеичу будет не до «соньки». Ему вообще не до чего будет. Только бы дождаться.

– Если да кабы – во рту росли б грибы! Пока Мурман вернется, меня выскребут и высушат.

– Да ну тебя, размазня! – разозлилась девчонка. – Не надо было за Мишаней гоняться!

И тут из зарослей раздался жалобно-сварливый голос:

– Я не виноват. Дал бы мне маг поносить, ничего бы не случилось. Жмот!

– Заткнись! – заорал мой нервный друг, схватил камень и со всей силы швырнул в кусты.

В чаще раздался вопль, обжора разразился недетской бранью, русской вперемешку с армянской. Ответный бульник просвистал рядом с моим ухом, потом донесся удаляющийся треск веток. Некоторое время мы шли молча, уже была слышна веселая музыка с турбазы, занимавшей длинный трехэтажный корпус, где раньше жили в кельях монахи. Кроме того, я уловил гулкие и мягкие удары по кожаному мячу – там играли в волейбол. Облезлые купола монастыря приблизились и поднялись почти вровень с дорогой. Через ржавые прорехи в глаза били закатные лучи, прорвавшиеся сквозь тучи, и, казалось, солнце прожигает маковки, как гиперболоид инженера Гарина.

– Это ты виноват! Ты, ты, ты! – дразнил из чащи Сундукян-младший. – Пахан тебя убьет, а казачка никогда не расплатится! Ха-ха-ха!

Мишаня, как и мой брат Сашка, относится к распространенной разновидности детей-вредителей. Года два назад был тяжелый случай: нанырявшись вдосталь, мы загорали на берегу, а мое подводное снаряжение лежало рядом. Обиженный обжора, получив за что-то заслуженный подзатыльник, устроился поодаль и, хотя затрещину ему дала Карина, стал бросать камешки в бликующий овал моей маски, сначала мелкие, размером с гречневую крупу, потом покрупней – величиной с горох, наконец дошло до гальки с хорошую фасолину… Я прикрикнул на него, обещая добавить на орехи, но потом отвлекся, так как пересказывал афонским друзьям страшилку про Стеклянную куклу, пирожки с человечиной и бирюзовое колечко, историю, имевшую тем летом в лагере «Дружба» оглушительный успех, кочевавшую по спальным корпусам всех отрядов. Меня даже вызывала Анаконда, чтобы лично посмотреть на пионера, сочиняющего такие всенародно любимые ужасы.

– Ах, это ты, Полуяков! Ну просто Дюма-внук! – усмехнулась она. – Ври дальше! И то лучше, чем за клубникой к дачникам лазить.

Когда я рассказывал, как по радио голос Левитана призывал граждан запереть окна и двери, ведь по городу идет Стеклянная кукла, в маску ударил окатыш величиной с голубиное яйцо, и стекло покрылось лучами трещин. Так за неделю до окончания отдыха я остался без маски. Ларик, как леопард, бросился к негодяю, схватив за шею:

– Ты зачем это сделал, ослиное дерьмо?

– Я… я… хотел узнать, какой камешек она не выдержит…

– Ах ты, испытатель хренов!

От трепки Мишаню спасла тетя Валя, объяснив, что мальчик не виноват, он вошел в тот возраст, когда хочется во всем разобраться самому. Есть даже такой детский киножурнал «Хочу все знать!». Там всегда в самом начале веселый рисованный человечек разбивает молотком огромный орех, чтобы добраться до ядра знаний. Злодей радостно закивал, мол, это самое он и имел в виду, швыряя камни. Починить маску так и не удалось, в мастерской никто не смог вырезать стекло подходящей формы. Пришлось покупать новую в «Детском мире».

Мы миновали оживленный монастырь. Я подумал, что раньше здесь отдыхали только одни монахи, эксплуатировавшие окрестных крестьян, теперь же поправляют здоровье широкие народные массы, а крестьяне, ставшие колхозниками, имеют возможность продавать у стен в разлив домашнее красное вино по двадцать копеек за стакан, вареную кукурузу, вяленых бычков и малосольные огурчики, пересыпанные укропом. На дощатой танцплощадке, кроме детей, никого не было. Для «танцев-манцев-обжиманцев» еще рановато, они требуют темноты, в крайнем случае – полумрака и луны, запутавшейся в черных ветвях. На помосте три девчонки детсадовского возраста бестолково крутились под песенку про невезучего черного кота, лившуюся из алюминиевого колпака, прикрепленного к столбу. Башашкин, как музыкант, посвященный в тайны советской эстрады, рассказывал, что поначалу эту песню запретили исполнять, решив, будто бы в ней есть намек на невеселую жизнь евреев в СССР, потом разрешили, чтобы не поощрять глупые слухи.

Зато на волейбольной площадке шла серьезная игра. Мяч взлетел над сеткой, и высокий мускулистый мужик в настоящих адидасовских трусах, подпрыгнув, залепил такой гас в самый угол соперникам, что они даже среагировать не успели, а только ругали потом друг друга за ротозейство.

– Ударница, подавай! – крикнул бомбардир, и только тогда я узнал в нем Михмата: без очков и без майки Аникин выглядел иначе, ну просто атлет.

Но сюрпризы на этом не кончились: на подачу пошла не кто-нибудь, а Тома собственной персоной. Пока мы ползли вниз, утешая Ларика, пока он дважды останавливался, чтобы покурить от безысходности, пока злобно перешвыривался камнями с Мишаней, троица спустилась к монастырю, и спортивную ткачиху, очевидно, призвали на замену. Раздевшись, она осталась в простецком купальнике, такие я видел в довоенных фильмах, и теперь напоминала бронзовую спортсменку с той же самой станции метро. Тамарино платье лежало на коленях у Зои, студентка сидела внутри ограды и горячо болела, восхищаясь результативным отчимом. Рядом с ней прогибала длинную скамейку мамаша, туго обтянутая пестрым ситцем.

Ткачиха вразвалочку пошла в конец размеченного поля, привычным движением подбросила мяч, изогнулась и так хрястнула по нему жесткой ладонью, что парень за сеткой, приняв подачу на сложенные вместе руки, не удержался и с размаху сел задом на землю под общий хохот.

– Ура! – Зоя подпрыгнула от восторга. – Молодец, Томка!

«Тогда уж молодчиха», – подумал я и горько пожалел, что не записался в позапрошлом году в секцию волейбола вместе с Калгашниковым, а ведь звали же, умоляли!

Динамовский тренер приходил в класс и расписывал достоинства этой командной игры, обещая летние сборы на Азовском море и намекая на олимпийские перспективы. Ну почему я уперся тогда, как баран, почему? Сейчас бы, дождавшись новой замены (допустим, горе-игрок, сев на пятую точку, отшиб копчик), я, лениво встав, вышел бы на площадку, покрутил на пальце мяч и засадил такую подачку-неберучку, что студентка от восторга повисла бы у меня на шее. Эх, знал бы, где упасть, соломки подстелил…

– П-с-с! – послышалось сзади, мы оглянулись и увидели Гогу, он почему-то наблюдал игру из-за пальмы.

– А ты чего прячешься? – спросил я.

– Предок у Зойки психический, совсем дикий. Сказал мне, еще раз рядом с ней замечу – ноги переломаю. Это мы еще посмотрим – кто кому! А Тамара, глянь, та еще штучка! Лар, секи, как подает! Ядреная телка! Тоже вариант.

– Отстаньте от меня! Пошли отсюда! Гады! – пробурчал безутешный князь, возненавидев весь мир.

– Прибей поганца, легче станет! – Немец, ухмыляясь, кивнул на маячившего в кустах Мишаню.

– И прибью!

– Давай посмотрим! – взмолилась Лиска. – Интересно же!

– Смотрите, смотрите, вам-то хорошо! А мне теперь хана… – всхлипнул мой обреченный друг и побрел куда глаза глядят.

– Вы за ним присматривайте! – посоветовал пижон и снова уставился на ткачиху.

Чтобы взять гас, ударница пружинисто присела, чутко подалась вперед, вытянув сложенные, кулачок к кулачку, руки и оттопырив тугой зад, похожий на две мандолины, приставленные друг к другу: вместо волейбола я зачем-то два месяца ходил в кружок народных инструментов при Доме пионеров, где выучился выщипывать на струнах русскую песню «Не лети ты, соловей!». Мяч, жестко принятый Тамарой, взлетел так высоко, так, что все задрали головы, а упал почти впритирку к сетке на стороне соперников, которые опять не успели среагировать.

– Ура! – вскочила, торжествуя, попутчица, а Михмат обнял и расцеловал ткачиху к явному неудовольствию жены.

Тем временем Ларик, сгорбившийся под ударами судьбы, побрел прочь. Бросать друга в таком подавленном состоянии было нельзя, хотя я, конечно, постоял бы еще в волнующей близости от Зои, она болела так страстно, что раскраснелась и растрепала прическу, хватаясь за голову при неудачах своей команды. Да и «сержант Лидка» во всю уже кокетничала со Степкой Фетюком, заливавшим ей, будто может одной левой уделать в волейбол любого разрядника, а этого крючконосого фраера с рыжей козой и подавно. Одна беда: выпивших на площадку не пускают.

Спохватившись, мы с Лиской бросились догонять бедного князя, подхватили его под руки и, тараторя всякую бодрую чушь, спустились по кипарисовой аллее мимо афонского рыночка, совсем опустевшего к вечеру. Голодные чайки, отгоняя робких голубей, жадно клевали оставшийся после торговли съедобный мусор. Как пернатые свиньи, честное слово! Краем приморского парка, спугнув целующуюся парочку, мы вышли к шоссе возле кафе со знаменитой мозаикой, изображающей шашлычный пир. Выждав, мы перебежали на другую сторону и побрели по набережной вдоль пустого вечернего пляжа. Мутная, коричневая, как кофе с молоком, вода успокаивалась, но низкие, усталые волны еще накатывались, шурша галькой. В береговых низинах стояли лужи. Деревянные лежаки подальше от греха сложили один на другой высокими, в человеческий рост, стопами.

«Сквозь столько слоев никакая принцесса, даже Зоя, не то что горошину – булыжник не почувствует!» – зачем-то подумал я.

Солнце выпало из фиолетовых туч, и рыжий шар оседал в море. В воздухе пахло соленой свежестью и скорыми южными сумерками. Когда мы миновали серое здание милиции, Ларик остановился как вкопанный и прорыдал:

– Я не пойду домой.

– А куда ты пойдешь? – удивилась Лиска. – В Турцию?

– Не знаю… Я в Армавир уеду, к тете Ане, и с Павликом напьюсь.

– Дурак, напейся лучше со Степкой, – посоветовала сестра.

– Не психуй, что-нибудь придумаем… – сказал я просто так, чтобы успокоить друга.

Мы побрели дальше. Костас, уже складывавший свои фото-причиндалы и витринку с образцовыми снимками, завидев нас, помахал рукой и крикнул:

– Покажи технику, Ларик! Может, куплю!

– Не продается, – грубо ответил несчастный и пошаркал дальше.

24. Друг спас друга

Я шел и думал, мои мысли, как обычно, разветвились. Мне очень хотелось, чтобы студентка пришла на испытуху и чтобы Ихтиандр при ней надел мне на шею леску с боевой клешней. При этом, едва я воображал узкий, темный, опасный подводный лабиринт, на меня накатывала тошнотворная тоска и появлялась щекотливая надежда: а вдруг волдыри не заживут, наоборот, воспалятся? Ныряние по строгому указанию консилиума придется отложить. Потом снова начнется шторм, и огромные грязные волны обрушатся на берег, круша все на своем пути, как в Японии…Нас эвакуируют в горы, мы с Зоей окажемся в одной палатке, и я отдам ей свой сухой паек…

Вдруг в сознании снова мелькнула спасительная идея, но теперь она стала ясной и отчетливой, словно снимок в ванночке с проявителем. Мы поравнялись с вокзалом, и я окончательно понял, как можно выручить друга. Прежде всего надо помириться с обжорой, который все это время шел по другой стороне Сухумского шоссе, бдительно следя, чтобы коварный кузен не настиг его внезапным броском через дорогу.

– Вот что надо сделать, и тогда никто не догадается! – сказал я, остановившись.

– Что?!

– Но сначала прости Мишаню!

– Нет, никогда! Зачем он мне нужен?

– Нужен. Объясню, когда простишь.

– Соглашайся! – вмешалась Лиска. – Юрастый – парень с головой.

– Ладно, прощаю урода…

– Мишаня, иди к нам! – позвал я. – Тебя не тронут.

– Врешь! Вы сговорились! – не поверил вредитель.

– Матерью клянусь! – буркнул юный князь. – Не трону!

– Просто так и простишь? – спросил недоверчивый пацан.

– Нет, не просто так! – крикнул я.

– Ишь, хитрюги! Велосипед не отдам!

– Тебе его еще не купили, балда! – разозлилась Лиска. – Не нужен нам твой будущий велосипед! Иди сюда, недоносок!

Наконец, поколебавшись, Мишаня выждал промежуток между мчащимися машинам и перебежал шоссе, остановившись от нас на безопасном расстоянии:

– Чего надо?

– Значит, так, – начал я. – Ты никому ни слова не говоришь о том, что случилось с магнитофоном. Понял?

– И всё?

– И всё.

– Дурак ты, и уши у тебя холодные! Агеич и так всё увидит.

– Не твое дело. Сейчас вы идете с Лиской домой, смотрите обстановку. Если спросят про нас, скажете, что мы с Лариком пошли к морю – посмотреть на шторм. Поняли?

– Вы что-то против меня задумали… – Он попятился.

– Не дрейфь, к тебе это отношения не имеет. Но главное – узнайте, вернулся ли Агеич с сестрами Бэрри. Мы будем через полчаса ждать на развилке. Кто-то из вас прибежит и скажет.

– Я ничего не понимаю, – пожала плечами «сержант Лидка».

– Он сбрендил! Шарики за ролики зашли… – усмехнулся Мишаня. – Я и так домой собирался. Там ужин.

– Вот и шагайте, а через полчаса доложите! – строго повторил я.

– Ты кто такой, чтобы тебе докладывать? – подбоченился вредитель.

– Ладно, урод в жопе ноги, пошли! – прикрикнула на него Лиска. – Раз говорят надо, значит надо.

И они, недоверчиво оглядываясь, побежали на улицу Орджоникидзе, а я повел недоумевающего друга на пляж Ардаваса. Грязное море, утихая, вспучивалось между волнорезами, но, судя по мусору возле самого забора, с утра волны докатывали до домов. На берегу валялись выброшенные бурей ветки с листвой, коряги, обрывок плетеной корзины, моток тонкой проволоки, розовая резиновая тапка… Тучи к вечеру снова налились свинцовой синевой и провисли, как животы объевшихся коров, но из узкого просвета над горизонтом сочился закат. Мы сели на край лодки, отодвинутой подальше от воды, Ардавас приветливо помахал нам из летней кухни.

– Включи на полную громкость! – велел я.

– Зачем?

– Чтобы все видели и слышали. Это называется «алиби», – объяснил я со знанием дела, так как внимательно смотрел фильмы про уголовный розыск, вроде «Дела пестрых».

Ларик нехотя подчинился, и снова послышался рычащий голос Высоцкого:

Калека вышел из калитки и поковылял в нашу сторону, неся в руке тарелку с лепешками.

– Зажми разбитый угол между колен! – шепнул я. – Скорей!

Страдалец глянул на меня как на умалишенного, но спорить не стал. Он был похож на приговоренного к смерти, которому перед плахой велели помыть голову детским мылом и причесаться на пробор. Добрый армянин протянул нам по горячему пирожку, источавшему дивный запах, и я, лишь сейчас поняв, как голоден, вцепился зубами в сочный край.

– Кушайте! Бабушка Асмик пекла!

– Спасибо, – ответил я с набитым ртом.

– Хороший у вас аппарат! – похвалил Ардавас. – Дорогой, наверное? Новый?

– Из магазина.

– А Володю Высоцкого я лет пять назад на рыбалку возил. Ох, и силен же пить мужик! С ним еще какой-то артист был… Сева. Тот поаккуратней – половинил.

Прибрежный обитатель, припадая на полупарализованную ногу, ушел за забор, а я, доев еще и лепешку Ларика, потерявшего от расстройства аппетит, посмотрел на гаснущий горизонт и скомандовал:

– Пора!

– Скажи, что придумал! – взмолился юный князь.

– Информацию получим – тогда объясню! – отрезал я не из вредности, а потому что и сам не был до конца уверен в своем плане.

На развилке нас ждала Лиска. Она сообщила, что Агеич вернулся, как обычно, пьяный вдрабадан, сестры Бэрри уложили его баиньки, а сами с Машико и Кариной сели играть в лото. Тетя Валя накрыла ужин и страшно ругается, что меня до сих пор нет дома.

– Тебе попадет, Юрастый! – предупредила добрая девчонка.

– Всё по плану, – сказал я, потирая руки. – Агеич про «соньку» вспоминал?

– Какой там! Он себя-то не помнил.

– Мишаня не проболтался?

– Нет, но сказал, что его молчание стоит дорого!

– Дешевле убить! – процедил горячий мингрел.

– Разберемся. Сейчас главное – все сделать правильно.

– Ты объяснишь, наконец, что придумал?! – взорвался мой друг. – Или дальше меня за дурака держать будешь?!

– Да, умный, кончай темнить! – подхватила сестра.

– А ты помнишь, что случилось, когда… – Я сделал долгую паузу, которая почему-то называется качаловской, – …когда Карина банку с мацони на крыльцо поставила?

От изумления оба на несколько минут потеряли дар речи, они смотрели на меня так, точно я фокусник, наподобие Кио, но из шляпы достал не кролика, а целого слона. Наконец юный князь выдохнул:

– Ты гений!

– Змей! – восхитилась Лиска.

– Ладно уж, слушайте! Значит, так. Ты, Ларик, вернешься домой, когда все улягутся и на участке погасят свет. Без свидетелей поставишь «соньку» на самый край крыльца и так, чтобы дверью снесло. Агеич ночью в «Храм раздумий» потащится… Осколки у тебя?

– У меня, – кивнула «сержант Лидка» и показала оттопыренный кармашек.

– Надо разбросать внизу, на отмостке.

– Ну ты гигант! – восхитился мой друг.

– Если все-таки нарвешься на казачку, расскажи ей про Ирэну, мол, ногу сломала, а ты помогал Алану тащить ее домой. Потом слушали Высоцкого…

– Но мне же запретили выносить магнитофон!

– Дай подумать… Скажешь, побоялся оставить без присмотра, с участков стали вещи тырить, Каринка в углу с вареньем возится и ничего вокруг не видит. А на крыльцо «соньку» поставил, чтобы Агеича не будить. Понял?

– Понял! – расцвел Ларик.

Я вернулся домой после Лиски. Батурины обрушили на меня шквал упреков за опоздание к ужину и самовольную отлучку, мне даже было сказано, что Афон я больше не увижу… В наказание тетя Валя поставила передо мной, вылив остатки из кастрюли, полную тарелку с перловым супом. Он, как я случайно слышал утром, забродил, однако Нинон посоветовала не выбрасывать, а прокипятить, добавив ложку пищевой соды.

– Когда в диетической столовой работала, мы так всегда делали.

Я, нахваливая, съел до капельки склизкую бурду и картинно огорчился, узнав, что добавки не будет. Растроганная всеядностью племянника, тетка меня простила. Казачка, бесясь, выпытывала, куда мог вместе чужим магнитофоном исчезнуть ее непутевый сын, и я, придав лицу оловянную честность, подробно изложил легенду про оступившуюся лаборантку.

– Какая еще Ирэна? Какой Алан! Пусть только появится, гаденыш, убью! – смягчилась хозяйка.

Перед сном я как бы невзначай заглянул на половину Сундукянов. Карина домывала посуду за всей оравой.

– Ну, как прогулялись? – спросила она с поспешным равнодушием.

– Да уж, сходили за хлебушком…

– А что такое?

– Ирэна Ивановна повредила ногу, и Анзор унес ее в свой шалаш.

– Что еще за Анзор?

– Лесоруб.

– А что же Алан? – отрешенно поинтересовалась притворщица.

– Ему-то что. Он вообще на нее – ноль внимания, кило презрения. Старуха. Трещит как сорока. Это же мать попросила Ихтиандра ее куда-нибудь отвести, чтоб отдохнуть от балаболки… – сымпровизировал я для убедительности.

– Ну мне-то без разницы. – Девушка порозовела от счастья. – Хочешь пенку от варенья?

– Не откажусь.

Она отрезала большой ломоть серого хлеба и густо намазала его розовой кизиловой патокой, получилось настоящее пирожное. Я перебил в рту жуткий вкус перловой бурды и отправился спть с чувством выполненного долга.

…Утром меня разбудил гвалт на половине Сундукянов. Шум за окном стоял такой, словно в курятник попал метеорит. Взяв полотенце, я поспешил вниз. За столом тяжело восседал несчастный Добрюха. На потном свекольном лице страдали мутные глаза. Мужику было так хреново, что даже золотой крест на волосатой груди потускнел. Перед снабженцем лежала невезучая «сонька». Боже, что с ней стало! Второй нижний угол – всмятку, крышка снова отлетела и вдобавок треснула. Сестры Бэрри наперебой успокаивали Агеевича, называя Петенькой. Машико и Нинон стонали от ужаса, не понимая, как такое могло случиться с магнитофоном. Лиска, Карина и Мишаня, одетый в черную рубашку с погончиками, собирали в траве, приносили и раскладывали на клеенке осколки разной величины. Ларик, потупив глаза, отвечал на вопросы так, как я его учил, добавляя кое-что от себя.

– Зачем же ты, балда, на крыльцо поставил? – клокотала казачка. – Отдал бы хозяину в руки!

– Будить не хотел. Темно было. Я поздно пришел.

– Электричество денег стоит, – оправдывалась Машико, поджимая губы.

– Петенька, зачем же вы так сильно дверь распахнули? – упрекнула Инна.

– Не рассчитал, торопился, сами понимаете: два литра вина не шутка.

– Там надо бы ограничитель вбить, – посоветовал Башашкин, – Не в первый раз! Но ты не горюй, Агеич, главное, моторчик работает.

– Да что с ним сделается! – Добрюха надавил пальцем на кнопку, и, к всеобщему удивлению, искалеченная «сонька» снова запела:

– Ах, Ободзинский! Обожаю! – воскликнула тетя Валя. – Не могу какой голос!

– Вот что значит Япония! – поднял палец дядя Юра. – А корпус в Москве тебе склеят, есть такие умельцы. Надо только теперь все обломки собрать, даже крошечные…

– Ну вот еще, повезу я такую рухлядь в Москву!

Услышав эти слова, Ларик, Лиска и Мишаня переглянулись.

– Можно чуть погромче? – попросила Батурина, млея от любимого исполнителя.

– Запросто, – кивнул снабженец и прибавил звука. – Риммуль, у нас вино осталось?

– Конечно, мы от тебя вчера спрятали!

– Несите!

– Может, передохнешь, Агеич? Удар ведь хватит! – предостерегла Нинон.

Добрюха тяжело улыбнулся, приосанился и ответил стихами:

– Это Омар Хайям! – воскликнула Инна.

– Приятно иметь дело с образованной женщиной, – вымолвил снабженец и поцеловал ее в щеку. – Тащите, девчата, винище!

– Буриданова проблема решена? – наклонившись, тихо спросил Батурин.

– Отчасти.

За завтраком дядя Юра, намазывая бутерброд маслом, невзначай произнес:

– М-да, история… Такой аппарат загубили! Одного не пойму, почему у корпуса разбиты всмятку оба нижних угла, как будто он падал два раза?

– Наверное, перекувырнулся.

– Возможно, и пе-ре-ку-выр-нул-ся… – Башашкин внимательно посмотрел мне в глаза.

Я выдержал испытующий взгляд, только сморгнул пару раз, но это не считается.

25. Местные обнаглели!

Моя спина заживала, волдыри полопались, стали подсыхать и страшно чесались, приходилось то и дело тереться о шершавую стену или ствол дерева. Помогало, но ненадолго. Я уже отваживался, встав к зеркалу задом и до отказа вывернув шею, осматривать свои ожоги. Пострадавшая кожа напоминала заветрившуюся свинину, покрытую сероватыми хлопьями, вроде кукурузных. Консилиум в лице тети Вали, Нинон, Нели, Лиски и Карины (Башашкин отказался, ссылаясь на расшатанную нервную систему), обследовав меня, решил, что купаться уже можно, но лучше пока в майке, чтобы не усугубить, так как повторный ожог может закончиться больницей. Официантка сообщила, что скоро ляжет на пару дней в больницу и может заодно узнать у докторов, чем лучше мазать ожоги в период заживления. Она пребывала в тяжкой задумчивости, переходившей порой в тихий плач, Дядя Юра, отвернувшись от тяжелого зрелища, снова заверил всех, что соленая вода творит чудеса, так, его сослуживец по оркестру флейтист Огрызко в 1958-м с помощью морских ванн вылечил мягкий шанкр, полученный на курорте.

– Что-что? – встрепенулась Лиска.

– Язык-то при детях попридержи! – нахмурилась тетя Валя и постучала себя пальцем по лбу.

– Ну, это вроде «простуды» на губах, только в другом месте… – смутившись, объяснил Башашкин.

– А-а-а!

– Сегодня не купайся, пусть еще маленько подживет, – посоветовала Неля.

Ларик, избежав наказания за изуродованную «соньку» и оплатив молчание Мишани черной ковбойкой, расцвел, воодушевился и, бурля шкодливой энергией, потащил меня прогуляться по пляжу – на людей посмотреть, себя показать. Я напялил техасы, но мой модный друг покачал головой и выдал мне бордовые импортные шорты. Они были сильно порваны и оставлены кем-то из коечников, однако рукодельница Нинон зашила их так, что не придерешься. В абстрактной рубашке, коротких модных штанах и шпионских очках я выглядел очень даже привлекательно. Рассматривая себя в зеркале, я пришел к выводу: если женщины помешаны на тряпках всегда, независимо от личной жизни, то мужчин нездоровый интерес к шмоткам накрывает вместе с сердечным увлечением. Влюбленным парням надо выдавать пропуска в сотую секцию ГУМа, где, как говорит Башашкин, торгуют сплошным дефицитом, включая американские джинсы. Но доверять ему полностью нельзя, в свое время он и тетя Валя на полном серьезе убеждали меня, малолетку, будто в «Детском мире», рядом с секцией велосипедов и педальных машин, есть отдел, где родителям выдают, записывая в паспорт, младенцев. Но отдел часто закрыт на переучет. И ведь я, наивняк, принимал все за чистую монету!

Так вот, изучая в зеркале свое отражение, я пытался взглянуть на себя Зоиными глазами. Зачем? Не знаю… Меж нами пропасть в три года! Я для нее смешной восьмиклашка. И все-таки мне очень хотелось ей понравиться.

Погода налаживалась, солнце все чаще появлялось в прорехах облаков, но море еще ворочалось между бетонными молами, изредка выкатывая на берег мощную мутную волну, словно заплутавшую где-то во время вчерашнего шторма, а теперь вот добравшуюся все-таки к месту назначения. Загорающих было меньше, чем обычно. Кто-то уехал на экскурсии в Сочи, на Пицунду, на озеро Рица или за покупками в Сухуми. Остались те, для кого день, проведенный не на пляже, безнадежно вычеркнут из отпуска, а «сквозь хмары», как считают, можно тоже подкоптиться, даже ровнее выходит. Многие курортники лежали, углубившись в книги, газеты, журналы, некоторые, задремав, заслонились от лучей обложками, как шалашиками. Оно и понятно: СССР – самая читающая страна в мире. Если сложить стопкой все, что издано при советской власти, можно достать до Луны! Заботливые мамаши, раскрыв на коленях яркие «детгизки», вслух просвещали малышню, а те с тоской смотрели на воду, куда их сегодня не пускали:

Никогда не мог понять старуху, которая не успокоилась, пока не оказалась у разбитого корыта. А виноват во всем сам старик. Во-первых, даже идиот знает, нельзя просить исполнения больше трех желаний. Во-вторых, разве можно так распускать жену! На Лиду тоже иногда находит, мол, надо срочно купить новый шифоньер, импортный, трехстворчатый, полированный, на гнутых ножках, как у Коровяковых.

– А знаешь, сколько он стоит? – подозрительно спокойно спрашивает в таких случаях Тимофеич.

– Знаю.

– А знаешь, какая у меня зарплата?

– Знаю…

– Так какого же лешего! – И отцов кулачище врезается в обеденный стол с такой силой, что мельхиоровая ложечка вылетает из сахарницы, точно стрела из арбалета, после чего наш старый отечественный двухстворчатый шкаф кажется Лиде окончательным счастьем. Вот так бы и старику! Жил бы со старухой в тереме.

…Бредя по пляжу, Ларик жадно озирал женщин, разлегшихся на топчанах и подстилках, высматривая тех, кто помоложе да поядреней. Это очень напоминало гулянье вдоль витрин универмагов, когда в кармане нет денег даже на мороженое.

– Смотри, какие буфера! – жарко шептал он мне в ухо. – Да не там! Вон встала!

Я невольно заражался его возбужденным интересом и тоже начинал выискивать на берегу красоток, раскинувшихся на гальке порой в самых вольных позах. Они, наивные, думают, что два куска материи, облегающие бедра и грудь, скрывают от мужских глаз их укромные места не хуже жесткого водолазного скафандра. Ха-ха-ха! Немного воображения – и тайное становится явным. Особенно если на девушке «мини-бикини-69», как в «Бриллиантовой руке». Правда, многие тетки облачены в какое-то старье, ребристые лифчики, закрывающие полторса, да еще натянули на себя нелепые пышные трусы, именно в таких бегает малохольный принц, влюбившийся в Золушку. Честно говоря, в природе женщины с хорошими фигурами встречаются редко, надо поискать. Лида, когда была начальницей майонезного цеха, часто за ужином говорила с облегчением:

– Ну слава богу, прошли ОТК!

– А что такое ОТК?

– Это, сынок, отдел технического контроля. Они всюду брак выискивают, чтобы в розницу не допустить. Ох, и вредный же народ там работает!

Похоже, у природы нет ОТК насчет дам, в дело идет любой брак, иначе как объяснить, что даже неказистые особы приезжают на юг со спутниками жизни. Впрочем, ладно сложенных, подтянутых мужей, вроде Михмата, тоже раз-два и обчелся. В основном животоносцы на тонких ножках…

– Смотри, смотри, какая мочалка в белом купальнике – вон к воде пошла! – страстно заклекотал Ларик. – Если ее окатит, будет на что посмотреть.

Явно прошедшая ОТК моложавая курортница с пышным каштановым перманентом на голове встала с лежака и направилась к воде той особенной, старательно изящной походкой, какой пользуются женщины, зная, что на них смотрят. Мы сели поодаль, подстелив валявшуюся рядом газету, и стали ждать. Мой друг, все еще благодарный мне за спасение, остановил ковылявшего мимо мальчика-абхаза, черного и курчавого, будто негр. Пацан, скособочившись, еле тащил тяжелую брезентовую сумку.

– Эй, чурек, сюда иди! – повелительно крикнул грузин первый сорт. – Не остыло?

– Горяченькие! – заверил, заискивая, пляжный разносчик.

– Давай два самых больших!

Продавец открыл молнию, а когда развернул несколько слоев полиэтиленовой пленки, затуманенной паром и усеянной капельками влаги, изнутри повеяло несказанным запахом вареной кукурузы. Он вынул два крупных початка, заулыбавшихся нам ровными рядами жемчужных зубчиков.

– Не жесткая? – подозрительно спросил разборчивый князь. – Смотри у меня!

– Мягкая, как сулугуни!

– Натрий хлор давай!

– Что?

– Соль, чурбан!

Мальчик услужливо протянул нам газетный кулек с крупной серой солью, и мы щедро посыпали ею влажные початки.

– Свободен! – буркнул Ларик и по-мушкетерски швырнул ему полтинник, ловко пойманный на лету. – Сдачи не надо!

А продавцу уже призывно махали руками другие отдыхающие, до них, видно, дотянулся одуряющий запах пляжного деликатеса.

– До чего же абхазы тупые! – глядя ему вслед, буркнул Суликошвили-младший.

Мы дружно вонзили зубы в душистые зерна, оказавшиеся, как и обещал мальчик, идеальной спелости – уже не молочной, но еще и не восковой. Кто не ел, сидя у моря, теплую кукурузу, тот не знает, что такое настоящее счастье!

Тем временем «мочалка» развлекалась тем, что, утопая ступнями в песке, намытом штормом, ловко убегала от небольших, чуть выше коленей, волн. Эта игра доставляла ей явное удовольствие, и она, в очередной раз опередив пенный гребень, громко засмеялась над неповоротливой стихией.

– Ле-е-на! – крикнул ей упитанный муж и показал издалека купленный початок.

Она оглянулась на зов, и тут, словно специально дождавшись этой оплошности, море внезапно обрушило на нее полутораметровый вал, сбив насмешницу с ног, закрутив, несколько раз перевернув и небрежно швырнув на берег. Пузан бросился на помощь, поднял, стал утешать и отряхивать с жены приставучий песок. Она чуть не плакала, в ужасе ощупывая мокрые кудельки на месте недавнего перманента, поправляла перекосившийся лифчик, показывала на ушибленное колено, а он, превозмогая живот, нагнулся и дул на ссадину, как ребенку. Не помню, чтобы Тимофеич так же тетешкался с Лидой, хотя, может, я просто не застал тех трепетных времен и подобные телячьи нежности имели место до моего рождения, ведь и эта пара тоже отдыхает без детей.

– Смотри! – хищно встрепенулся Ларик.

Влажный купальник облепил тело пострадавшей, сквозь тонкую белую материю проступили крупные коричневые соски и темный выпуклый треугольник внизу живота.

– Видел?

– Угу… – Я кивнул и вспомнил Зою, выходившую из воды во время остановки поезда.

– Жаль, такую шмару не подогреешь! С хахалем. Ладно, пошли! – Он поднялся и зашвырнул в кусты кукурузный оглодок, напоминающий с виду вафельную трубочку.

Мы побрели дальше вдоль берега, разглядывая и оценивая загорающие телеса. Видно, под влиянием моего южного друга я ощутил в себе явные перемены. Даже не знаю, как объяснить… У меня появился новый, непривычный, пьянящий интерес к противоположному полу. Конечно, я всегда сознавал, что мальчики и девочки, повзрослев, превращаются в юношей и девушек, а потом, по существующим правилам, – становятся мужьями и женами, как мои родители, как дядя Юра и тетя Валя, как Сандро и Нинон, как Михмат и Вили. Мне предстоит в будущем та же участь. Но теперь я стал смутно догадываться, что парное сосуществование людей – это не обычай, которому надо следовать так же, как обходить трамвай спереди, а троллейбус сзади. Нет! Тут дело в другом… Оказывается, в нас живет упругая, неодолимая сила, она при виде красивого женского существа наполняет всего тебя сладким, мучительным и властным зовом. Вероятно, люди заводят семью, чтобы избавиться от этого изматывающего влечения и жить потом спокойно, как Батурины. Но почему же тогда женатый завмаг Давид, будто на работу, ходит к официантке Неле? Почему отец троих детей Мурман, когда вернется из Москвы, разделается с бедным Петром Агеевичем, увлекшимся сестрами Бэрри? А что неодолимо тянет меня, восьмиклассника, к Зое? Ведь у меня с ней не может быть ничего общего, как и с Валентиной Терешковой!

Странен этот мир, куда я попал лишь потому, что Лида и Тимофеич умудрились после долгого перерыва встретиться на танцах в Саду имени Баумана, кажется, в 1953-м. А ведь могли не заметить, не узнать друг друга. Тетя Валя любит рассказывать, что маман в последний момент надела обновку – черный берет, связанный рукодельной старшей сестрой. Он шел младшей необычайно – встречные парни шеи сворачивали. А мой будущий отец накануне модно постригся, став окончательно похожим на актера Ларионова, исполнявшего главную роль в «Пятнадцатилетнем капитане». Предки увиделись, потанцевали, вспомнили давнее полудетское знакомство и запали друг на друга так, что помочь им мог теперь только загс.

– В общем, Юраша, если бы не тетка Валя – не жить тебе на белом свете! – подытоживала Батурина, оканчивая рассказ. – Будь зайкой, сбегай на угол за свежим батоном! Но только сначала ложечкой промни, они там, черти, в новый привоз вчерашний хлеб подкладывают.

– Смотри! – толкнул меня Ларик.

С лежака поднялась и томно потянулась зрелая женщина с изобильной грудью, выпиравшей из лифчика, как опара из кастрюли.

– Мадам, снимите с веревки ваш бюстгальтер, в нем дети гамак устроили! – Мой возбужденный друг полушепотом напомнил мне прошлогодний анекдот. – Как тебе фемина?

– У нее челюсть лошадиная, – ответил я с прохладцей.

– Да, на рожу не очень, – согласился он. – Но буфера! Пошли дальше!

Честно говоря, прошвырнуться по пляжу я согласился исключительно для того, чтобы достичь того места, где загорает Зоя, хотя из-за неважной погоды и волн вероятность встретиться с ней невелика. Ну и пусть! Мне хотелось видеть девушку-пажа каждый день, как когда-то Шуру Казакову или Ирму Комолову! В ушах звучал голос попутчицы, а в памяти время от времени возникали картины былого: вот она выходит из моря, а вот танцует, балансируя, на трубе, точно девочка на шаре, а вот трогает тонкими пальцами мои струпья и произносит незабываемое: «Бедненький!»

Наконец мы дошли до сетки, отгораживавшей угодья санатория «Апсны» от общего берега. Рабица одной стороной упиралась в парапет, а другой уходила метров на тридцать в воду, почти до буйков. Волны, откатываясь, обнажали зеленые космы, которыми обросли ржавые сплетения проволоки. Вдоль набережной тянулся белый сплошной забор с проходом, его охранял дежурный, пуская на спецпляж только по курортным книжкам. Там, на заповедной территории стояли грибки, бесплатно выдавались лежаки, а еще можно было взять напрокат деревянные шезлонги. Имелась даже собственная радиоточка, и приторный голос Георга Отса пел:

Остановившись у преграды и зорко осмотрев немногочисленных обитателей закрытого лежбища, я, трепеща сердцем, узнал по прическе и фигуре Зою, а также рыжую Тому, они играли в бадминтон. На студентке было необычное бикини, я таких еще не видел: левая сторона вся белая, а правая черная, причем на границе цветов виднелись нарисованные полукольца, наложенные друг на друга, на лифчике – поменьше, на трусиках – побольше. Ткачиха же натянула на себя купальник, в каких сдают ГТО.

Поблизости стоял на страже Михмат. Не знаю, чем он там натирается, может, дефицитным ореховым маслом, но загар у него ровный, бронзовый, как у Гойко Митича, да и мускулатура ненамного хуже, а профиль орлиный, как у индейца. Если бы не залысины и слегка выпученные глаза – чистый апач! Рядом, на коневом одеяле с большими голубыми розами, лежала ничком мамаша, ее складчатое тело издали напоминало пухлый батон вареной колбасы, перетянутый в нескольких местах веревочкой. Если оценивать загорающих теток по пятибалльной системе, как в школе, я бы поставил ей двойку с минусом. Единицу нельзя: у нее доброе лицо. Ради чего ладный электронщик связал с ней свою жизнь? Загадка…

– Крепкий у нее отчим! – присвистнул Ларик. – А муттер – полный отстой.

– Да ну его – Геракл засушенный! – ревниво буркнул я.

Пляжные мужчины, по моим наблюдениям, делятся на хиляков, пузатиков, амбалов и засушенных Гераклов. С первыми двумя видами и так все понятно. Амбалы – это от природы здоровые дядьки с мощными, но заплывшими жирком мышцами и наеденными животами. А вот засушенные Гераклы, наоборот, с рельефной, явно накачанной мускулатурой. Они, Михмат не исключение, и по пляжу-то ходят неторопливо, враскачку, с гордо поднятой головой, будто движущиеся экспонаты, которые следует восхищенно разглядывать.

– Пойдем к ним, побазарим! – предложил горячий мингрел.

– Нет-нет, – замотал я головой.

– Что ты менжуешься?

– Спина… – Я показательно сморщился.

Это объяснение мой друг принял с сочувствием: чтобы попасть на закрытый пляж, надо было раздеться и, держа одежды над головой, обогнуть сетку вплавь, по возможности незаметно выбраться и разлечься на гальке или волнорезе, маскируясь под законных обитателей санатория. Как я покажусь там со своей изуродованной спиной? К тому же раны мочить еще опасно, несмотря на заверения Башашкина, что морская вода творит чудеса.

– Ладно, погорелец, передам от тебя привет, – пообещал Ларик, раздеваясь. – Шмотки в теньке постереги, там! – Он кивнул на куст, удивительным образом растущий прямо из каменного парапета.

Но дело было не только в волдырях. С детства для меня мука мученическая первым подойти к кому-то, особенно к девочке. В начальном возрасте на предложение бабушки поиграть с незнакомкой в песочнице я разражался таким неутешным ревом, словно она могла меня покусать, как безответственная собака.

– Ну, я пошел! – Мой друг оставил мне вещи и с разбега ввинтился в поднявшуюся волну.

Сначала он кролем поплыл вдоль сетки, а добравшись до буйков, ушел на глубину и вынырнул только у волнореза, они тут ниже и короче, чем на нашем пляже. Посидев некоторое время на бетоне, независимо болтая в воде ногами, хитрец затем встал и неторопливо сошел на берег, направляясь к девушкам. Со стороны это выглядело особенно забавно, так как из радиоточки как раз доносился голос Эдуарда Хиля:

Тем временем семейка Аникиных засобиралась домой, наступало время приема пищи. Санаторники дисциплинированно заторопились в столовую, к кабинке для переодевания выстроилась очередь. Чтобы не терять времени, Михмат с помощью коневого одеяла оградил жену от лишних взглядов и хмуро озирался, дожидаясь, пока она, переступая по гальке оплывшими ногами, выпростается из тесного купальника.

Ларик подошел к подругам и с усмешкой ждал, когда же его заметят, но они, складывая сумки, не обращали внимания на князя, хотя, возможно, просто не узнали его в плавках: одетый человек – совсем другая личность. У Чехова есть смешной рассказ о том, как голого попа в бане приняли за патлатого и бородатого смутьяна. Игорь Ильинский по телику исполняет – обхохочешься.

– Эй, абориген, чего уставился? – громко и зло спросил отчим, заметив постороннего. – Иди куда шел!

– Где хочу – там и стою! – ответил Суликошвили-младший и почему-то с явным грузинским акцентом, вообще-то ему не свойственным.

– П-шел отсюда, дебил! Ты слов не понимаешь?

Девушки узнали Ларика, они исподтишка подавали ему знаки, мол, уходи немедленно, не связывайся, но гордый мингрел закусил удила.

– Сам пошел! Ты кто такой, хрен моржовый?

– Я тебе сейчас покажу, кто я такой! – Михмат сделал пугающий выпад, невольно выпустив из рук коневый занавес.

И он упал. Вили, обнародовав плоские, как две грелки, груди и кудлатый пах, выглядывавший из-под живота, замахала руками, не зная, что прикрывать в первую очередь:

– Ой! Да что ж это такое? Милиция!

Девушки подхватили одеяло и заслонили несчастную от публики, а взбешенный Михмат погнался за наглецом, настиг у самой воды и дал такого пинка, что тот врезался в набежавшую волну не хуже торпеды. К месту происшествия уже трусил носатый дядька в кепке-аэродроме и с красной повязкой на руке. Он отвечал за порядок на пляже.

– Совсем местные обнаглели! – орал, побагровев, отчим. – Шляются тут кто ни попадя! Приличным девочкам покоя не дают! То один, то другой… Проходной двор! Как он здесь оказался? Вы его знаете?

– Да кто ж их всех упомнит, – ответил охранник, отводя глаза.

Курортники, наблюдая скандальную картину, сочувственно кивали, ругая заодно и питание в санатории. Зоя с Томой еле сдерживали смех. Алюминиевый репродуктор пел как ни в чем не бывало:

26. Обиженные павлины

Ларик выбрался из воды метрах в пятидесяти от сетки, волны не давали ему встать на ноги, и он выполз на карачках, что усугубило унижение. Я ждал его наготове с одеждой. Мой друг был в ярости, потирал ушибленный копчик, раздувал ноздри, скалил зубы и так громко обещал зарезать обидчика, что немногочисленные загорающие дикари поглядывали на нас с опаской. Я потащил его в ближайшую кабинку, где оскорбленный мингрел, не переставая ругаться, несколько раз от избытка негодования саданул кулаком в металлическую стенку. Я заглянул вовнутрь:

– Успокойся, псих, не сходи с ума! Милицию вызовут!

– Я его точно прикончу! Он меня еще вспомнит! Тварь лупоглазая!

Ополоумевший Ларик снял мокрые плавки и теперь прыгал на одной ноге, не попадая ступней в брючину. В глаза мне бросился его курчавый пах и мотающееся достоинство немалого калибра. Когда только успел отрастить?

– Я его выдолблю и высушу! – пообещал взбешенный князь, справившись со штанами и надевая клетчатую ковбойку.

– А черную рубаху ты Мишане насовсем отдал? – Я задал вопрос, мучивший меня с утра.

– Вот еще! Только поносить. Потом отберу, да еще насыплю! Чтобы он сдох от заворота кишок, стукач! Ты же видел, я ничего не сделал, только подошел к ним! – снова вспылил абрек. – Ублюдок московский! Думает, все остальные – фуфло. А мы люди!

– Не буянь, покури!

– Не хочу!

Я понял: чтобы угомониться, ему надо выпить газировки и съесть мороженое – успокаивает на раз. Проверено. Перебежав Сухумское шоссе, мы направились в приморский парк. Из-за непляжной погоды там было людно, скамейки заняты. К прохладительным напиткам выстроилась очередь, одна колба была уже пуста, во второй кизилового сиропа оставалось на донышке. Отдыхающие разобрали все лодки и, скрипя уключинами, бороздили озеро, не умея разминуться в узких местах, особенно под мостиками. Напольные шахматы окружила такая толпа болельщиков, словно там сбили человека. Даже тир, обычно пустой, был полон стрелков, они стояли плечом к плечу, отклячив задницы. Свинцовый град беспрерывно щелкал о стену с мишенями. То и дело кто-нибудь из пневматических снайперов распрямлялся, недовольный промахом, в котором, конечно, виноват не он, а сбитая мушка или кривой ствол. Мазила хмуро озирался, надламывал ружье, вставлял в казенную часть пульку, напоминающую наперсток Дюймовочки, и снова целился с тем же результатом…

– Косоглазые! – процедил мой друг. – Показать им, что ли?

– В другой раз.

На берегу собралась толпа курортников, скупивших, похоже, целую булочную, они подзывали лебедей, наперебой повторяя «утя-утя» и почему-то еще «кис-кис», но гордые птицы, вероятно, еще с утра обожравшиеся мучными изделиями, прятались от них в домиках посреди озера. Из вольера доносились истошные вопли павлинов, возмущенных, надо думать, тем, что все угощение достается водоплавающим. Понурый пони, ведомый под уздцы хозяином, мотал головой, чтобы отогнать назойливых мух, и обреченно вез на себе щекастого, насмерть перепуганного карапуза.

– Чистый кавалерист! – восхищались, семеня рядом, гордые родители.

Возле ротонды, под перистой пальмой, смахивающей на огромный папоротник, в теньке, пристроился и задремал дядя Толя-десантник, известный всему Афону инвалид, он лихо ездил на тележке, переделанной из старой детской коляски, отталкиваясь от земли деревянными чурками, похожими на утюги. На калеке была подпоясанная офицерским ремнем старая, выгоревшая гимнастерка без погон с расстегнутым воротом и закатанными рукавами. На груди висели медали, одна из них «За отвагу». Она, как мне объясняли фронтовики нашего общежития, любому солдату дороже ордена! Пустые синие галифе, подвернутые в несколько слоев, служили мягким основанием для почти не заметных культей. Перед ветераном лежала засаленная изнутри кепка, туда уже набросали медяков и немного серебра.

У нас на Переведеновке, как и по всей Москве, тоже есть свои военные калеки, они побираются в основном возле магазина «Автомобили» в Гавриковом переулке или у Немецкого рынка. Милиционеры с ними обычно вежливы, делают замечания, предупреждают, но не гонят, как беззаконных бабок, торгующих не в рядах, как положено, а у ворот из мешков. Большинство увечных ветеранов у нас тоже передвигаются на колясках разных самодельных конструкций, но есть один особенный инвалид по прозвищу Пехота: нижняя часть его безногого туловища вставлена в кожаный футляр с плоским дном, и калека, упираясь деревянными толокушками в асфальт, переставляет свой обрубок вроде шахматной фигуры, да так сноровисто, что не угонишься.

С детсадовского возраста, когда я впервые увидел «получеловека» на тележке возле гастронома, меня мучил один вопрос: им отрезали только ноги или же отхватили заодно все остальное? Я долго не решался спросить об этом взрослых, а когда отважился, дядя Коля Черугин, наш сосед, боевой танкист, успокоил: не переживай, хлопец, всё прочее у них на месте, некоторые даже после войны детишек настрогали. Был даже такой случай: помер герой от старых ран, а сынок-малолетка дичится, к усопшему не подходит, не узнает отца, мол, у папы ног не было, а у этого в гробу – целехонькие. Штука в том, что вдова решила: пусть хоть в могилу муж-фронтовик в людской комплектации ляжет, и засунула под покрывало два полена, напялив на них довоенные башмаки. Вот и вся хитрость.

Еще меня всегда удивляло, что выражение лиц у «тележников» такое, будто у них все в порядке, как у полноценных граждан. Инвалиды могли выглядеть веселыми, грустными, усталыми, злыми, но обреченности или безысходности я никогда у них не замечал. Как-то Тимофеич, отстояв длиннющий хвост, брал пиво в ларьке на Большой Почтовой, возле детского сада, а я топтался рядом и вдруг почувствовал на плече чью-то тяжелую руку. Обернулся и обомлел, увидев вровень с собой небритое коричневое лицо Пехоты.

– Передай-ка, пацан, родителю! – Он хотел вложить мне в ладошку мелочь.

– Возьмите сами! – пролепетал я, зная, что калек пускают без очереди.

– Не достану я сам-то, – заулыбался он железными зубами. – Вишь, малый, укоротили меня на войне.

Отец, услышав, в чем дело, отдал, наклонившись, свою пенную порцию фронтовику, денег не взял и попросил в окошечко:

– Тетя Нюра, налей-ка еще одну – до кучи!

Потом я видел, как, жмурясь от счастья, Пехота осушает кружку и добродушно рассказывает:

– Эх, мужики, а какой «Световар» я пил в Праге в 45-м! Брось на пену монету – не тонет, лежит, зараза, как на перине!

…Десантник очнулся от дремы и посмотрел на нас блекло-голубыми глазами, смеявшимися из-под лохматых белесых бровей, потом поднял в приветствии мускулистую загорелую руку и широко улыбнулся пустыми деснами, отчего морщины, покрывавшие его лицо, залегли еще глубже.

– Здравия желаю, парни! Как дела? – спросил он прокуренным голосом. – Почему без девчонок?

– Привет, дядя Толя! Дела у прокурора, у нас делишки. А на девчонок мы больше не глядим, – хмуро ответил мой оскорбленный друг.

– Зря! Как Сандро? Давно его не видел.

– Болеет.

– Вот беда-то!

– Тебя тоже что-то не было видно!

– Хворал. Просквозило. Ларик, махоркой не угостишь?

– У меня цивильные.

– Не самосад, конечно, однако сойдет. Давай!

Мой друг вынул из кармана едва начатую пачку «Иверии» и протянул инвалиду.

– Ого, дорогое у тебя, паря, курево! – Он попытался ороговевшими пальцами вытащить сигарету.

– Ладно, бери всю! – махнул рукой юный князь.

– Спасибо! А сам-то?

– Как-нибудь…

– Дай тебе бог удачи!

Я хотел спросить фронтовика, за что ему дали «Отвагу», но как-то постеснялся, а зря… Мой неродной дед Жоржик имел ордена Красного Знамени и Отечественной войны 2-й степени. Чтобы не дырявить один-единственный выходной костюм, он снял их с колодок, и бабушка Маня на 9-е Мая пришивала награды к пиджаку черными нитками, потом спарывала. Я решил узнать, какие-такие подвиги совершил тихий, миролюбивый Жоржик. Раз спросил – он отмахнулся. Два спросил – отшутился. На третий начал даже рассказывать, как обычно бывает у стариков, издалека, с выступления по радио наркома Молотова, с повестки в военкомат, но тут Башашкин позвал его в карты играть. «После докончу…» – пообещал дед. Вскоре мы поехали в Измайлово, посидеть на травке и воздухом подышать, там у него случился сердечный приступ… Так я ничего и не узнал.

Купив в «сакле» по вафельному пломбиру, мы с Лариком стали искать, где бы присесть, и на лавочке возле посеребренной гипсовой спортсменки обнаружили Гогу, он томно курил, листая журнал «Советский экран». С обложки смотрела актриса Светличная, та самая, которая в «Бриллиантовой руке» кричит истошным голосом: «Не виноватая я! Он сам пришел!» Приближаясь к Немцу, я ощутил аромат незнакомого табака, пряный и тонкий.

– Привет! – буркнул мой друг.

– Здравствуй, племя молодое! Ларик, ты чего такой взъерошенный?

– Не важно.

– Из-за «соньки», что ли, навтыкали?

– Нет, обошлось.

– Это как же так?

– А вот Юрастый придумал.

И он подробно рассказал, как удалось избежать кары за раскуроченный магнитофон. Услышав эту историю, пижон посмеялся, приоткрыв свои щучьи зубки.

– У тебя, москвич, хорошая голова, жаль – дураку досталась. И никто не догадался?

– Нет, Добрюха все за чистую монету принял, – сообщил я. – Башашкин, по-моему, что-то заподозрил…

– Он не выдаст. Наш человек! – объявил мингрел. – Главное, Агеич этот лом в Москву не повезет, мне оставит!

– Мишаня не согласится, – с сомнением вставил я.

– А кто этого обжору спрашивать будет!

– Значит, все путем, все как доктор прописал! – одобрил Гога. – Так чего же ты дергаешься?

– Я не за-за этого… Дай закурить! – Нервный князь сел на лавку и сморщился, почувствовав ушибленный копчик.

– Опять стреляешь? Свои надо иметь! – наставительно заметил Немец. – ЧКД в твоем возрасте не солидно!

– Я дяде Толе пачку отдал.

– Ну, тогда ладно, причина уважительная. – Он достал из нагрудного кармана желтую пачку с верблюдом и золотую зажигалку с откидывающейся крышкой.

– Ух ты, «Кэмел»! – восхитился пострадавший.

– Вирджиния! – Пижон так ловко щелкнул снизу по пачке, что одна сигарета выскочила наполовину, как чертик.

– Где взял? – Руки у моего товарища все еще дрожали от перенесенной обиды, и он не сразу попал кончиком в синий лепесток огня.

– У интуриста на Пицунде целый блок выменял за пограничную фуражку и гвардейский значок. А ты кур, что ли, воровал?

– Да так – с одним козлом московским на пляже побазарил.

– Это ты зря! Мы с них живем. И с кем же, если не секрет? – спросил Гога, убирая зажигалку и сигареты.

– С Зойкиным отчимом.

– Михматом? И ты тоже? – удивился Немец. – Значит, и тебя он шуганул?

– Псих! Я только подошел, хотел поздороваться, даже рта не успел раскрыть, а он сразу: «П-пшел вон, абориген!» Да за такие слова… Ишак долбаный!

– Слова тут ни при чем. Знаешь, что такое «абориген»?

– Знаю… Слышал… Забыл…

– Местный житель. Всего-навсего. Ничего обидного. Запомни! Правда, в одном месте аборигены съели Кука, вот какая штука!

– А-а-а, точно, у Высоцкого! – закивал мой друг.

– Мне, пацаны, непонятно другое: с чего он так из-за этой девчонки бесится? Прямо кипит весь! Никого близко не подпускает! Может, для себя бережет?

– Кочумай! Он же ей отец! – покачал головой молодой князь.

– Не отец, а отчим, мой мальчик. Большая разница. Жену-то его видел? На большо-ого любителя.

– Вот-вот… А девочка – персик! – задумался юный мингрел.

– Он же расписан с ее матерью… – возразил я, почему-то вспомнив, как Михмат подсаживал Зою в вагон.

– Вы еще дети неразумные, а я кое-что повидал. Одна цыпочка мне призналась, что первым у нее был как раз отчим.

– Вот гад! – вскипел Ларик.

– Ну, это как посмотреть. Эдипов комплекс никто не отменял. Вчера, после паровоза, этот черт как меня рядом с ней увидел, такое устроил! Вы позже пришли, не слышали… Волейбол бросил, накинулся, мол, шею сверну, ноги переломаю! Кстати, а почему он «Михмат»?

– Михаил Матвеевич.

– Ах, вот оно что! Думал, мехмат закончил. Буду знать. Хорошо, Зойка наврала ему, что вдвоем с Томкой гуляла, а я к ним минуту назад подошел… Все равно не поверил, сказал, теперь их от себя ни на шаг не отпустит. Похоже, накрылся наш план. Ладно, как поется: «Женщин много – мало так монет!» Найдем что-нибудь попроще. Хотя жалко, конечно, девочка – конфетка, так и хочется фантик развернуть! Хочется, Юрастый, скажи честно?

И я, к своему ужасу, кивнул.

– Как твоя спина?

– Заживает.

– Это хорошо. Ты нам нужен!

– А если его убрать, отчима этого? – угрюмо предложил мстительный мингрел.

– Замочить, что ли? А всем сказать, что папаша уехал в Сочи, да? Это вышка, мой юный друг! – усмехнулся Немец, намекая на кинофильм, где бандиты, убив кого-нибудь, говорили: «отбыл в Сочи».

Во время разговора он лениво достал из заднего кармана нож-выкидушку, выщелкнул лезвие с желобком и крутил теперь в пальцах, как фокусник.

– Ты с ума сошел! – оторопел я, глядя на бликующее острие. – Что значит убрать?

– Не в этом смысле… – усмехнулся Ларик, жадно затянулся и выпустил дым через ноздри. – Дурак я, что ли! Просто вырубить.

– Теплее! – кивнул пижон. – Только он мужик крепкий, может и сдачи дать. А по голове бить опасно, чуть не рассчитал – и каюк. Это тоже вышка. Тут надо что-то оригинальное придумать.

Слушая их рассуждения о том, как избавиться от Зоиного отчима, я ощутил нереальность происходящего: «вырубить», «замочить», «вышка» – все эти слова произносились буднично, почти привычно. Ладно Немец, его, поговаривали, из института за поножовщину выгнали, Мурман еле от тюрьмы отмазал. Но Ларик-то! Мы же с ним на одном горшке, можно сказать, сидели. Когда он успел так измениться? Но с другой стороны, если Михмат всюду будет водить Зою на аркане, то и я ее вряд ли теперь увижу.

– Черт с ним, пусть живет! Займусь ударницей. В ней что-то есть. Да и проще с пролетарками – их еще в ПТУ раскупоривают. Но как же мне, пацаны, хочется этому психу ноги переломать! – вздохнул Гога, сложил нож и спрятал в карман.

– Зачем ломать? – я услышал свой голос, словно со стороны. – Можно просто подковать!

– Как ты сказал – подковать? – встрепенулся злоумышленник. – А ты башковитый парень, Юрастый! Это мысль! Жив-здоров, а ходить не может. Интересно, он в футбол играет? Его бы на поле заманить…

– Я его так приложу! – страстно пообещал Суликошвили-младший. – Полжизни хромать будет!

– Ты не лезь! Он тебя уже срисовал, сразу догадается, откуда дровишки. Напустим на него чукчей или Степку. Они жестко играют. На своих двоих домой не уйдет. Это будет красиво! Ларик, организуешь матч?

– А если не пойдет? Может, он волейбол любит, а футбол терпеть не может.

– Футбол любят все! – уверенно произнес Гога.

– Не все, – вставил я.

– Редко, но бывает, – кивнул бывший студент, глянув на меня с удивлением. – Что ж, тогда устроим теплую встречу в тихом безлюдном месте. С отбитой ногой он за девчонкой не очень-то побегает. Сколько человек, если что, соберешь?

– Четверых – точно, – ответил мой друг.

– Ребятам объяснишь, что он тебя обидел. Ни за что ни про что. Он же тебя обидел?

– Еще как! – подтвердил оскорбленный князь, поерзав на скамейке.

– Вот! А мы, кавказцы, обид не прощаем!

– Мы мстим!

– Ну что ж, цели определены, задачи поставлены, за работу, товарищи! – Немец обернулся ко мне. – Юрастый, ты когда на подвиг собираешься?

– Я? Дня через три. Пока еще побаливает.

– Думаю, успеем. – И добавил загадочную фразу: – Готовься, мой мальчик, ты нам нужен!

27. Пес-рецидивист

Домой мы шли молча, думая каждый о своем. Я начал жалеть, что подал идею подковать Михмата. Ларик, видимо, воображая сцены сладкой мести, раздувал ноздри и злорадно ухмылялся, он даже не заметил, увлеченный своими жестокими фантазиями, как ему, проезжая мимо на велосипеде, дружески махнул рукой почтальон Аршба. Зато деловой Костас, увешанный камерами, от нас демонстративно отвернулся, видимо, обиженный вчерашней грубостью Ларика.

Миновав длинный бетонный забор со шлагбаумом, мы обнаружили на торце четырехэтажки свежий лозунг, распяленный так, чтобы его хорошо видели обитатели Госдачи. На кумаче большими белыми буквами было написано:

НОВЫЙ АФОН – КУРОРТ ОБРАЗЦОВОГО СОВЕТСКОГО ПРАВОПОРЯДКА

Ну, если так, то Михмата безопаснее всего нейтрализовать (хорошее слово!) во время товарищеского матча. Тут комар носа не подточит. В большом спорте травмы – дело обычное, не зря же игроки щитки на ногах носят. А Льву Яшину, отважно принявшему мяч на грудь, пришлось потом, разумеется, за счет государства, вставлять новое, золотое ребро!

Футбольное поле расположено при въезде в Новый Афон, между шоссе и предгорьем, на идеально ровном месте, устроенном самой природой. Разметки почти нет, границы, чтобы фиксировать офсайт и угловой, обозначены плоскими камнями, выложенными на расстоянии примерно метра друг от друга, а центр посыпан толченым кирпичом. Ворота без сеток, сбиты из оструганных жердей, боковые штанги вкопаны в землю, но не глубоко, и на моей памяти их не раз валили, устроив кучу-малу во вратарской площадке. Но местные свой «стадион» любят и гоняют мяч до самозабвения, пока не стемнеет. Правда, разгар спортивных баталий тут приходится на учебный год, во время летних каникул кто-то уезжает к родне, чтобы освободить койки для отдыхающих, кто-то подрабатывает в цитрусовых хозяйствах, да и жарковато. В курортный сезон матчи тоже случаются, но не часто. Как они соберут команду и заманят Михмата на игру? Это даже интересно… Наверняка и меня позовут, но футбол не мой вид спорта, как и бокс.

Ларик в прошлые годы часто брал меня с собой на «стадион» – поболеть. Играет он, прямо скажу, неплохо, одна беда – не любит делиться мячом, всегда сам хочет гол забить. А ведь великий комментатор Озеров почти каждую трансляцию напоминает: футбол – игра коллективная, индивидуализм не приветствуется, погонял мяч – отдай товарищу. Послушать юного князя, он самый результативный нападающий в городе, но, по правде, лучшие игроки в Афоне – братья Чучба, на втором месте Степка Фетюк. Нестор – вратарь, а Фазил – полузащитник, готовый перейти в нападение. Они занимаются в клубе «Динамо-Сухуми», даже имеют разряд, кажется, первый юношеский. Степка и Ларик тоже ходили в эту секцию, мой друг хотел стать новым Славой Метревели, даже подавал надежды, но повадился спорить с тренером, и гордого мингрела выгнали с треском, потому что тренер в команде – это как генеральный секретарь в СССР. А Степку выставили еще раньше: он в раздевалке шарил по карманам.

Честно говоря, у меня с футболом как-то не заладилось. Нет, конечно, учась в младших классах, я тоже после уроков встревал иной раз в игру на школьном дворе, когда вместо ворот ставили портфели и до одури гоняли неизвестно чей мяч, такой ободранный, что в просветах расползающейся кожаной покрышки виднелась черная резина. Понятно, форменные брюки выглядели после этого ужасно, Лида ставила меня в угол и, обличая заевшееся поколение, не приученное ценить вещи, штопала, подсунув под сукно перегоревшую лампу, порванное колено.

В пионерском лагере я предпочитал настольный теннис и пионер-бол. Но однажды в нашем отряде случился недобор мальчишек. В песне поется: «На десять девчонок по статистике девять ребят», у нас же соотношение было гораздо хуже, а приспичило собрать команду для лагерного чемпионата. Вожатый Коля Голуб вызвал меня, дал мяч и приказал: «Чекань как можно дольше!» Андрюха Калгашников однажды при мне отстучал двести раз, мог бы еще, просто надоело. Я уже видел себя нападающим, воображал, как выхожу один на один с вратарем и всаживаю крученую «девятку», но на счет «пять» мяч соскочил с моего мыска на землю. Вторая и третья попытки оказались еще плачевней по результату. «Ладно, – вздохнул Голуб, – будешь играть в защите…» Но с этой ролью я не справился, так как, пасуя на опережение, почему-то всегда отдавал мяч противнику, а меня самого, пробиваясь к нашим воротам, игроки другой команды обводили как младенца. Когда мне изредка доверяли бить пенальти, вратарь соперников спокойно уходил попить водички, так как вероятность гола равнялась нулю, только однажды я попал в штангу, чем страшно возгордился. И тут наш вожатый вспомнил, что один из знаменитых голкиперов поначалу очень слабо играл в нападении, зато, поставленный между двумя штангами, стал проявлять чудеса хваткой прыгучести – и прославился на весь мир. Сказано – сделано: меня перевели в ворота, и в первом же товарищеском матче со вторым отрядом я поставил абсолютный рекорд по пропущенным мячам, два из них были особенно позорные; один пролетел у меня между ног, а другой я в суетливом порыве сам затолкал в свою же сетку. «Знаешь, Полуяков, – сказал Коля после нашего разгромного поражения, – играй-ка лучше в пинг-понг, это не так опасно для общества! В футболе ты можешь быть только болельщиком…» Обидно! Но еще печальней закончилась моя попытка стать боксером.

По пути Ларик хотел купить у Давида пачку «Иверии», и правильно: у нас в Москве тоже без конца стрелять и курить ЧКД (что кто даст) не принято. Но на двери висел большой замок. Зазря пришедшие с кошелками покупательницы громко осуждали завмага, который совсем с глузду съехал из-за крашеной официантки, а ведь у него жена и трое детей – мал мала меньше. Новый Афон – городок маленький, здесь про всех всё знают.

– Хорошо туркам, – заметил мой друг, когда мы пошли дальше. – У них гаремы разрешены.

– Врешь!

– Сиропчик рассказывал. Эх, жаль у нас в хоккей не играют, я бы этого Михмата так к борту припечатал, что у него уши бы отклеились!

– Да, жаль, – подтвердил я, дивясь неостывающей ненависти друга.

Хоккей – вот это мой спорт! Конечно, до турнира «Золотая шайба» мне далеко, но, выходя во двор с клюшкой «Союз» за 2 рубля 40 копеек, обмотанной для надежности черной матерчатой изолентой, я чувствую себя, как говорит Озеров, «витязем ледовой арены». Играем мы на проезжей части, однако это не опасно. Центросоюзный переулок после пересечения с нашим Балакиревским упирается в ворота Хладокомбината, в рабочие часы туда постоянно сворачивают серебристые рефрижераторы, вроде того, куда залезли Никулин, Вицин и Моргунов в «Кавказской пленнице». Но после окончания трудового дня переулок превращается в мертвый тупик. Слева наш тихий скверик, справа те самые знаменитые плиты, на них, как на трибунах, сидят болельщики, правда, немногочисленные. Воротами служат большие деревянные ящики, поставленные набок.

За зиму на мостовой нарастает сантиметров пятнадцать – двадцать укатанного, плотного льда. Когда дворники весной его колют ломами (иначе пролежит до лета), в некоторых местах он напоминает разбитые мраморные плиты. По нему можно гонять на коньках. Сначала у меня были позорные «снегурки» с допотопными завитками спереди, они пристегиваются к валенкам ремешками. Бабушка Лиза, приехав к нам в гости и увидев меня на «снегурках», взволновалась и сообщила, что на таких же коньках она, будучи гимназисткой, каталась по замерзшей Москве-реке напротив Угловой башни Китай-города. Пришлось изрядно поныть, и наконец родители купили ребенку в комиссионке «канадки» с ботинками, но специально взяли впрок на три размера больше, поэтому тетя Валя связала мне особые носки неимоверной толщины, чтобы нога не болталась, а потом к каждой зиме справляла очередную пару все тоньше и тоньше.

На коньках я стою не очень уверенно, однако, если опираешься на клюшку, этот недостаток почти не заметен. Но позапрошлой зимой Серега Шарманов в падении распорол коньком щеку бедному Пархаю, тому наложили семь швов, и его мамаша, известная общественница, обошла всех наших родителей, взяв письменное обязательство, что их дети больше не будут играть в хоккей на коньках. Очень кстати. Нога у меня выросла, поэтому, даже надев самый тонкий носок, приходилось поджимать пальцы, и они, замерзнув в скрюченном виде, потом не хотели распрямляться, надо было отпаривать ступни в горячей воде с горчицей. Впрочем, этой зимой я почти не играл в хоккей, так как еще в декабре, подражая канадцам, от радости победы лупанул клюшкой по льду и сломал, несмотря на обмотку, а покупать новую не спешил. Наша команда поредела: Ренат, Пархай и Шарман переехали на новые квартиры. Петька Кузнецов всерьез занялся многоборьем и гонять шайбу ему некогда. Калгаш и Виноград заявили, что без коньков играть им не интересно, детский сад какой-то, и стали ходить на площадку с заливным льдом и настоящими сетчатыми воротами. Такие «коробки» ставят теперь для пацанов по всей Москве, воткнули и на Спартаковской площади, во дворе. А я увлекся боксом, жаль, ничего из этого не вышло…

Но, скорее всего, мы просто повзрослели. Сразу за плитами расположена малая проходная Пищекомбината, там посменно дежурят вохровцы в черных шинелях с зелеными петлицами. Один из них – дядя Саня – фанатик хоккея. Когда мы играли, он выходил на крыльцо поболеть, иногда давал советы и вмешивался в спорные моменты, особенно если речь шла об удалении с поля. Так вот, в конце матча он всегда определял, кто был лучше всех, и вручал счастливцу брикет мусса или киселя. Пищекомбинат выпускает сухие спрессованные концентраты. Конечно, гречневую или гороховую твердятину нормальный ребенок грызть не будет, а вот мусс – другое дело. Поначалу, как камень, он постепенно растворяется слюной и наполняет рот ароматной сладостью. Я тоже несколько раз попадал в число призеров, попробовав яблочный и клубничный брикеты, а также вишневый кисель. Потом дядя Саня перестал появляться на крыльце, мы спросили сменщиков, и они, помявшись, объяснили, мол, отправился боевой товарищ на окончательный покой. Видимо, ушел на пенсию, догадались мы. А недавно, покупая по заданию Лиды в нашем гастрономе молоко с вермишелью, я увидел в бакалее на витрине пачку яблочного мусса за 6 копеек, не удержался и взял. Еле догрыз: редкая дрянь! Даже странно, что раньше он мне нравился, мол, сухое мороженое! Нет, я точно повзрослел…

Придя домой, мы обнаружили очередной конфликт. Мишаня и Лиска, спрятавшись за «Храмом раздумий», безмолвно, чтобы не привлекать внимание взрослых, но ожесточенно сцепились из-за «соньки». Оказывается, увозя сестер Бэрри на озеро Рицу, Добрюха никаких указаний по поводу магнитофона не оставил, лишь бросил на прощание загадочные слова: «Ладно уж, луддиты, доламывайте!» Едва отъехало такси, началась схватка за наследство. Обжора заявил: если Агеич снимает жилье у них, то и магом должен распоряжаться представитель семейства Сундукянов. Но Лиска резко возразила: тот, кто, как последний вредитель, раскурочил безумно дорогой аппарат, не имеет права даже брать его в руки. Вырывая друг у друга «соньку», они лягались до тех пор, пока чудо японской техники не получило новые увечья, окончательно лишилось крышки, упавшей под ноги, но катушки при этом продолжали исправно вращаться, а знакомый голос хрипел из динамика:

Увидев нас и поняв, что соотношение сил резко изменилось не в его пользу, Мишаня пообещал открыть Петру Агеевичу всю правду, как только тот вернется, а это в наши планы не входило. В лагере «Дружба» за мной закрепилась слава пацана, способного помирить любых, даже люто поссорившихся ребят, и я, недолго думая, предложил такой вариант: каждая сторона пользуется магом час, потом передает противнику. Но несговорчивый обжора продолжал грозить нам разоблачением, Ларику пришлось отдать ему свое увеличительное стекло, и вымогатель скрылся за избушкой.

Не успели мы разрядить международную напряженность, как явился Давид с розами, явно срезанными в приморском парке. Он стал кричать в окно, что не позволит глупой женщине совершить главную ошибку в жизни. Неля выскочила на крыльцо, как была босиком, в бигуди и халатике, накинутом на плечи. Я невольно заметил, что спаленные неделю назад волосы на ногах успели отрасти и напоминали теперь недельную мужскую щетину.

– А ты кто такой, чтобы мне запрещать?! – сквозь рыдания вскричала она.

– Я отец! – крикнул завмаг.

– Кто тебе это сказал? – картинно расхохоталась официантка и подбоченилась. – Да вас тут таких пучок на пятачок!

– Зачем так говоришь? – опешил он. – Это неправда. Я знаю!

– Что хочу, то и молочу!

Отшвырнув цветы, ревнивец бросился ее душить, но их растащили. Нинон, Батурины и Машико развели скандалистов, как боксеров, по разным углам, уговаривали, стыдили, грозили, увещевали… Дело закончилось тем, что «голубки» успокоились и ушли окончательно мириться в избушку. Минут через пять сияющий Давид выскочил на крыльцо и воскликнул так, чтобы все слышали:

– Согласна!

Он подозвал Ларика, вручил ему ключи от магазина, наказав срочно принести оттуда две бутылки хорошего шампанского и коробку конфет «Ассорти» вчерашнего привоза, объяснив, где что лежит. Мой друг, многозначительно мне подмигнув, умчался выполнять задание.

Но тут выяснилась жуткая драма: тетя Валя отвлеклась на ссору и забыла на керосинке жаркое, превратившееся в угли. Она чуть не заплакала от огорчения, ведь у нее все было строго рассчитано до самого отъезда – каждая картофелина, банка тушенки, горстка вермишели и щепотка чая. Чтобы утешить любимую тетю, я пообещал ей настрелять карасей и заполнить прореху в меню. Батурина просияла и призналась, что всегда хотела иметь такого сына. Однако не рано ли мне отправляться на добычу? Еще раз собрали консилиум, осмотрели и пощупали мою спину, отметили мощь молодого организма, сумевшего заживить за короткий срок чудовищные ожоги, и вынесли решение: к подводной охоте годен!

Прибежал Ларик с шампанским и коробкой «Ассорти», я отметил про себя, что карманы его брюк угловато оттопырены. Нинон и Машико живописно разместили на подносе бутылку, конфеты, успев оценить их свежесть, подобрали с земли и поставили в вазу розы. Карина, пообещав матери зажмуриться, когда войдет в спальню, понесла дары щедрого завмага в избушку, но оттуда, прикрываясь простынями, выскочили с воплями «Пожар!» испуганные любовники. В самом деле, в воздухе пахло гарью, но никто не обратил на это внимания, так как соседи постоянно что-то жгут или жарят на углях. Только услышав крики, мы заметили дымок, поднимавшийся из-за стены, бросились туда с водой и обнаружили огонь, уже лизавший доски. Это Мишаня, дождавшись, когда из-за туч выглянет солнце, успешно испытал свою новую лупу.

Пока заливали пламя и, отобрав стекло, лупили поджигателя Лискиными прыгалками, вернулся Петр Агеевич с сестрами Бэрри, от них пахло вином и харчо. Оживленные дамы держали в руках по сувениру – бутылки, покрытые еловой корой и украшенные фотографиями легендарного озера. Пробки сосудов напоминали нераскрывшиеся шишки. Дамы были в полном восторге от того, что увидели на экскурсии.

– Невероятная красота! Ах, эти пихты над водой! – закатила глаза Инна.

– Колхидские ели! – поправил Добрюха.

– Какая разница! Сказка! Тысячу метров глубина!

– Сто с небольшим.

– Врут! У нас все от народа скрывают!

Мы напряглись, ожидая, что снабженец заметит новые увечья магнитофона, но он даже не обратил внимания, забрал у Риммы сувенирную посуду и налил себе в стакан чачи. Хлопнув и закусив хлебом, Агеич пожаловался Батурину, что от чрезмерного употребления алкоголя стал мнительным. Теперь, если не сбавить обороты, может развиться мания преследования. Так, сегодня ему весь день казалась, будто какой-то «москвич» упорно ехал за ними до самого озера, да и на обратном пути не отставал.

– Действительно, странно… – кивнул Башашкин, отводя глаза. – Может, ОБХСС?

– Нет, Михалыч, те по-другому работают. Им накладные подавай, бухгалтерию! Зачем за мной-то следить, да еще на отдыхе? Я же не шпион какой-нибудь. Всё! Сегодня еще пью, а завтра ни-ни! – молвил он и снова наполнил стакан. – Какой ты молодец, что завязал!

Откуда-то примчался взволнованный Рекс, подбежал на полусогнутых к хозяевам, разметая хвостом пыль и виновато заглядывая им в глаза, словно пытался понять, знают ли они о случившемся. Ларик потрепал его по холке, и пес, немного успокоившись, лег на свой вытертый коврик под инжиром, образцово вытянув передние лапы. Он был похож на бедового ученика, который сидит за партой, выпрямившись и сложив перед собой руки, чтобы никто не догадался о его проделках, но при этом тревожно поглядывает на дверь класса. Рекс же смотрел на калитку.

– Тут что-то не так… – засомневался Башашкин.

– У каждой собаки своя тайна! – рассудительно заметил Петр Агеевич. – Опять, наверное, подрался.

И тут на дорожке появилась тетя Бела – вся в черном, с похоронным лицом. Она потрясала перед собой тряпичной пестрядью, оказавшейся при близком рассмотрении мертвой курицей со свернутой набок головой и клювом, разинутым в прощальном кудахтанье.

– Вот! Полюбуйтесь, что ваш бандеровец натворил!

Рекс мучительно нахмурился и отвернулся, словно не в силах смотреть на дело лап своих.

– Да что же это за день сегодня такой! Рекс, ты совсем спятил! – ахнула Нинон и потянулась за скалкой. – Я же тебя на живодерню сдам!

Злодей вжал уши, заскулил, но не убежал, готовый к справедливому наказанию. Такое с ним уже случалось – подводил охотничий азарт, но белых кур он никогда не трогал, зато пеструшек, похожих на куропаток, душил, не в силах удержаться, если те вышли за забор, на дорогу или пустырь, однако никогда не притаскивал домой, понимая, чем это грозит.

– Он не виноват, тетя Бела, его же так натаскали, – заступился за пса мой друг.

– Понимаю, Ларик, понимаю. Как шампанские яблочки?

– Спасибо, вкусные.

– Бел, не сердись! – Казачка отложила скалку. – Раньше Сандро, пока не заболел, с ним часто в лес ходил. А теперь… Сама знаешь. Поверишь, иной раз плачет по-своему, по-собачьи, так по охоте скучает! На воробьев стойку делает!

– Верю! А с ней-то что делать будем? – И соседка тряхнула мертвой курицей.

– Бедненькая клуша! – всхлипнула Римма.

– Сколько хотите за покойницу? – спросил снабженец.

– Какая покойница! Теплая еще! Потрогайте!

– Верю. Сколько?

– Десятку!

– Соседка, побойся бога! За неощипанную курицу червонец? Да ей красная цена – трояк!

– Трешка? Нинон, ты в своем уме? Знаешь, какая несушка была! Как пулемет…

– Она у тебя юбилейные рубли несла, что ли? – вступила в торговлю Машико.

– Ладно – пятерка! Уступлю по-соседски. – Бела швырнула пеструю тушку на стол: голова курицы бессильно откинулась, круглый неподвижный глаз удивленно уставился в небо.

Петр Агеевич вынул из «лопатника» и протянул пострадавшей синюю бумажку, такую новенькую, что, казалось, запахло денежной краской. Бела сложила купюру, сунула за пазуху и ушла, на прощание погрозив бедокуру пальцем. Рекс боязливо наблюдал расплату, изнывая от стыда за свой безрассудный проступок.

– Нинон, а сооруди-ка ты нам из нее чахохбили! – попросил Добрюха. – Выйдет?

Когда Машико услышала просьбу, у нее задрожали от обиды губы, она повернулась и решительно ушла на свою территорию. Между хозяйками шла давняя, ревнивая борьба за кулинарное первенство.

– А чего ж не выйти! – улыбнулась казачка, взяла птицу за желтые скрюченные лапы и, проходя мимо Рекса, приветливо шевельнувшего лохматым хвостом, со всего маха огрела его по морде пернатой тушкой, и пес с визгом удрал, перемахнув через изгородь.

– Ну зачем же? – поморщился снабженец.

– Для науки. Макаренко даже детей бил.

…Вечером, после ужина, Ларик вызвал меня за дом, угостил сигаретой, открыв новую пачку «Иверии», и показал припрятанную между чуть обгоревшими досками бутылку портвейна «Колхида». Поняв, откуда все эти богатства, я предостерег:

– Смотри! Додик заметит.

– До ревизии ничего не заметит. А потом ему самому передачи носить будут. Выпьем, когда на дело пойдем! – пообещал он. – Ты с нами?

– С вами, – обреченно кивнул я.

Ночью пошел дождь. Капли щелкали по жестким листьям. В окне вспыхивали молочные зарницы, выхватывая темные силуэты сада, похожие на театр теней, который нам показывали в детском саду. Из избушки доносились голоса Нели и Давида, слов не разобрать, но отчетливо было слышно, как после горячего спора наступала скрипучая тишина, потом долетало нежное воркование…