1. Поцелуй соленых губ

Утром началось Черное море. Издали оно казалось мне то небом, голубеющим между горами, то полем незабудок, то россыпями стекла, сияющего на солнце. Вскоре поезд пошел по самому берегу, и стало видно, как прозрачные волны набегают на крупную мокрую гальку, а потом, отпрянув, обнажают камни, поросшие буро-зелеными гривами.

Тепловоз сбавил скорость, огибая лукоморье: наверное, машинист боялся не вписаться в поворот и соскочить с рельсов. Наше купе как раз в середине состава. Я высунулся наружу, подставив лицо встречным порывам, и увидел весь выгнувшийся дугой зеленый поезд «Москва – Сухуми». В последнем вагоне, даже не плацкартном, а совсем уж общем, ехал, как предупредила проводница Оксана, табор: из окон развевались цветастые тряпки, которые цыгане постирали в туалете и теперь сушили на ветру. Тетя Валя всю дорогу не выпускала из рук свой лаковый ридикюль, с ужасом вспоминая дорожные кражи прошлых лет. Из ее страшных рассказов получалось, что редкий пассажир добирается до места отдыха, сохранив отпускные деньги.

Справа в окне показался переполненный пляж санатория. На темных бетонных волнорезах, редкой гребенкой уходивших в бирюзовую воду, стояли шоколадные люди, они махали нам руками и панамами. На деревянной вышке, вроде стремянки, сидел спасатель в сомбреро и ругал через рупор тех, кто заплыл слишком далеко:

– Вернитесь немедленно за буйки! Повторяю…

Но его никто не слушался. На море люди, даже военные, совершенно забывают о дисциплине. Между неказистыми телами, тесно загорающими на деревянных топчанах и расстеленных полотенцах, почти не было видно серой гальки. Тысячи трудящихся из разных уголков огромного Советского Союза съехались сюда, на юг, и впритык разлеглись вдоль извилистого берега.

А слева мелькнули белые корпуса с дорическими колоннами – их мы проходили в пятом классе. Постройки лепились к зеленым покатым горам. Дверь купе не закрывали даже на ночь для живительного сквозняка, и я мог наблюдать не только летучие пейзажи по обеим сторонам поезда, но и отслеживать тех, кто шастал туда-сюда по шаткому вагонному коридору. Девушка-паж давно что-то не проходила…

– Предлагали же мне путевку от ВЦСПС, – грустно сказала тетя Валя. – На всем готовом!

– Ну и взяла бы! – мечтательно отозвался дядя Юра. – Я бы в военный санаторий махнул…

– Ага, и запил бы!

– Ну, Валюш!

– Иди к черту, Башашкин! Знаю, что говорю!

Страстный футбольный болельщик, он получил прозвище из-за преклонения перед знаменитым центральным защитником ЦСКА Толей Башашкиным, прославившимся своими длинными пасами. Кличка так прилипла, что даже начальник оркестра, где служил барабанщиком дядя Юра, звал его в сердцах не сержантом Батуриным, как положено, а «этим чертовым Башашкиным».

Я снова выглянул в окно. Там тянулся дикий берег с выброшенными штормом корягами и черными пятнами кострищ. Вдоль воды, с опаской поглядывая на грохочущие вагоны, ковыляли бакланы, смахивающие на серых гусей с короткими шеями. Над морем метались жалобные чайки. Вдали, у горизонта, виднелись сиреневые силуэты кораблей, томящихся на рейде. А чистое синее небо перечеркивали две параллельные реактивные полосы, похожие на рубчатые следы шин в снегу. Купе, несмотря на сквозняк, напоминало парилку Доброслободских бань, куда с отцом мы теперь ходим по субботам, так как новый директор Маргаринового завода Зобов запретил мыться в казенном душе тем, кто не в штате предприятия.

– Воды ему, что ли, жалко? – рассердился, узнав, Тимофеич. – У нас вода пока еще бесплатная.

– Не воды. Водой хоть залейся. Яичный порошок стали подворовывать. Завод не проходной двор. Мы на партбюро Зобова поддержали, – строго объяснила Лида.

– А где же теперь народу мыться? Тогда пусть в общежитии душ наладят!

– Мы этот вопрос тоже поставили. Ребром. Изыскивают средства. А пока будете ходить в баню, как все.

– Не все! У некоторых буржуев дома ванны имеются.

– К концу пятилетки отдельных квартир с удобствами станет больше на десять процентов, – со знанием дела сообщила маман.

– А при коммунизме все будем мытыми ходить?

– Это уж обязательно.

– Вот обрадовала, кулема!

Я лежал на верхней полке, подставив лицо теплому встречному ветру, он пах пряными южными ароматами, как булочная-кондитерская – ванилью. Напротив меня храпел под простыней наш попутчик Добрюха, эту смешную фамилию я прочитал на кожаной бирке его багажа. Чемодан, облепленный этикетками, одиноко стоял на тележке, которую носильщик торжественно подвез к вагону за минуту до отхода поезда. Опаздывающий пассажир неспеша шел следом, покачивая великолепным магнитофоном «Сони» размером с коробку из-под зимних ботинок.

– Пол-«москвича»! – присвистнув, оценил Башашкин.

– Петр Агеевич! – представился он, появившись на пороге, и купе наполнилось изысканным коньячным амбре.

В Армавире на платформе, не торгуясь, Добрюха купил трехлитровую банку красного домашнего вина и всю сам выпил, но не из жадности, наоборот, он упорно угощал всех, но дядя Юра отказался наотрез. Пять лет назад Батурин с похмелья потерял сознание в ГУМе, куда пришел за покупками с женой, так долго приценивавшейся к горжеткам, что организм военного музыканта не выдержал. Начальник оркестра, узнав про этот случай, положил Башашкина в госпиталь, где ему вшили «торпеду» с гарантией на три года. Это такое лекарство от алкоголизма, а называется оно так не случайно: если принять даже каплю водки, «торпеда» буквально взрывается внутри, и ты гибнешь, как линкор в морском бою. Тетя Валя после долгих уговоров выпила полстаканчика вина и, когда попутчик вышел в тамбур покурить, тихо сказала: «Брать три рубля за такую “бормотуху” – настоящее свинство». Дядя Юра в ответ вздохнул и плеснул себе минеральной воды «Бжни». К трезвому образу жизни он относился с безысходным оптимизмом.

– Дельфин! – вдруг крикнул кто-то.

– Где? Где? Где же?

Поезд огибал синий залив. В окнах появились любопытные головы, на ветру затрепетали прически: короткие – мужские, и длинные – женские. С кого-то сорвало «наполеонку», сложенную из газеты, и она, расправляясь на лету, взмыла вверх, словно пестрая птица.

– Где, где дельфин? – слева выглянула красивая девушка с модной стрижкой «паж», как у Мирей Матьё. – Где, Михмат, покажи!

– Там! Заенька, не туда смотришь, правее! Вили, проспишь дельфина! Эх, опять на глубину ушел… – показал пальцем вдаль крючконосый пассажир в массивных дымчатых очках, судя по всему, ее отчим.

За этой семьей, ехавшей в соседнем купе, я наблюдал с самого начала и понял из обрывков разговоров, что они тоже сходят в Новом Афоне. Такое совпадение отозвалось туманной мечтательностью в моем измученном сердце: оно сначала было занято Шурой Казаковой, потом Ирмой Комоловой, а в седьмом классе ненадолго приютило Надьку Кандалину. И вот теперь, кажется, в нем намерена поселиться девушка-паж по имени Зоя. Сердце человека, видимо, похоже на эластичную авоську, такие продаются в Сухуми, на базаре. На вид они размером с кошелек, но чем больше кладешь в них продуктов, тем сильнее эти сетки растягиваются.

– Дэсять кило картошки выдержит! – гордо обещал продавец. – Мамой клянусь!

Для убедительности сзади на гвозде в безразмерной сумке висел огромный арбуз, но не полосатый, астраханский, а темно-зеленый и продолговатый, вроде дыни.

Тетя Валя сказала мне по секрету, что такие авоськи в подпольном цеху плетет великий и ужасный Мурман – друг их курортной молодости.

– Вынырнул! Вынырнул! Вон он! – завизжала в окне справа девчушка с льняной косичкой. – Ой, какой большой!

Петр Агеевич оборвал храп, закряхтел, завозился и высунул из-под простыни набрякшее свекольное лицо со страдающими глазами.

– О чем шумим? – спросил попутчик, обдав кислым перегаром.

– Дельфин.

– Я уж подумал – ихтиозавр. Далеко?

– Кабельтовый от берега, – громко и специально для девушки-пажа ответил я.

– Ого! Мальчик начитался Жюля Верна. Ну, и где ваш зверь? – Чтобы выглянуть в окно, он приподнялся на локтях, и с его багровой шеи свесился на витой цепочке большой золотой крест.

– Это рыба, а не зверь! – возмутилась девочка с косичкой.

– Сама ты рыба! – засмеялся Добрюха. – Ага! Ну, привет, афалина! Действительно, крупный экземпляр!

Метрах в ста от берега то появлялась, то исчезала в волнах черная лоснящаяся спина с высоким изогнутым плавником. Казалось, в море ныряет глянцевый рояль с поднятой крышкой…

Дельфин, словно почувствовав внимание целого поезда, на этот раз почти выпрыгнул из воды, и стала видна его хитрая поросячья мордочка.

– Артист! – похвалил крючконосый Михмат. – Ты видишь, Заенька?

(Если бы предки звали меня на людях «Юранька», я бы ушел из дому!)

– Вижу, – сдержанно ответила девушка-паж.

– Помнишь, в цирке?

– Помню, – еще холоднее отозвалась она, ей, видимо, тоже не нравились слюнявые прозвища.

– Какой огромный! – воскликнула пигалица с косичкой.

– Да, мяса много, – поморщился Петр Агеевич. – Но оно невкусное, рыбой отдает.

– Откуда вы знаете? – вскинулась Зоя.

– В войну с голодухи ели, – тяжко вздохнул наш попутчик и взялся за сердце.

– Вы что?! Нельзя есть дельфинов! – чуть не заплакала «косичка».

– Почему же?

– Потому что они умные!

– Умных-то и съедают в первую очередь! – тонко усмехнулся Михмат.

Но тут поезд канул в тесный, сырой и гулкий тоннель, а когда через минуту снова выскочил на солнце, дельфина не было, он остался за мысом, похожим на огромного зеленого ежа, лакающего из моря соленую воду. Людям стало неинтересно, и постепенно окна опустели.

Добрюха снова тяжело вздохнул, отыскал в наволочке толстый бумажник, кряхтя, спустился вниз, влез голыми ступнями в сандалеты. На нем была голубая майка с надписью «Спартак» и красные треники с белыми лампасами.

– Ресторан направо или налево? – морщась, спросил он. – Опять забыл.

– Направо, через три вагона.

– Да, верно. Я такой забывчивый стал. Сегодня суббота?

– Сегодня понедельник, – улыбнулся Башашкин, поняв тонкий намек на Аркадия Райкина, и добавил: – Четвертое августа.

– Как летит время! Третий вагон направо, говорите? Дойду. Я же советский человек! Может, примкнете, Юрий Михайлович?

– Нет, спасибо! – самоотверженно ответил Батурин.

– Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет. Вернусь, в кинга сыграем, как вчера!

– Обязательно! – недоверчиво кивнула тетя Валя.

– Сколько нам еще ехать?

– Куча времени! – посмотрев на циферблат, сообщил дядя Юра. – Решили, где сойдете?

– Не знаю. Где понравится… Комнаты везде сдают.

– Выходите в Новом Афоне – не ошибетесь! – посоветовала тетя Валя.

– Хорошая мысль! Славный городок, намоленный. – Он пощупал крест на груди. – Освежусь – и будем решать. За «Сонькой» присмотрите! – Добрюха кивнул на магнитофон, мерцавший в нише над дверью.

Когда Петр Агеевич, въехав плечом в косяк, покинул купе, Батурина быстро накрыла маленький вагонный столик. Доставая из корзины еду, она причитала:

– Как это можно ехать на юг, не зная куда!

– А мы с тобой в молодости как ездили?

– Тоже верно… Но он-то солидный мужчина!

– Может, ему так нравится? Новые места. Приключения.

– Знаем мы эти приключения! Оберут как липку. Крест у него золотой, тяжеленький. За такой головы можно лишиться.

В душном купе запахло вареной курицей, колбасой, помидорами, укропом и малосольными огурцами, купленными на Тихорецкой. Я высунулся из окна по плечи. Вид моря, смыкающегося на горизонте с небом, жалобы мечущихся чаек, горький дым от «титана», затопленного проводницей, и мысль о том, что в соседнем купе едет девушка-паж, которая тоже выходит в Новом Афоне, – все это смешалось в какое-то щемящее чувство ожидания. Чего? Не знаю.

– Юраша, иди кушать! – громко позвала тетя Валя.

– Сейчас, – буркнул я, надеясь, что красивая попутчица через стенку не слышала этого дурацкого – «Юраша».

Я медлил на своей верхней полке, надеясь, что лоснящаяся спина с большим плавником снова вынырнет из волн, и тогда я крикну: «Дельфин!» Пассажиры метнутся к окнам. Зоя тоже выглянет. Я равнодушно покажу пальцем на диковину и, пожав плечами (мол, что за волнения из-за таких пустяков?), спущусь вниз, чтобы поесть. Но минута промедления обошлась мне дорого: кто-то с криком «Берегись!» выплеснул наружу опивки из стакана, и мокрые чаинки залепили мое лицо. Кое-как протерев глаза, я слез с полки и, сшибая углы шатающегося вагона, побрел в туалет – умываться. Тетя Валя, увидев мою физиономию, только охнула, а дядя Юра пошутил, что в жизни лучше не высовываться.

– О це жах! – крякнула могучая проводница Оксана, вжимаясь в стену и поднимая над головой, как фонари, подстаканники с желтым чаем. – Ну шо за люди? Талдычишь: ничего в окна не бросать. Без толку!

Едва разминувшись в узком проходе с ее обильной грудью, распиравшей серую форменную рубаху, я оказался перед запертой дверью туалета, оттуда сквозь стук колес слышался плеск воды и напев:

Наконец из санузла вышла умытая, пахнущая цветочным мылом Зоя с проштампованным вафельным полотенцем на голых плечах. Я заметил, что глаза у нее синие, а губы необычные, с маленькими ямочками по краям рта, отчего кажется, будто она усмехается. От этой улыбки по всему моему телу пробежал теплый озноб. Рядом с ровесницами я испытываю странную, щекочущую неловкость или бесцельное томление, переходящее в дружеское влечение. Так было с Ирмой и Шурой. Но девушка-паж старше меня, судя по всему, на целых три года! Я для нее пацан. Из коридорного разговора Михмата с Добрюхой стало понятно, что она закончила десятый класс и поступила в МГУ. «Запасть» на нее – то же самое, как влюбиться в «Девочку с персиками». Глупо, тупо и нелепо…

Увидев меня, Зоя испуганно вздернула тонкие брови и округлила синие глаза, даже слегка отшатнулась, но потом, сообразив-таки, что случилось, обидно засмеялась и убежала в свое купе. Я зашел в туалет, глянул на себя в зеркало и ужаснулся: казалось, на меня сел рой маленьких черных мух. Чаинки прилипли и смывались с трудом, а выполаскивать их из бровей – просто гиблое дело: вагон сильно шатало, и воду в пригоршнях донести до лица, не расплескав, удавалось через раз. И вдруг поезд остановился. Что за станция такая – через матовое стекло не видно. Без помех умывшись, я посмотрелся в зеркало и ногтями отслоил от кожи несколько прочно приставших чаинок, их можно было принять за родинки. На случай, если в коридоре кто-то дожидается своей очереди, я принял выражение независимой иронии и вышел.

Но вагон как вымер. Только Оксана в своем закутке считала мелочь.

– Это какая станция? – спросил я.

– Та никакая. Спецсоставы пропускаем.

– А долго будем стоять?

– Бригадир сказал, минут сорок. Все купаться поскакали.

В купе меня ждал дядя Юра, он с нетерпением крутил на пальце мои плавки, которые благодаря завязкам на боку можно надевать, не снимая трусов. Очень удобно особенно, если вокруг полно женщин и девочек.

– Быстрей, племяш, коммунизм проспишь!

– Далеко не заплывайте! – строго предупредила тетя Валя, отгоняя скрученной газетой мух, норовивших сесть на разложенную снедь. – Может, сначала все-таки поедите, а?

– Тогда точно не успеем окунуться. Тупася, за мной!

В первый раз Батурины взяли меня к морю, когда я только собирался идти в школу, но читать уже немного умел. Чтобы я тренировался в буквосложении, дядя Юра, тогда еще сильно зашибавший, отправлял меня перед каждой остановкой к расписанию. Напечатанное через копирку на листке, оно висело в коридоре, между окнами. Встав на приступочку, я разбирал по слогам трудные названия, а потом мчался в купе со счастливым криком:

– Следующая станция – Курск!

– Молодец! – хвалил Башашкин и лихо выпивал с попутчиками за талантливого племянника.

Но когда я радостно сообщил, что следующая станция – «Тупасе» (вместо – «Туапсе»), все в купе просто легли от хохота, – и я получил обидное прозвище Тупася. Однако главная беда ждала меня впереди: перед Новым Афоном поезд проезжает платформу «Пцырсха». Я, вернувшись, громко доложил: «Следующая станция “Пцы-ро-ха”». Тут уже хохотал весь вагон во главе с усатым проводником – и я стал еще вдобавок «Пцырохой». Правда, в Москве Батурины меня так почти не называли, но едва мы садились в поезд, чтобы ехать в Новый Афон, я сразу становился Тупасей или Пцырохой в зависимости от ситуации.

Легко спрыгнув на промасленную щебенку, я дождался, пока дядя Юра, изнемогая от тяжести живота, который он называл большим полковым барабаном, сползет по ступенькам на землю. Насыпь от берега отделялась канавой и ежевичными зарослями. Дорожка, вытоптанная до каменного блеска, вела к просвету в колючих дебрях. Я на ходу, не подумав, сорвал и съел сладкие, черные ягоды. На зубах заскрипела придорожная пыль, отдающая копотью. Отплевываясь, я осторожно скользнул в проход и все-таки слегка задел плечом шипастую ветку.

За зеленой стеной открывалось бескрайнее бирюзовое море. Там плавали, ныряли, плескались или просто мочили ноги пассажиры нашего поезда. Повсюду была разбросана наскоро снятая отпускная одежда. Белые войлочные шляпы с бахромой валялись на гальке, точно выброшенные волной медузы. Бледно-синие тела купающихся напоминали вареную курицу, что ждала нас на столике в купе. Чуть в стороне несколько цыганят, кудрявых и черных, как негритенок из фильма «Цирк», кувыркались в воде под надзором носатого дядьки с золотой серьгой в ухе.

Вдруг я увидел, как на сушу выходит девушка-паж! Белый купальник облепил ее почти взрослую грудь, более того – сквозь мокрую материю брезжил темный загадочный мысок. Я отвернулся, чтобы не встретиться с попутчицей взглядом, быстро продел плавки под штанину, завязал тесемки, легким движением скинул на гальку майку и шорты, разбежался, подняв руки над головой, резко оттолкнулся ногами от берега, изогнулся в полете и позорно плюхнулся брюхом на жесткую воду, обдав брызгами всех, включая Зою…

– Ну ты и комод, Тупася! – крикнул Башашкин мне вдогонку.

2. Имеющий глаза и уши

Не успел я проплыть и десяти метров, демонстрируя сомнительный баттерфляй, как поезд издал хриплые тревожные гудки, все засуетились и метнулись к насыпи, кто-то второпях искал одежду, брошенную на берегу, кто-то – сумки, кто-то – детей. Но многие выбежали окунуться в плавках и купальниках, даже полотенца не взяли: солнце-то в зените, и соленая влага высыхает мгновенно, приятно стягивая кожу. Возле узкого прохода в колючих кустах образовалась куча-мала. Галантный Башашкин долго пропускал вперед женщин с детьми, потом, наконец, пихнул в просвет меня и проломился следом. Проводники стояли у подножек, махали нам руками и ругались:

– Быстрей! Быстрей! Отстанете! Весь отпуск впереди, еще до одури накупаетесь!

Состав тем временем дернулся, заскрежетав. Люди, паникуя, хватались за поручни, подсаживали и подталкивали друг друга. Я оказался позади Зои и видел, как Михмат помог падчерице вскарабкаться по крутым железным ступеням, вдавил пятерню в ее круглую попку, обтянутую мокрым купальником. Она оглянулась на него со строгим недоумением. Он виновато пожал плечами. А поезд лязгнул буферами, тронулся и пополз, разгоняясь.

– Никого не забыли? – спросила Оксана, с грохотом опуская стальную секцию перед вагонной дверью.

– Вроде бы нет…

– Один мужик далеко заплыл. Не знаю, из какого вагона, – отдуваясь, сообщил Башашкин.

– Известно, – вмешался очкарик. – Наш сосед – Павел.

– Тю-ю… – всплеснула руками проводница. – Вот дуролом! Вещей-то у него много?

– Порядочно.

– Опять опись делать.

– Может, еще нагонит! – успокоил дядя Юра. – Бывает. Йод есть?

– Зеленка. В аптечке, – кивнула она. – А что такое?

– Чертовы колючки! – Через большой волосатый живот Батурина тянулась алая сочащаяся царапина.

– Ну пойдем, раненый, пойдем! – проводница поманила его за собой. – Помажу!

Я завернул в туалет, снял влажные плавки, выжал и с помощью пятерни причесался перед зеркалом: от морской воды волосы становятся жесткими и держат форму, а мне очень хотелось на прощание предстать перед синим взором Зои в достойном виде. Зачем? Не знаю. Когда я вышел из санузла, Башашкин как раз вывалился от проводницы, его живот пересекала изумрудная полоса, а лицо светилось взрослым озорством. Тетя Валя, отругав мужа за царапину, а меня за долгое отсутствие и влажные шорты, заставила нас съесть все, что было на столике.

– А то испортится! Здесь юг! – понукала она.

– Петр Агеевич не возвращался? – спросил я.

– Как провалился! Из купе боялась выйти из-за его магнитофона!

Потом, забравшись на верхнюю полку, я снова смотрел в окно. То удаляясь от моря, то приближаясь, мы ехали вдоль берега, тесно застроенного домиками из плоских камней, серых блоков или каких-то строительных отходов. Над зеленью садов поднимались шиферные и железные крыши, а вот дранкой, как у нас в Селищах, здесь жилье не покрывают. К небу тянулись огромные эвкалипты с голыми, словно костяными, стволами и узкими листьями, растущими пучками. Кое-где к пляжам спускались неказистые, наклоненные в одну сторону сосны с длинными, как у дикобразов, иглами. Все чаще попадались на глаза войлочные стволы пальм с кронами, похожими на огромные петушиные хвосты. Проплыла мимо белая колоннада.

– Гагра! – мечтательно вздохнула тетя Валя, глядя в окно.

– «О море в Гаграх, о пальмы в Гаграх! – пропел Башашкин. – Кто побывал, то не забудет никогда!..» Да здравствует отдых и вечная музыка!

Впереди нас ждало ласковое море, три с половиной недели южного счастья, не считая день приезда и день отъезда. У дяди Юры как военнослужащего отпуск тридцать суток и билеты бесплатные. А тете Вале в Главторфе за сверхурочную работу в выходные дни дали отгулы. Мы возвратимся в Москву только 31 августа, в воскресенье, а 1 сентября мне уже в школу. Надо загореть так, чтобы выглядеть самым черным в классе. Это вопрос принципа!

Батурины начали суетливо собираться, заранее готовя вещи на вынос. Страх забыть что-нибудь в купе присущ всем пассажирам, но у тети Вали он превратился в манию. Однажды, когда Башашкин еще сильно выпивал и в Новом Афоне его иногда вытаскивали из поезда вместе с багажом, мы забыли под сиденьем рюкзак со старой, прошлогодней, картошкой. Она вернулась в Москву, полежала там в камере забытых вещей, а потом с помощью жены Ашота Эммы, служившей проводницей, была все-таки доставлена назад в Новый Афон. Клубни проросли и напоминали оленьи головы с белыми рогами, я играл ветвистыми корнеплодами в «Бэмби». Эту книжку Лида читала мне четыре раза, мы вместе плакали над бедами осиротевшего олененка, а Тимофеич злился, считая, что она растит из меня «неженку» и «рыдальца».

– Юраша, переоденься и приготовь свои пожитки! – приказала тетя Валя.

Я подчинился, спрыгнул вниз и нагнулся: в нише под нижней полкой лежал мой фибровый чемоданчик, а в глубине, у самой стены, ждали своего часа завернутые в несколько газетных слоев две пики для подводной охоты, одна моя, вторая – подарок Ларику. Я выдвинул чемодан, откинул крышку и, поколебавшись, достал абстрактную рубашку, которую маман мне купила еще в прошлом году в «Детском мире». Сначала обновка казалась нелепой, я даже не взял ее тогда с собой на юг, а теперь она стала мне нравиться: веселенькая, как говорит бабушка Аня. Но я из нее почти вырос – еле в штаны заправляется. Стараясь не помять волосы, я надел через голову ковбойку, а потом влез в зеленые техасы, они тоже за год стали мне коротковаты.

– Ты чего так вырядился? – удивился Башашкин.

– Чтобы не мялись, – объяснил я и спохватился: на торце чемодана все еще белела бумажка с надписью:

ЮРА ПОЛУЯКОВ – 2 ОТРЯД

Не хватает еще, чтобы Зоя это увидела и снова снисходительно улыбнулась своими ямочками. Нет ничего обиднее девчачьих насмешек. Они, наверное, специально перед зеркалом тренируются, чтобы добиться максимальной концентрации ехидства. Ты и без того сам себе не нравишься, а тут еще разные ухмылочки вслед. В последнее время, кстати, мне опостылела моя фамилия, нелепая какая-то, недоделанная: Полу-я-ков. В детстве, когда я капризничал, соглашаясь съесть только полтарелки супа, Тимофеич хмуро спрашивал:

– В чем дело? Ты половинкин сын, что ли?

Наверное, при получении паспорта, в будущем году, я возьму фамилию Лиды, а вместо Юры (их вокруг как собак нерезаных!) можно стать Георгием: мне объяснили, что это одно и то же. Георгий Михайлович Барминов. Каково? Звучит! Допустим, служа в армии, я совершу подвиг, а потом, после госпиталя, с рукой на перевязи заеду в нашу 348-ю школу. Директору, запыхавшись, доложат:

– Анна Марковна, к вам Герой Советского Союза Барминов! Наш ученик.

– Какой еще такой Барминов?

– Георгий Михайлович.

– Не знаю такого…

И тут войду я с новенькой звездой на груди. О!

Чтобы не позориться перед Зоей, пришлось взять со столика нож и соскоблить наклейку с чемодана. Странно: я понимаю, что, сойдя с поезда, расстанусь с попутчицей навсегда. Почему же мне так хочется выглядеть в ее глазах получше? Никто этого не знает, даже Захар Загадкин из радиопередачи для старшеклассников «Ровесники».

– Ты чего там возишься? – раздраженно спросила тетя Валя. – Дай сюда нож! Порежешься! Один уже в зеленке. Вот, отнеси проводнице за чай! – Она ссыпала мне в горсть мелочь, теплую, даже влажную от многократного пересчета.

Прежде чем выйти, я еще раз посмотрел на себя в зеркало и с досадой обнаружил на щеке красный желвачок. Ну вот, опять! В космос летаем, а таких таблеток придумать не можем, чтобы половое созревание не выпирало на лице несчастного подростка вулканическими прыщами! У меня-то еще пустяки, вот у моего одноклассника Сереги Воропаева вся рожа в лиловых волдырях, а ему хоть бы хны: с лица воды не пить.

Я шагнул в шатающийся коридор вагона и сразу увидел у открытого окна Зою, она разговаривала с Михматом и Петром Агеевичем, явно повеселевшим после ресторана. На меня попутчица глянула вскользь, словно не заметив перемен ни в одежде, ни в прическе. Стесняясь к ним подойти, я встал поодаль, у титана, мне до сих пор было неловко за позорное ныряние, ведь она наверняка слышала, как Башашкин обозвал меня комодом. Встречный ветер трепал ее короткую прическу «паж» и уносил слова, но кое-что было слышно.

– …обезьяний питомник… обязательно… хочу, – сказала Зоя.

– Братья меньшие – это, конечно, хорошо, но и в Симоновой келье побывать надо! – посоветовал Добрюха.

– А где это? – заинтересовалась она.

– В Новом Афоне. За водопадом. Любопытные места.

– Бывали?

– Проездом в Сухуми.

– А мы как раз в Афон направляемся, в пансионат «Апсны», – гордо сообщил очкарик. – Слыхали?

– А-а, помню-помню, это где Чехов ночевал. Слева парк отличный. И ресторан «Поплавок», прямо на середине озера. Сиживал там.

– А вы куда, если не секрет? – спросил Михмат, задетый бывалостью попутчика.

– Пока еще не знаю…

– Интересно живете! Как «Летучий голландец»?

– Без руля и без ветрил. Планового хозяйства мне на службе хватает. Говорят, ваш сосед от поезда отстал?

– Да, заплыл далеко! Он смешной, этот Павел. Замуж меня позвал, – улыбнулась девушка-паж. – Я ответила: мне восемнадцати еще нет. А он: подожду…

– Наглец! – фыркнул отчим. – А вы, Зоя Борисовна, прямо-таки загордились!

– А кто такой Симон? – уточнила она и отпрянула от ревущего мрака внезапного тоннеля.

В коридоре стало темно, но тут же включили колеблющийся желтый свет.

– Святой, наверное, – предположил Михмат и ласково пригладил Зоины волосы, взметенные порывом, на что она сердито тряхнула головой.

– Михаил Матвеевич, Симон был апостолом, – поправил Добрюха.

– А какая разница? – удивилась девушка-паж.

– Примерно как между инженером и главным инженером, – улыбнулся вольный курортник. – Завидуя я вам, мадемуазель, будете в университете французский изучать! Лямур-тужур… Нас только немецкому учили: хенде хох!

– Петр Агеевич, я читал про Новый Афон в энциклопедии, – ревниво заметил Михмат, – там ничего нет про келью апостола.

– В какой энциклопедии?

– В Большой советской.

– То-то и оно! – грустно улыбнулся Добрюха. – У Брокгауза есть.

– Ребенку всю эту религиозную белиберду знать не обязательно! – строго возразил отчим и обнял Зою, словно защищая. – Вы-то, вижу, верующий! – Он кивнул на золотой крест.

– Скорее уж, оглашенный.

– Оно и заметно. Где служите, если не секрет? У нас в НИИ электроники за ношение предметов культа по головке не погладят. Следят за атеистическим воспитанием кадров.

– Ну, во-первых, я на отдыхе. Во-вторых, я служу в организации, которая, как и церковь, отделена от государства…

– Ого, это где же?

– В Центросоюзе. По снабжению.

– Грибы-ягоды собираете?

– Не только. Мелкие городские услуги. Обувь у ассирийцев чистили? Наши люди. А в-третьих, ваша падчерица давно уже не ребенок, – усмехнулся снабженец, – и знает гораздо больше, чем вы думаете.

– С чего вы взяли, что Зоя – моя падчерица? – обиделся крючконосый, нервно поправляя дымчатые очки.

– Имеющий глаза да увидит, имеющий уши да услышит, – ухмыльнулся Добрюха.

Поезд вырвался на свет и снова помчался вдоль синего моря.

– О! Подъезжаем! Надо поторопить Вилли! – Михмат быстро открыл купе и подтолкнул туда Зою, но я успел ухватить взглядом складчатое женское тело, выпирающее из розовой комбинации.

– Да уж, мамаша у них в теле!

– Аникин, одурел! – сердито крикнула она и с силой задвинула дверь.

– Я слышал, в кооперации очень хорошо зарабатывают? – после неловкого молчания спросил электронщик.

– Бывает. Ферапонт Головатый в свое время самолет для фронта купил. Упаковал сто тысяч и Сталину отправил.

– И никто не спросил, откуда столько деньжищ?

– Спросили. Пасечник он был, а мед всегда в цене.

– Кучеряво живете! – буркнул Михмат.

Поезд шел все медленнее, за окном толпились покатые зеленые горы с провалами ущелий и подпалинами камнепадов, под колесами громыхали ажурные железные мосты, переброшенные через сухие разветвленные русла, сохранившие посередке еле заметные ручейки. Иногда вровень с окном парила чайка, она летела некоторое время рядом, косясь на меня круглым глазом, а потом перед очередным тоннелем взмывала вверх.

– О, этот юг, о, эта Ницца! – Петр Агеевич облизнул сухие губы. – Увидеть и опохмелиться!

– В Новом Афоне стоим десять минут, – предупредила, появившись, Оксана. – Кто за чай не расплатился?

Снабженец поманил проводницу и дал ей целый рубль, отвергнув сдачу:

– Детишкам на молочишко.

– Ой, спасибочки!

– У тебя пивка случайно нет?

– Да вы шо! Откуда?

Я стыдливо впихнул ей в руку потную мелочь. Мы медленно ехали мимо той самой Пцырсхи, из-за которой я стал на всю жизнь Пцырохой. Станция уместилась на берегу бирюзового озера в зеленом ущелье, в промежутке между тоннелями. Чуть ниже, с плотины падал широкий пенистый поток, и там, как всегда, толпились отдыхающие, подставив лица прохладной водяной пыли, переливающейся всеми цветами радуги. Каждый год я старался не пропустить этот белый, резной павильон. Машинист, верно, знал, как нравятся здешние красоты пассажирам, и всегда замедлял ход: любуйтесь на здоровье!

Вообще, на Кавказе все выглядит роскошно, каждая станция и санаторий вроде дворца, наверное, наше государство нарочно делает так, чтобы любой труженик раз в год, приехав сюда, мог почувствовать себя настоящим вельможей. У нас же в Подмосковье все по-другому. Например, платформа Востряково, где находится наш лагерь «Дружба», – это просто бетонные плиты, не очень-то ровно уложенные, затем укатанные сверху асфальтом и огражденные водопроводными трубами, сваренными в три прожилины. Касса там размером с дачный нужник. А здесь что ни станция – узорчатое белоснежное чудо!

Тем временем дядя Юра, пыхтя, вытаскивал из купе в тамбур наш «сундук» с железными наугольниками: крупа и консервы весят немало. Помогая ему, я подумал, почему еще никто не догадался приделать к чемоданам колесики на подшипниках, как у кустарных самокатов? Везти багаж гораздо удобнее, чем тащить. Остальная поклажа была полегче, если не считать рюкзака с картошкой, купленной на остановке в Мичуринске. Здесь, на юге, картофель, по словам тети Вали, дороже апельсинов, а на вкус чистое мыло. Пока мы с Башашкиным волокли «сундук» к выходу, Батурина считала багажные места: раз, два, три, четыре…

– Ну, что решили? – спросила она Петра Агеевича, снова затосковавшего.

– Ладно, уговорили! Афон так Афон! К Симону снова схожу. А еще там какую-то пещеру открыли – огромную. Надоест – перееду в Гагры.

– Да вы что! Там все гораздо дороже.

– Не в деньгах счастье! – Он хлопнул по боковому карману, проверяя сохранность пухлого бумажника, потом, встав на цыпочки, достал из глубокой ниши над дверью магнитофон и чемоданчик, весь в молниях и зарубежных наклейках.

– Вы, наверное, посол? – спросила тетя Валя.

– Посол пьет рассол. Нет, Валентина Ильинична, я по снабжению. А этикетки друзья из-за бугра привозят. Вот и «соньку» на сорок лет подарили, чтобы холостую жизнь скрасить…

Поезд уже замедлял ход. Тетя Валя цепким взглядом обшарила пустое купе и на всякий случай заглянула, проверяя сохранность денег, в ридикюль, хотя не расставалась с ним ни на минуту.

– Ты ничего не забыл? – Она пытливо взглянула на меня.

– Нет, все нормально, – солидно успокоил я.

– А это что?

– Точно!

Мои плавки были разложены для просушки на откидывающейся сетчатой полке под самым потолком купе.

– Эх ты, Тупася!

3. Приехали!

Состав миновал очередной тоннель и полз над городом. В коридоре столпились пассажиры.

– Ой, мороженое продают! – крикнула пигалица с косичкой, увидев ларек на набережной.

В окне показался купол вокзала, проплыли белые колонны, просияла на фронтоне золотая надпись «Новый Афон». На веранде в станционном ресторане за столиками густо сидели посетители, официантка с белой наколкой в волосах тащила, накренившись, поднос с бутылками.

– И всюду жизнь! – посвежел взором Добрюха. – Какой местный напиток порекомендуете?

– «Имерули», – с мемуарной печалью ответил Башашкин.

Сквозь бетонную балюстраду внизу виднелось Сухумское шоссе, а за ним неряшливый песчаный пустырь с покойной пальмой посредине. Раньше там впадала в море мусорная речка, но два года назад ее убрали в трубу, чтобы не огорчать отдыхающих. За пустырем начинался пляж, где сплоченно загорали бесчисленные курортники. Меня всегда удивляло, что какая-нибудь важная дама, например инспектор РОНО, которая в Москве ходит в длинной юбке и строгой блузке, застегнутой по самое горло, здесь, на юге, может раздеться и раскинуться у воды, как одалиска с картины Энгра. Альбом этого художника приносил в школу Андрюха Калгашников и показывал нам втихаря, чтобы не заметили учителя, так как там сплошь голые женщины. Но математик Ананий Моисеевич все-таки нас застукал, отобрал, не отдавал три дня, но потом вернул со словами: «М-да, мастер!»

На низкой платформе толпились встречающие, в основном – пожилые местные тетки в черных глухих платьях и темных платках, повязанных иначе, чем у наших русских старушек. Владелицы свободных коек, они шли за тормозящим составом и наперебой сулили пассажирам, высунувшимся в окна, замечательное жилье. Среди хозяек частного сектора попадались и блондинки в пестрых открытых сарафанах, но они держались потише – здесь тебе не Россия. Отдельно, подняв над собой табличку «Пансионат “Апсны”», застыл, как памятник, тучный грузин. На его голове, несмотря на жару, красовалась кепка-аэродром, такие тут шьют по мерке. В Сухуми возле рынка есть специальное ателье с вечным объявлением «Заказы временно не принимаются». Рядом с толстяком стояли два парня. Первый, помоложе, Степка Фетюк, одноклассник Ларика, входил в нашу кодлу ныряльщиков. Второго, постарше, я тоже немного знал, это – Георгий, по прозвищу Немец, бедовый племянник Мурмана. В отличие от Степы, одетого в трудовые обноски, на Гоге была фуражка-капитанка с крабом на тулье, белые простроченные брюки в обтяжку и черная майка с трафаретным изображением четырех поющих битлов. Ничего подобного даже в Москве, возле «Метрополя», где крутятся модно прикинутые фарцовщики, я еще не видел. Как пить дать последний визг моды! А теперь скажите, какими глазами после этого должна смотреть Зоя на мои зеленые техасы и абстрактную ковбойку? Сами Аникины к выходу переоделись, вышли из купе все как один в новехонькой джинсе цвета свежей синьки. Бабушка Аня про людей, которые заявляются в общественное место, надев одинаковые шмотки, говорит: «Как приютские…»

И тут я увидел среди встречающих нашу хозяйку – тетю Нину, дядя Юра зовет ее на французский лад «Нинон». Она хмурилась, вертела головой, ища в окнах знакомые лица, нервно заправляла под белую косынку светлые пряди. Рядом озирался юный нацмен с пробившимися усами и темной шевелюрой, отливающей рыжиной, как засохшие чернила. Ни фига себе! Да это же мой друг Ларик! Как же он изменился за год! Наконец они нас заметили, встрепенулись, заулыбались и замахали руками, спеша за составом.

Поезд остановился. Оксана с грохотом откинула железный порог и выглянула наружу, словно убеждаясь, что это именно Новый Афон, а не какой-нибудь другой курортный городок.

– Прибыли! Выходим! Не суетимся! Никто не останется.

С помощью подбежавшего Ларика мы по возможности быстро, чтобы не создавать затор, перетащили вещи из тамбура на платформу. Тетя Валя, раза три пересчитав «места», бросилась целоваться с Нинон, не выпуская при этом из вида наш багаж, так как из последнего вагона выпрыгнули и рассыпались по перрону шустрые цыганята. В сутолоке встреч и проводов человека легче всего обокрасть. С напряженной вежливостью дождавшись, пока мы сгрузимся, сошли на перрон и расфуфыренные Аникины с чемоданами, одинаковыми по фасону, но разными по размеру, точно накомодные слоники.

– Илларион, ититская сила, ты теперь чистый абрек! – Дядя Юра хлопнул моего друга по плечу и потрепал по волосам. – Девок еще не крадешь?

– Бывает! – поиграл бровями Ларик.

– Тех, что плохо лежат, не бери! Понял? – посоветовал Башашкин.

– Что? А-а-а… Ну ты… ты… комик жизни! – не сразу понял каламбур начинающий абрек.

А Батурин уже повернулся к Нинон и широко раскинул объятия, отчего рубашка разошлась, обнажив зеленую царапину на обширном животе.

– Ну, здорово, казачка! Почеломкаемся?

Пока они обнимались и целовались, тетя Валя шуганула вороватого цыганенка, слишком близко подошедшего к нашим сумкам.

– А это еще что такое? – удивилась Нинон, отстраняясь и поправляя вафельное полотенце, сложенное и засунутое в лифчик под правую грудь. – Где ободрался?

– Рана любви! Валька к проводнице приревновала! – засмеялся Башашкин и кивнул на Оксану, которая в этот момент взбиралась по крутым ступенькам вагона, демонстрируя увесистый тыл.

– Смотри – не балуй! – засмеялась хозяйка, оценив юмор.

– Куда уж нам… Как Сандро?

– Сам увидишь. – вздохнула она.

Ларик тем временем критически осмотрел меня с ног до головы, подошел вплотную, с огорчением убедился, что на полголовы ниже, и произнес непривычным баском:

– Ну ты, Юрастый, и вымахал! – Вместо рукопожатия он звонко шлепнул по моей протянутой ладони, как в фильме «Кавказская пленница». – Чистый бамбук!

– Ты тоже… подрос…

– Да, я теперь не тот, не тот! – загадочно произнес мой приятель, шевеля пятерней в кармане затрепанных шортов. – Ты чего так вырядился?

– Чтобы не мялось, – повторил я удобный ответ.

– А-а-а… Ты уже харился?

– Н-нет, – промычал я, краснея от неприличного слова.

– Зря! Туда, сюда, обратно, тебе и мне приятно.

– Качели! – Эту пионерскую загадку я в прошлом году привез сюда из лагеря «Дружба». – Смотри-ка, не забыл!

– А где же пики? – нахмурился Ларик.

– Пики? Пики! Забыл! – воскликнул я. – В купе остались.

– Эх ты, Тупася! – укоризненно покачала головой тетя Валя. – Я же тебя спрашивала! Беги, а то в Сухум уедут.

Вспотев от ужаса, я метнулся в вагон, чуть не сбив с ног проводницу, собиравшую грязное постельное белье, влетел в наше опустевшее, сразу ставшее незнакомым купе, пал на колени, нашарив в нише у стены два гарпуна, обернутые в несколько газет и перетянутые шпагатом. Пики еще весной из сверхпрочной стальной проволоки смастерил на заводе для меня Тимофеич, специально заточив и зазубрив их на станке. Но это только полдела, самое трудное – вынести что-то с оборонного предприятия, однако спирт, сэкономленный от протирки контактов, творит чудеса.

Батурины не раз списывались с тетей Ниной, уточняя время нашего приезда – из-за «плавающего» отпуска дяди Юры: в тот год в Москву повадились разные главы дружественных держав, и Образцовый оркестр Московского военного округа, где служил Башашкин, буквально дневал и ночевал в аэропорту Шереметьево. Тетка по моей просьбе передавала Ларику приветы, подтверждая, что я везу ему в подарок настоящую, заводскую пику для подводной охоты, ведь в конце декабря он прислал мне обещанную посылку. Тимофеич, поддев стамеской, снял с фанерного ящичка крышку, на которой химическим карандашом был выведен наш адрес. И хотя вместо «Балакиревского переулка» там значился какой-то «Балакаревский», ценный груз все равно дошел до нашего почтового отделения. Внутри оказались переложенные ветками лаврушки желтые, как цыплята, мандарины. Комната сразу же наполнилась пронзительным южным ароматом, и он, смешавшись с хвойным запахом наряженной елки, согрел сердце щемящей радостью Нового года.

Поезд содрогнулся и тронулся, белые колонны вокзала медленно двинулись назад. Оксана, ругаясь, не опускала железный порог, ждала, пока я торопливо спрыгну с подножки на уплывающую платформу. Она обозвала меня вдогонку Машей-растеряшей и хотела уже опустить металлическую секцию, прикрывавшую ступени, чтобы захлопнуть дверь, как вдруг на перроне показался здоровенный мужик в плавках. Он бежал, размахивая руками, и кричал:

– Стойте! Я успел! Стойте! Я успел! Не закрывай!

Это был Паша из Зоиного купе, отставший во время купания. Догонять поезд ему пришлось, видимо, на попутке, пузатый водитель – тоже в кепке-аэродроме – трусил следом, чтобы получить причитающуюся плату, ведь денег с собой у ротозея-курортника, конечно же, не было. Я подумал, неплохо бы делать в плавках специальный непромокаемый кармашек на молнии для таких вот внезапных случаев. Наверняка нечто подобное давно изобрели, чтобы, например, засылая под водой к врагам разведчиков, не подмочить поддельные документы. Но Башашкин говорит, что с товарами для населения у нас беда, и если бы космические корабли строили так же, как шьют костюмы на Можайской фабрике, то Гагарин никогда бы не полетел в космос.

Голый Паша на ходу вскочил в тамбур, обнял Оксану и через мгновение выбросил в окно скомканную купюру, подхваченную на лету шофером.

– Спасибо, генацвале!

А пыльные зеленые вагоны с узкими белыми табличками «Москва – Сухуми» шли мимо, гремя, шатаясь, набирая скорость и обдавая запахами смазки, угольной гари от «титанов» и зловонием туалетов, выбрасывающих нечистоты на рельсы, но только на перегонах, вдали от станций. В детстве меня очень волновала судьба этих дорожных отходов. Спуская нажатием педали воду и глядя, как в отверстии мелькают шпалы, я всякий раз огорчался, ведь даже палочку от эскимо меня учили отправлять в урну, а тут… Но Лида, свято верившая в мудрость нашего родного государства, успокаивала, что следом за составами идут специальные команды, и они особыми совками подбирают нечистоты в бочки на колесах, а потом сдают ценное сырье на завод, производящий удобрения для сельского хозяйства.

– Ага, подбирают, – хмыкал отец, слушая эти прекрасные рассказы. – Природа-матушка и подбирает. Жуки-навозники на что?

– Миша, не порть мне ребенка!

– Это ты его своим враньем портишь!

Размахивая пиками, я поспешил к своим. Тучный грузин в кепке-аэродроме все еще созывал тех, кому предстояло ехать в «Апсны». Фетюк суетился, предлагая, поднести багаж к автобусу. Гога с ленивым интересом оглядывал приезжих, особенно молодых женщин. Аникины стояли чуть в стороне, привлекая взгляды своими новыми, ярко-синими джинсами. На широких кожаных лямках, пришитых сзади к поясу, виднелись буквы «Lee». У мамаши Вилли (чудное имя!) штаны были какого-то невероятного размера, по сравнению с ней даже могучая проводница Оксана выглядела стройной, как кукла наследника Тутти.

«Неужели и джинсы тоже на заказ шьют, как кепки?» – удивленно подумал я.

О том, что в пансионате «Апсны» отдыхают исключительно блатные, это всем известно, но чтобы сразу три «Lee» на одну семью – это уже перебор! У нас, например, в роду ни у кого нет фирменных джинсов. Да что там у нас! Во всем общежитии Маргаринового завода ни у кого не сыщешь. И это называется социализмом?

Я прошел мимо Аникиных медленно, выпрямив спину и чуть поводя плечами, как Жан Маре в «Фантомасе», но Зоя равнодушно посмотрела сквозь меня, словно не узнавая. Оно и понятно: что ей, без пяти минут студентке, какой-то там недоделанный восьмиклассник в прикиде из «Детского мира»! Подтянутый Михмат выглядел моложе своей дородной половины, впрочем, лицо у Вилли было приятное, как говорится, со следами прежней красоты. Но я никогда бы не женился на пожилой толстухе. Зачем? Это при царе Горохе богатые старухи приманивали красивых молодцов, позарившихся на роскошную жизнь. А теперь-то зачем? У нас буржуев нет, их ликвидировали в 17-м как класс, хотя по недосмотру еще попадаются отдельные неприлично состоятельные граждане с магнитофонами «Сони» и семейки с тремя джинсами «Lee». Сам слышал, когда относил в учительскую журнал, как историчка Марина Владимировна, по прозвищу Истеричка, пыхтела Ирине Анатольевне, нашей классной руководительнице: «Ир, ты видела Зенину?! Заявиться на родительское собрание в мехах, с шестью каратами на пальце, разве это не хамство? И ладно бы народная артистка была, так нет же – товароведка на овощной базе! Куда идем? За что боролись?!»

Мимо прогремел последний, общий, вагон, из опущенных окон смотрели угрюмые бородатые цыгане, золотозубые цыганки и кудрявые чумазые цыганята, они строили оставшимся на перроне рожи, показывая рожки. Когда я вернулся к своим, дядя Юра ласково трепал за холку неизвестно откуда взявшегося Рекса, пожилого рыжего сеттера, облепленного клещами, точно серыми висячими бородавками.

– Здорово, Рваные Уши!

Пес очень любил Башашкина, он юлил, повизгивал, лупил хвостом, словно палкой, по нашему багажу, страстно радуясь приезду двуногого друга. Меня Рекс тоже узнал и по-свойски лизнул руку.

– Вот! – Я протянул Ларику сверток с пиками. – Одна моя, другая твоя.

– Отлэ! Потом посмотрим. Как мандарины? – спросил он. – Понравились?

– Еще бы! Сила! А где Лиска?

– Вашу комнату с Каринкой убирает. Отдыхающие только съехали. Шахтеры. Бутылок осталось – гора! На будущий год мне каску с фонарем привезут.

– Зачем?

– В пещеру полезем. Гиви обещал меня с собой взять.

– В какую пещеру?

– Потом расскажу.

Тем временем растерявшегося Добрюху обступили со всех сторон местные хозяйки, наперебой предлагая ему койку в частном секторе всего по рублю в день, а он в ответ только мотал головой:

– Гражданочки, по мне хоть трояк в сутки, но чтобы отдельная комната, вид на море и удобства не во дворе! Ясно?

– Ясно. Ишь ты! – Женщины недоумевали, столкнувшись со столь странными требованиями. – «Что за фон-барон выискался?»

– Чему ты радуешься, собакевич? – тоскливо спросил снабжененц Рекса, вертевшегося под ногами. – Жизнь безысходна! А я духовной жаждою томим…

Судя по смущению хозяек, такие условия никто из них привередливому гостю предоставить не мог. В разговор влезла тетя Валя, славящаяся своим умением устраивать чужие дела. Например, если она разочаровывалась в добытой по случаю дефицитной обновке, то уже на следующий день находила покупателя у себя в Главторфе, да еще приносила домой тортик – благодарность за услугу. Лида же просто тихо плакала над разонравившейся блузкой, пока старшая сестра не говорила ей, сжалившись:

– Ладно уж, бестолковая, давай сюда – пристрою!

Батурина быстренько познакомила Нинон с бездомным Петром Агеевичем, и они стали прикидывать, где ему лучше остановиться.

– У золовки комната вчера освободилась, но к ней уже едут. Да и удобства у нее, как у всех, во дворе. Ларик, от Алана краля съехала?

– Нет еще, через две недели уматывает.

– Не говори так про отдыхающих! Мы с них живем. Не беспокойтесь, Петр Агеевич, что-нибудь подберем. Но с удобствами в доме вы зря себе придумали. В многоэтажках, конечно, есть, а в частном секторе едва ли. Я лично только у Мурмана видела.

– У Жбании тоже, – подсказал мой друг.

– Еще бы! У него отец – судья!

– Председатель суда! – поправил Ларик, надорвал газету, попробовал пальцем острие и зазубрины, поцокал языком: – Класс! Даже у Ихтиандра такой нет. Теперь уж лобан не сорвется!

– Послушай, Петр Агеевич, – посоветовала Нинон. – Ты, вижу, мужик с деньгами, поэтому двигай-ка прямо в «Апсны» к директору, скажи, так мол и так… У него всегда свободные комнаты есть для хороших людей. Заплатишь мимо кассы – и порядок. Дорого, но зато как ты хочешь: с удобствами и море в окне! Трехразовое питание, биллиард, парк и кино под боком.

– Так и сделаю, Нина…

– Егоровна.

– Нина Егоровна. Только вот освежусь. – Он мечтательно кивнул в сторону вокзального ресторана.

– Правильно, холодное «Имирули» творит чудеса реанимации! Вот «соньку» только не потеряйте где-нибудь! – предостерег опытный Башашкин.

– Юрий Михайлович, не знаю, как у вас, а у нас в потребкооперации пьют, но меру знают, как Засядько, – улыбнулся в предвкушении счастья Добрюха и двинулся к ресторану, держа в одной руке чемоданчик с иностранными наклейками, а в другой – магнитофон, сияющий на солнце хромированными панелями.

Мы посмотрели ему вслед с тем выражением, с каким, наверное, провожают бойца, идущего за линию фронта с опасным заданием и почти без надежды на возвращение к своим.

– Ну, пошли, что ли? – Дядя Юра взвалил на спину бугристый рюкзак. – А то картошка прорастет. Да и в море уже хочется!

– Смотри-ка, не забыл! – засмеялась Нинон, показав ровные белые зубы, и я подумал, что в молодости она была, наверное, очень красивой, не хуже, чем девушка-паж.

– Конечно, помню! – отозвался Башашкин. – Нам вершки не нужны – только корнеплоды!

Мы с Лариком вдвоем еле оторвали от земли «комод» и поволокли, надрываясь. Сумки взяли женщины. Оглянувшись, я увидел, как гостей, приехавших в «Апсны», повели вниз по каменной лестнице к «пазику», ждавшему на обочине шоссе. Фетюк хотел подхватить Зоин чемодан, но Михмат ему не позволил. Я вдруг позавидовал Петру Агеевичу, он тоже будет жить в санатории и, возможно, даже питаться за одним столом с Аникиными. Гога брезгливо отстал от толпы и, заметив Ларика, вяло помахал ему рукой, потом кивнул в сторону удалявшейся студентки и показал большой палец.

– Мой лучший друг! – гордо сообщил юный абрек.

– Немец?

– Ну да!

– А сколько ему лет?

– Двадцать один.

– Где работает?

– Нигде. Из института свалил, сказал: не интересно. Весной хотели в армию забрать, Мурман отмазал. Шмар на раз подогревает. Ас! Я тебя с ним познакомлю.

– Всю жизнь мечтал!

Когда мы дошли до конца низкой платформы, обрывавшейся прямо посреди путей, сзади послышались рыдающие вопли. Растрепанная пассажирка металась между колоннами, размахивая открытой сумкой, из накрашенного рта, ставшего квадратным, как довоенный репродуктор, несся нарастающий вой:

– Обокра-а-али! Все деньги вытащи-и-или! О-о-ой, куда ж мне теперь, лю-ю-ди до-о-обрые?!

К ней скучающей походкой уже направился милиционер. Он был, как и все местные постовые, в белой форменной рубахе с короткими рукавами и невероятной фуражке размером, наверное, с зонтик от солнца.

– Цыгане! – с угрюмым удовлетворением определила тетя Валя и снова проверила свой ридикюль.

– Редкий день кого-нибудь не обносят, – вздохнула Нинон. – Такой вот народ рукастый! Я деньги всегда к лифчику изнутри булавкой пристегиваю. От греха!

Не зря, выходит, цыганята кривлялись и строили рожи, они смеялись над нашей доверчивостью, а ведь сами всю дорогу ходили по вагонам, плакались, попрошайничали, предлагали погадать, и люди из сочувствия угощали их конфетами, фруктами, даже куриными ножками. Мне пришла в голову мысль: хорошо бы создать где-нибудь охраняемый район, чтобы там приучать их к усидчивому труду и честности. Я на ходу поделился этим соображением с дядей Юрой.

– Отличная идея, племяш! У тебя не голова, а Дом Советов! – похвалил он, отдуваясь, – Можно в Биробиджан их отправить, по соседству с евреями. Два сапога – пара.

– А кто такой Засядько?

– О, это легендарный мужик, начальник шахты на Донбассе!

И Башашкин, пыхтя от натуги, рассказал такую историю. Сталину кто-то доложил, что Засядько пьянствует на работе. Вождь вызвал его в Кремль, вроде бы для отчета, и между делом наполнил стакан водкой. Тот поблагодарил, выпил не морщась и продолжил доклад. Хозяин минут через десять налил ему еще, шахтер хряпнул, рукавом занюхал и дальше рапортует. Такая же история вышла и с третьим стаканом. Генералиссимус начал сердиться, шевелить усами, мол, правду сказали: тот еще бухальщик! Но когда он хотел налить ему в четвертый раз, тот накрыл посуду ладонью и строго молвил:

– Это лишнее, Иосиф Виссарионович, отец родной! Засядько меру знает.

Вождь засмеялся, хлопнул его по плечу, наградил орденом Ленина и отпустил восвояси.

– Засядько-то меру знает, – ехидно заметила Батурина, чутко слушая наш разговор. – Не то что некоторые…

– Вот так, тезка, и живут лишенцы, – вздохнул Башашкин.

– А кто такие лишенцы?

– Как-нибудь расскажу.

4. Семья Суликошвили

Перешагивая через рельсы, мы перебрались по растрескавшимся шпалам и замусоренной щебенке на каменистую тропу, именуемую Привокзальной улицей. Она тянется между железной дорогой и частным сектором. Дома тесными уступами поднимаются по косогору, теряясь в густой зелени. Среди них попадаются старинные сакли, сложенные из плоских желтых камней, но есть и новые сооружения из серых самодельных блоков. Некоторые халабуды слеплены из десятка пристроек, прилаженных неведомо уже к чему и сделанных непонятно из чего. Над буйной растительностью торчат иной раз только крыши, серые шиферные или железные, выкрашенные в самые разные цвета, но чаще в темно-коричневый. Только трехэтажный особняк Мурмана смотрится настоящим дворцом, возвышаясь над всеми, словно орлиное гнездо. Широкую террасу окаймляет балюстрада, а кровля сияет чешуей, похожей на металл, из которого делают самолеты. Нинон называет его «дом под бляхой».

Справа, вдоль дорожки, тянется канава, куда, судя по запаху, смываются дождями все местные нечистоты. В кустах, треща ветвями, пасутся местные коровы, рыжие, мелкие, размером с теленка, не то что великанша Дочка у нас в Селищах. Но молоко они дают жирное и вкусное, как сливки, хотя жрут все, что попадается, даже газеты.

Рекс весело бежал впереди, словно показывая дорогу на случай, если за год мы забыли, куда идти. Изредка пес останавливался, обнюхивал камень или корявый ствол, задирал ногу, а потом оглядывался на нас, мол, не отставайте, и мчался дальше, распластав по ветру длинные мохнатые уши – если присмотреться, рваные по краям. Это следы от дроби: до болезни Сандро любил поохотиться. Двустволка с курчавыми курками досталась ему от отца и стоила столько, что можно взамен купить мотоцикл. Но как человек нервный и нетерпеливый, Суликошвили-старший, боясь упустить поднятых уток, палил обычно, едва те взлетят, поэтому иногда свинцовая дробь доставалась бедному псу, мчавшемуся впереди. Башашкин так и звал его Рекс – РваныеУши.

Мы шли к цели не торопясь, останавливались, встряхивали затекшие от тяжести руки. Я, отдыхая, огляделся: тут за год ничего не изменилось, все по-старому и так же останется, когда я выйду на пенсию или даже умру: над городом поднимается Иверская со старинной башней, похожей на гнилой зуб. У подножия двугорбой Афонской горы сгрудились мрачные, без крестов, купола бывшего монастыря, там теперь турбаза и танцплощадка. Где-то на вершине, которую местные зовут Акуй, притаился паровозик, я не первый год хочу на него посмотреть, но что-то не складывается.

– Нин, как Сандро? – спросила тетя Валя, взваливая на плечо две сумки, связанные веревкой.

– Хуже некуда. В Сухуме лежит, в больнице. Может, отпустят сегодня с вами повидаться. Очень хотел! – грустно ответила она и снова поправила вафельное полотенце, подложенное под грудь.

Тетя Валя что-то спросила у нее на ухо, та кивнула и сокрушенно развела руками:

– Мне двух дармоедов достаточно. Чем кормить-то? Со стройкой в долги по уши влезла. Сам-то плох, по инвалидности копейки получает. Я на Госдаче через день убираюсь – тоже кот наплакал. Если бы не отдыхающие да мандарины, хоть в кулак свисти.

– Не так уж он и плох, как я погляжу! – хохотнул дядя Юра.

– Дурацкое дело нехитрое! – поморщилась наша хозяйка. – Пошли, а то к вечеру не дойдем!

Наконец мы добрались до начала улицы Орджоникидзе. Она, извиваясь, уходила вглубь частного сектора, а потом снова выныривала на Привокзальную тропу. Суликошвили жили в самом конце этой длинной узкой загогулины, названной почему-то в честь легендарного наркома Серго. Тащиться с поклажей кружным путем, петляя, да еще перебираясь по узким мостикам, перекинутым через речку, не имело смысла, и мы, как обычно, пошли дальше вдоль канавы.

Навстречу из проулка выехал на велосипеде усатый абхаз. На нем была синяя форменная рубаха и фуражка, тоже огромная. Правую брючину он прихватил бельевой прищепкой, чтобы не попала между зубцами и цепью. Я на такой случай предпочитаю железные «крокодильчики» для штор: надежней и не так бросаются в глаза. К багажнику была приторочена большая кожаная сумка с письмами и газетами. Увидев нас, почтальон соскочил с сиденья, прислонил велосипед к упругому кусту и кинулся обниматься с Батуриными:

– Джим-джим, кого я вижу! Здравствуй, дорогой!

– Здравствуй, Аршба!

– Ай, Башашкин, ай, молодец, что опять приехал! Да обойду я вокруг вас! А Валентина твоя все хорошеет! Смотри, украду! – Он, хитро щурясь, пропел: – «И на лоб нахлобучив башлык, увезу ее в горы!»

– На велосипеде? – усмехнулась Нинон.

– А хоть бы и так! – крутанул ус письмовозец. – Надо отметить приезд! Нина Егоровна, я зайду?

– Попробуй, – мрачно отозвалась она.

– Не один, а с дамой!

– С какой же, Аршба?

– С молодой! Изабеллой зовут. От нее голову можно потерять! Ждите! – пообещал он и укатил, виляя перегруженным багажником.

– Крути педали, пока не дали! – пробормотал ему вдогонку Ларик. – Да обойду я вокруг вас! Папуас! Много вас тут ходит!

– Тсс! – предостерег я друга, удивляясь: здесь, на Кавказе, к старшим относятся с особым уважением.

– А чего они все к ней липнут! – огрызнулся Ларик. – Знают, что Пахан в больнице, и лезут. Диккенс, этот вообще достал…

Не успел Аршба скрыться за поворотом, как из-за колючего забора раздался счастливый вопль:

– Кого я вижу! Башашкин! Валя-ханум!

Батуриных обожали все аборигены. Тетя Валя и дядя Юра ездили в Новый Афон много лет, с тех давних пор, когда все еще были молоды, здоровы, веселы, безалаберны и могли ночи напролет пить самодельную чачу и вино изабеллу, срывая закуску прямо с веток, свисавших к столу. В Новый Афон Башашкину порекомендовал съездить сослуживец по оркестру, уверяя, что цены там просто смехотворные по сравнению с теми же Гаграми. Но настоящая слава в здешних местах пришла к барабанщику, когда Сандро попросил его подменить захворавшего ударника из местного оркестрика, игравшего на танцплощадке. Ну, Батурин и показал им столичный класс! С тех пор он стал всеобщим любимцем. Однажды в ресторане дядя Юра приревновал молодую тетю Валю, хорошенькую до невозможности, к местному хулигану Мурману. Она лихо отплясывала модный рок-н-рол, и нахальный мингрел решил к ней присоединиться, да еще показал рискованные движения, когда танцоры с разворота сталкиваются попами. Этого Башашкин не стерпел, слово за слово, мужчины подрались, причем Батурин, в ту пору худой и ловкий, прилично навешал наглецу, и тот помчался домой за ружьем, чтобы пристрелить москвича, как собаку. Ссору мог бы на корню уладить Сандро, тоже известный в Афоне нарушитель общественного порядка, но он в ту пору сидел в КПЗ. К счастью, дружки успели объяснить разъяренному абреку, что пристал он к законной половине того самого виртуоза, чьим десятиминутным соло на ударных сам же и восхищался накануне. Жена на Кавказе – это святое, башибузук осознал ошибку, вернулся, извинился, выставил дюжину шампанского, они обнялись и стали навек кунаками. Теперь Мурман – лысый, солидный, пузатый, а его белая «Волга» с серебряным оленем на капоте часто стоит возле ресторана «Поплавок» прямо на газоне. Говорят, у него несколько подпольных цехов, где тайком делают растягивающиеся авоськи, шариковые ручки и пасту для заправки стержней.

Наконец мы свернули на улицу Орджоникидзе в нужном месте и двинулись вверх между домами. Из-за невысоких заборов выглядывали хозяева, приветливо махали руками, узнавая Батуриных, унимали собак, волновавшихся из-за Рекса, известного забияки, которому в результате всегда и доставалось. Аборигены улыбались нам, сияя золотом зубов. Я давно заметил: здесь, на Кавказе, любят набивать рты драгоценным металлом. В Москве, конечно, тоже, но у нас чаще ставят железные коронки: дешево и сердито. А вот в деревне Селищи такими глупостями вообще не заморачиваются, ходят щербатыми.

Взяв на развилке левее, мы проползли еще метров сто вверх по каменистой дороге, и вот уже знакомая калитка в заборе, оплетенном ежевикой, ее здесь называют ажиной, и она охраняет от непрошеных гостей надежней, чем любая колючая проволока. Если вывести сорт, вырастающий вдвое выше человека, и обсадить такими кустами, например, тюрьмы или сумасшедшие дома, никто оттуда не убежит – невозможно продраться. Ежевика с виду напоминает крупную черную малину с глянцевой зернью, но она здесь гораздо слаще, чем в Подмосковье, зато и шипы длиннее, собирать ее – одно мучение: руки потом выглядят так, словно ты пытался приручить дикую кошку.

За год тут ничего не изменилось: к приоткрытой, как всегда, калитке криво прибит тот же ржавый почтовый ящик с двумя желтыми газетными наклейками – «Советский спорт» и «Советская Абхазия». Счастливый Рекс, встав на дыбы, передними лапами толкнул, распахивая настежь, дверцу, и мы зашли следом. По сторонам дорожки, уводившей вглубь тесного участка, росли мандариновые деревья, меж узких, словно навощенных листьев виднелись маленькие плоды в зеленой кожуре. Посередке торчала беленая туалетная будка, прикрытая сверху шиферным листом. Остроумный Башашкин прозвал ее Храмом раздумий. Чуть дальше стоял знакомый длинный стол с лавками по бокам, а над ним по проволочному каркасу густо вился виноград, образуя густой навес, можно обедать даже во время ливня. Между резными листьями, похожими на кленовые, свисали грозди пыльных сизых ягод.

– Батюшки! – ахнула тетя Валя, чуть не выронив сумки. – А где же алыча?

– Да вон же! – Нинон небрежно кивнула на свежую поленницу дров сбоку от беседки.

– Заче-ем?

– Тень от нее. Ничего не растет. Мусор все время под ногами…

– Ну и зря!

– Сама теперь знаю, что зря. Пахан чуть не убил, когда из больницы приехал. За топор хватался, орал: «Дед посадил! Зарублю и сдамся!» Нервный стал. Потом остыл.

– Хэ! Мужа-то остужать ты умеешь! – хитро улыбнулся Батурин.

– Ты его давно не видел… – помрачнела хозяйка.

– Ну, ребята, остались вы теперь без компота! – вздохнула тетя Валя.

Речь шла об огромной, трехствольной старинной алыче, накрывавшей кроной чуть ли не половину участка. В августе, когда мы приезжали, земля была сплошь усеяна желтыми падалицами размерами с райские яблочки. Созревшие плоды беспрестанно сыпались сверху, и, направляясь в «Храм раздумий», можно было получить болезненный удар в голову. Инженер Василий Макарович, снимавший койку одновременно с нами, подсчитал на бумажке: если бы дерево было втрое выше, а плоды свинцовые, то они пробивали бы череп насквозь, как пули. Тетя Нина готовила из алычи острый соус ткемали, а тетя Валя, чтобы сварить ароматный компот, протягивала мне кастрюлю и говорила:

– А ну-ка, Юраш, собери!

Две минуты – и готово. Правда, экономная Батурина сахар почти не клала, и напиток получался кислый – «вырви глаз», но именно таким лучше всего утолять жажду в жаркий день, от сладкой грушевой газировки пить хочется еще сильнее.

Однако утрата огромного дерева, на месте которого уже успели высадить юные мандариновые кустики, оказалась не единственной переменой в тесном хозяйстве Суликошвили.

– А теперь прошу к нашему шалашу! – пригласила Нинон, как циркачка, взмахнув рукой.

– Ититская сила! – восхитился Башашкин. – Ну ты теперь владычица морская! Дай поцелую!

– Тебе можно!

Между старой покосившейся избушкой, где мы прежде останавливались, и дощатой кухней с примыкающим сарайчиком (там в курортные месяцы ютились сами хозяева) вырос новый двухэтажный дом под четырехскатной шиферной крышей. Точнее, над нами вознесся второй этаж, опирающийся на бетонные ходули, напоминая шагающую боевую машину марсиан из книжки «Война миров». Стены были сложены из пористых, величиной с обувную коробку, блоков, их делали, когда заканчивался сезон, прямо здесь, на участке: в старом корыте перемешивали, добавляя воду, цемент, песок и мелкую гальку, а потом жидкий бетон заливали в фанерные формы, похожие на ящики для почтовых посылок, и оставляли так, пока «не схватится». Готовые серые блоки складывали вдоль сетки-рабицы, отделявшей Суликошвили от соседей, и стена, похожая на крепостную, росла год от года. Остроумный Башашкин, приезжая на отдых, обычно начинал с того, что пересчитывал пальцем свежие брикеты, отличавшиеся от старых более темным цветом:

– Ого, дядюшка Тыква хорошо поработал! Когда строиться начнете?

– Когда рак свистнет! – отвечала хозяйка, сердито глядя на Сандро.

Несчастный сапожник Тыква из «Приключений Чиполлино», покупавший с каждой получки по одному кирпичу для задуманного жилища, был тут ни при чем: стройматериалы лепила сама Нинон, ей помогали Тигран по прозвищу Диккенс и Ларик, иной раз присоединялись отдыхающие, если было пасмурно и штормило. Однажды в августе внезапно похолодало на целую неделю, и я смог наблюдать этот процесс, даже принял в нем посильное участие, тяжело ворочая в корыте совковой лопатой. Мелкую гальку с пляжа возили в тачке, а цемент по дешевке брали у водителей, доставлявших материалы для возведения нового корпуса санатория «Апсны».

Сандро считал это занятие глупым, он все еще надеялся выиграть деньги на постройку в карты и нанять шабашников. Ларик с возрастом стал разделять точку зрения отца. Суликошвили-старший бесцельно бродил по участку в полосатых пижамных брюках и майке с узкими бретельками, он воздевал руки, ругался по-грузински и на предложение взяться за лопату скрывался в жилом сарайчике, успев крикнуть:

– Я тебе что – Давид-строитель?

– Пошел ты к Люсе! – был ответ.

Считалось, Александр Илларионович происходит из княжеского рода Суликадзе, но в революцию его дед, чтобы уцелеть и сохранить добро, заменил благородное «дзе» на простонародное «швили». На плече у Сандро синела пороховая наколка, похожая на детский рисунок: длинноволосая дама с дымящейся папиросой, а ниже подпись «Люся». Любая попытка вступить в серьезный спор с женой кончалась для него советом немедленно убираться к этой самой чертовой Люсе. Разумеется, следовало суровое напоминание, что глупая женщина, осмелившаяся предложить ему такое, пребывает на земле, испокон принадлежащей гордому клану Суликадзе, поэтому в следующий раз он просто отрежет ей язык.

– Да ну! Ты кому это говоришь? Забыл? Мы Рубакины! Мы казаки! – подбоченивалась Нинон. – А тебе самому, горный орел, ничего не отрезать? Хватит выстебываться! К черту всех вас, уезжаю к матери, на Кубань. Лиска, тащи мою торбу!

Понятно, никто никому ничего не отрезал и никуда не уезжал, вечером все пили вино и обнимались, потом играли в карты по маленькой, а на ночь Ларику и сестре стелили в нашей комнате.

– Стряпаем мы теперь тут! – похвалилась казачка, показывая на обширное пространство между бетонными опорами.

– Вижу. Шикарно! – кивнула тетя Валя.

И в самом деле, старый потрескавшийся буфет с посудой, вся кухонная утварь, тазы, кастрюли, сковородки, керосинки перекочевали сюда, где со временем появится первый этаж, а пока были лишь утоптанный земляной пол да едва начатая задняя стена, упиравшаяся в сетку-рабицу. Появилась больничная тумбочка с телевизором «Рекорд», а когда-то мы ходили смотреть мультики к зажиточным Сундукянам. Даже Сандро, смиряя грузинскую гордыню, шел к шурину-армянину, если передавали футбол.

– Ого! Телик! – воскликнул я.

– Сломался… – буркнул Ларик.

– Хоромы! Клад, что ли, нашла? – снова поддел Башашкин. – Разоружись перед партией! Сандро банк, наверное, сорвал?

– Пуп он себе сорвал, за медсестрами бегая! – огрызнулась хозяйка. – Накопила. Мандарин три года подряд обсыпной родился! Ну, и Мурман одолжил. Тигран помогал…

– Свежо предание! – недоверчиво усмехнулся Батурин.

– А старую кухню сдаешь? – уточнила рачительная тетя Валя.

– Вот еще! Мы там с Лиской спим. Ларик теперь отдельно – мужик, скоро девок начнет сюда таскать!

– Ну, джигит. – Дядя Юра хлопнул его по спине. – Есть куда жену привести!

– Вот еще! Пусть сами тут живут, а мне секцию в Сухуме купят, – проворчал мой друг: секциями здесь называют отдельные квартиры в новостройках.

– Ага, спешу и падаю! Кому ты нужен, двоечник? – рассердилась хозяйка. – Да и на какие шиши секцию покупать? В долги до самой смерти влезла!

– А в избушке у тебя кто? – не унималась любопытная Батурина.

– Нелька. С Давидом.

– Не разбежались еще? – удивилась тетя Валя.

– Нет, представь себе! Так с двумя бабами и живет, султан хренов! Ну пошли, что ли, альпинисты!

На второй этаж вела бетонная лестница, явно не рукодельная, а заводского производства. Как можно со стройки стырить мешок цемента или пучок арматуры, я представляю. Когда у нас во дворе общежития завелся бездомный щенок, мы соорудили ему конуру из кирпичей и шифера, позаимствованных со стройплощадки в Налесном переулке. Но как безнаказанно упереть с объекта лестничные марши, я не понимаю! Перил у лестниц пока еще не было, и мы с Лариком тащили тяжелый «сундук» с предосторожностями, боясь оступиться. Мой приятель кряхтел от натуги и ворчал под нос:

– Зачем жениться, если любую дуру можно подогреть!

Наверху располагались три комнаты, но готова к приему жильцов была только одна, две другие стояли еще не оштукатуренные, с пустыми оконными и дверными проемами, кроме того, там сложили строительные принадлежности: грубо сколоченные козлы, бочки, ведра, банки с краской, мастерки, валики, большие кисти на длинных палках…

Наша «зала», пахнущая свежей побелкой, была самая просторная с полуторной семейной кроватью, раскладушкой и тумбочками, точь-в-точь как у нас в пионерском лагере в корпусе для персонала. На стене висели картинки, вырезанные из «Огонька» и вставленные в самодельные рамочки: Аленушка на берегу омута и Царевна-лебедь, удивительно похожая на Ирму Комолову, которая в этом году так и не приехала в «Дружбу», хотя я очень ее ждал.

Мы занесли пожитки, и простора в помещении сразу поубавилось.

– Хоромы! – восхитилась тетя Валя. – Ой, парни, не крутитесь под ногами, дайте разложиться!

– Может, перекусите с дорожки? – предложила Нинон. – Я целую кастрюли харчо наварила.

– Спасибо, Егоровна, мы в поезде поели – от пуза! – ответил Башашкин, для достоверности хлопнув себя по «большому полковому барабану», перечеркнутому зеленой полоской.

– Ну, тогда устраивайтесь, а я пойду известку заквашу. Мне к бархатному сезону еще бы одну комнату справить! Не успели к августу… Эх!

– Айда на море! – позвал Ларик.

– Может, сначала пики приготовим? – предложил я.

– Потом. Пока просто окунемся! А еще… – он понизил голос, – сегодня испытуха.

– С рапаном?

– Нет. Теперь по-другому!

– Как?

– Узнаешь.

– А что – это мысль! – обрадовался дядя Юра. – Валюш, мы сходим на море, чтобы тебе не мешать?

– Да уж идите! Смотри не сгори, Пцыроха! – предупредила она. – Сейчас солнце самое злое!

– Все будет – тип-топ! – ответил я.

– Это так теперь в Москве говорят? – встрепенулся мой друг.

– Ага!

– Надо запомнить.

Переодеваясь, я глянул в распахнутое окно: сквозь разлапистые листья инжира открывался вид на потемневшую шиферную крышу с телевизионной антенной, похожей на большую букву «Т». Там жили Сундукяны, построившие жилье на десять лет раньше, чем Суликошвили, – и это страшно угнетало Сандро. Выпив вина, он порой начинал хвалиться, каким большим и красивым будет его новый дом – на зависть всем соседям, прежде всего шурину – Мишке-армяшке, которого все звали «Мишаном». Живым я его не застал, но все о нем вспоминали как об очень сильном и добром мужике. А вдова, сестра Сандро Машико, до сих пор носила по нему траур.

Я сбросил попугайский наряд, с наслаждением переобулся в легкие вьетнамки, надел старые шорты, выцветшую майку с короткими рукавами, хотел прихватить с собой и маску с трубкой, но решил отложить ныряние до лучших времен.

– Голову покрой – напечет! – крикнула вдогонку тетя Валя.

Пришлось нахлобучить старую тюбетейку – позор восьмиклассника. Во главе с дядей Юрой «группа купания», так говорят в пионерском лагере, торжественно спустилась по лестнице. Метавшийся по участку Рекс, увидев нас, заскулил от восторга и бросился к выходу, с разбега распахнув передними лапами калитку, открывавшуюся в обе стороны. Он любил море до самозабвения и в глубинах собачьей души, наверное, тосковал, что не родился дельфином, но местные сами редко купаются, поэтому вся надежда у пса – на отдыхающих.

Перед ежевичной изгородью курил плечистый, почти квадратный дядька с бакенбардами, точь-в-точь как у Чарльза Диккенса на портрете в Детской энциклопедии.

– Тигранушка! – воскликнул Башашкин и распахнул объятия.

– Юра-джан!

Они расцеловались, хлопая друг друга по спинам, и я в который раз поразился мускулатуре дяди Тиграна, рельефной, как у культуриста, и ничем не уступавшей бугристым мышцам Юрия Власова – самого сильного человека планеты. Оно и понятно: выковыривать старые и укладывать новые шпалы – работа не для слабаков.

– А ты чего тут топчешься? – спросил его Батурин.

– Так… мимо шел… Ларик, мама дома? – с виноватой редкозубой улыбкой спросил силач.

– А твое какое дело? – надменно ответил мой друг.

– Не груби старшим, – одернул дядя Юра, иногда вспоминая, что он все-таки сержант, хоть и музыкант. – Дома она, дома, известку заквашивает. Валентина вещи разбирает.

– Я помогу! – Здоровяк улыбнулся так широко, что его бакенбарды разъехались веером.

– Помощничек нашелся, – пробурчал Ларик. – Обойдемся! Ходят тут всякие.

Но калитка уже хлопнула, и широкая спина Диккенса скрылась за мандариновыми ветками.

– Ходят тут всякие, а потом шнурки от галош пропадают! – подбавил я, чтобы успокоить распсиховавшегося товарища.

– Это так в Москве теперь говорят? Надо запомнить! – Он был всегда рад услышать от меня какую-нибудь новую столичную примочку.

Рекс вернулся к нам от развилки и даже сел, негодуя на бестолковых людей: вместо того чтобы, высунув язык, мчаться к морю, они заводят бесполезные разговоры со всякими встречными-поперечными и толкутся на одном месте.

– Вперед, за орденами! – воскликнул Башашкин и закинул за спину конец махрового полотенца, напоминавшего широкий белый шарф.

5. О море, море!

До моря было недалеко – минут семь неспешным шагом. Нетерпеливый Рекс убегал вперед, возвращался и с упреком смотрел на нас грустными карими глазами, точь-в-точь как у нашего математика Анания Моисеевича, когда он понимает, что добиться от ученика правильного ответа так же невозможно, как вырвать военную тайну у Кибальчиша. Но дяде Юре надо было раскланяться со всеми, кто встречался нам на пути и выглядывал из-за ограды дворов. Дважды его пытались угостить изабеллой, но он с веселой мукой отвергал стаканчики рубинового вина, ссылаясь на пакт о ненападении, заключенный со своей печенью на неопределенный срок. Тогда нам вынесли кусок теплого пирога с домашним сыром. Доедая его, мы, наконец, пересекли железную дорогу, но сквозного прохода на пляж здесь не было, вдоль моря тянулись заборы с железными воротами, а возле калиток на табуретах стояли трехлитровые банки, пустые или с мацони, к ним были прислонены картонки: сдается комната или койка.

Мы шли вдоль узкого Сухумского шоссе, выжидая момент, чтобы пересечь опасную трассу. Даже Рекс, несмотря на свою безалаберность, под колеса не лез, а пытливо смотрел на нас, дожидаясь разрешения перебежать проезжую часть. Вообще, собаки, по моим наблюдениям, гораздо смышленее, чем принято думать, они абсолютно все понимают, а человеческой речи не учатся нарочно, сообразив, что говорящим псам хитрые люди тут же придумают кучу нелегких обязанностей, кроме охраны и охоты, а вот кормежки при этом не прибавят. Тявкать и скулить – оно спокойнее.

Конечно, движение здесь не такое плотное, как в Москве на улице Горького или на Калининском проспекте, зато местные водители носятся с дикой скоростью, точно на пожар спешат, даже грузовики-длинномеры и пассажирские автобусы летят как ненормальные. Новенькие «икарусы» промахивают, будто курьерские поезда мимо платформы, только отшатнешься под ударом тугого резинового воздуха. Кстати, начальство тут ездит не на черных, как в России, а на белых «Волгах». Почти у всех к лобовому стеклу, справа, прикреплен портрет Сталина, чаще в кителе, фуражке и при орденах. Его здесь очень любят и уважают. Сандро, когда еще был здоров, до крови дрался с любым, кто позволял себе нехорошие выражения в адрес генералиссимуса.

– Как же так? – удивился однажды Башашкин. – Ты князь, а Иосиф Виссарионович из революционеров. Они ж у вас все отобрали. Неувязочка!

– Какой еще революционер? Он царь был!

За высоким бетонным забором Госдачи, меж кипарисов и пальм, можно разглядеть в просвет ворот особняк, где отдыхал вождь и учитель, но пробраться туда даже не мечтай: на въезде у шлагбаума стоят солдаты, а периметр охраняют овчарки. Даже тетю Нину, которая работает там сменной уборщицей, всякий раз осматривают так дотошно, словно впервые видят. Знакомая кастелянша однажды разрешила ей для интереса прилечь на кровати Сталина.

«Узкая и жесткая! – заметила привередливая казачка. – Один спал. Без жены. Точно – к гадалке не ходи!»

А машины все летели мимо. Наконец местная бабуля в черном платье и платке, гортанно ругаясь, взмахом руки остановила движение и поволокла под уздцы через дорогу обиженного ослика, груженного взъерошенным хворостом и похожего со стороны на голенастого дикобраза. Гигантский кран с ажурной стрелой встал перед бабкой как вкопанный. Пожилых на Кавказе уважают!

– Старикам везде у нас дорога! – наставительно заметил Башашкин.

Узкий проулок между заборами круто спускался прямо к пляжу. Запахло лаврушкой, ее здесь тоже используют в качестве живой изгороди. А в Москве в бакалее невесомый пакетик этой приправы стоит десять копеек! Рекс яростно заметался от калитки к калитке, старательно перебрехиваясь со знакомыми псами, отвечавшими ему звонким лаем. Очевидно, он издевался над собратьями, мол, вас, блохастых кретинов, держат на цепи, а я, как вольное четвероногое существо, иду с хорошими людьми купаться!

И вот – море! Между серыми бетонными волнорезами, уходящими в воду, теснились мутно-бирюзовые валы, они торопились к суше, вскипая белыми пенистыми гребешками. Эх, если бы Москва тоже стояла на побережье! Выйдя из школы и сев в 22-й троллейбус, я бы ехал не в Измайловский парк к жалким Оленьим прудам, а к бескрайнему морю – освежиться в соленых волнах. Красота!

В обеденное время загорающих на пляже было немного, остались самые стойкие, прокопченные, задавшиеся целью за отпуск почернеть, как гуталиновые негры. Но попадались и комики: светловолосый курортник, прибывший, видно, утренним поездом, стал уже цвета вареного рака, к вечеру ему станет совсем худо, подскочит температура, заколотит лихоманка, а через пару дней тело покроется жуткими хлюпающими волдырями. Уж я-то знаю: сколько лет мы ездим в Новый Афон, ни разу мне не удалось уберечься, год от года отличался лишь степенью солнечных ожогов, даже «до мяса» сгорать умудрялся, правда, в детстве. Я мысленно дал себе слово в этом сезоне уберечься, постепенно покрываясь ровным черноморским загаром, отличающимся от подмосковного, как шоколад от соевого батончика.

Рекс, взвизгнув от восторга, с разбегу влетел в воду и поплыл, высунув наружу черный кожаный нос, а его длинные, посеченные дробью уши шлепали по воде, точно ласты. Я, трепеща от радости, стряхнул с ног вьетнамки, продел в штанину и завязал влажные еще плавки, выскочил из шорт, сбросил майку и выжидательно глянул на спутников. Башашкин не спеша разоблачился и обмахивался руками, чтобы «остыть» перед погружением. Его белое обильное тело на фоне темнокожих пляжников напоминало огромный пельмень, помеченный зеленой полосой с засохшей царапиной. Ларик, даже не раздевшись, смотрел на пляшущие волны со скучным видом, как мы, москвичи, на снег в феврале. Правую пятерню он по старой моде засунул в шорты, эта дурная привычка, которую остроумный Батурин называл «карманным биллиардом», была у моего друга с детства. Мать на него постоянно ругалась:

– Вынь руку, блудень! Дотеребишься, дурак! Жениться нечем будет!

Сколько помню, он так всегда и бродил по участку: правая рука в трусах, а в левой – резиновая пшикалка от астмы. Кстати, а почему он теперь без ингалятора? Надо бы спросить…

– Первый раз в этом году? – поинтересовался Ларик.

– Во второй. На остановке окунулись. Эх, где наша не пропадала! – крикнул я и помчался к воде.

Крупная галька больно вдавливалась в отвыкшие ступни, но человек, который в детстве с деревенскими друзьями бегал босиком по сосновым шишкам, способен вытерпеть и не такое! Оттолкнувшись от берега, я под идеальным углом вошел в воду и пожалел, что поблизости нет Зои! Море, охолонув разгоряченную кожу, показалось на миг ледяным, но уже в следующую минуту стало ясно: оно теплое, как парное молоко. Ощутив во рту знакомую соленую горечь, я почуял во всем теле восторг и ушел в глубину с открытыми глазами. Впереди в зеленоватой мути угадывались каменные отроги, покрытые мятущимися водорослями, справа тянулась сплошная стена пятого волнореза. Сбоку мелькнула стайка серебристых рыбок, казалось, на дно опускаются осколки разбитого зеркала. Чуларки! А я без пики. Эх, обидно!

Вынырнув и поплавав, я повернул к берегу. Навстречу мне мощно пёр «остывший» Батурин. Он шел своим особым стилем, который называл «батурфляем». Дядя Юра совершенно исчезал в воде, потом на поверхности показывались его ладони, сложенные одна на другую (так делают балерины по телевизору), затем на поверхности появлялись голова и покатые плечи, и вверх взлетал фонтанчик, как у кита, затем Башашкин снова скрывался в волнах… Уплывал он обычно далеко, пользуясь тем, что спасателей здесь нет, никто не призывает в рупор вернуться за буйки, они появились тут лишь в прошлом году. Раньше пляж считался совсем диким, а теперь полудиким.

Я вышел на берег, попрыгал на одной ноге, чтобы вытряхнуть воду из уха. Ларика на том месте, где мы расстались, не было. Он стоял на пятом волнорезе в компании ребят из нашей стаи. Всех, кроме одного, новенького, я знал с детства. Не было, правда, Степки Фетюка, но у него теперь другое занятие. Пацаны тоже сильно изменились за год: вытянулись, раздались в плечах, стали еще смуглее. Юный князь махнул мне рукой, мол, что стоишь – двигай сюда!

Когда семь лет назад я приехал в Новый Афон впервые, волнорезы уже были и выглядели так, словно их построили до нашей эры: серые, ноздреватые блоки потемнели, покрылись скользким налетом, а под водой обросли мидиями и зеленой паклей, мотавшейся в такт волнам. Кое-где из бетона торчали в труху проржавевшие железные петли, когда-то монтажники цепляли за них крюки крана. Видимо, блоки были с самого начала положены неровно, а потом, оседая, разошлись еще больше, перекосились, и внутри возникли затопленные проходы, образуя лабиринты. Особенно славился подводными коридорами пятый волнорез. Отчаянные местные шкеты втискивались в щели возле берега, а через минуту выныривали там, где лохматые плиты под углом скрывались в море. Мне было строго-настрого запрещено соваться в эти бетонные недра, я, конечно, не слушался, заглядывал в запретные лазы вместе с Лариком, но углубляться, теряя из вида свет, не решался. Мало ли что…

Я подошел к парням и каждому старательно пожал руку.

– Здорово, Юрастый!

Новый Афон – единственное место в СССР, где меня звали Юрастым. Почему? С какой стати? Теперь уже не вспомнить. Мне больше нравилось обращение Москвич.

– Давно приехал? – сдержанно улыбнулся Алан, лучший здешний ныряльщик по прозвищу Ихтиандр, парень с мускулатурой, как у Гойко Митича.

– Сегодня.

– Поныряем?

– Я чуларок видел!

– Что там твои чуларки? Лобаны пришли. Здоровенные! – У Алана было смуглое волевое лицо и близко посаженные карие глаза, настороженно-внимательные.

– Ну ты и вымахал! – хлопнул меня по плечу второй мой давний знакомец – армянин Сероп, по прозвищу Сиропчик.

Еще в прошлом году он выглядел кудрявым херувимом с большими голубыми глазами, опушенными такими густыми ресницами – любая девчонка обзавидуется. За год он превратился в крепкого пацана, а на щеках выступила темная поросль. Из разговоров я знал, что родился Сиропчик в Турции, откуда его родители с детьми сбежали на собственном грузовике, и машину у них в СССР не отобрали, разрешив развозить на ней молоко по санаториям. Добрый, улыбчивый Сиропчик, едва заходила речь о стране, где он появился на свет, темнел лицом, ругался и говорил, что турки хуже фашистов.

Братья Чучба молча пожали мне руку. Нестор и Фазил, коренастые, чернявые, смотрели обычно исподлобья, были немногословны и редко улыбались. Ларик относился к ним свысока, называя чукчами, хотя на самом деле они были абхазами родом из села Лыхны, а жили в блочной хрущевке за рынком, так как их мать работала уборщицей на турбазе. Иногда, обсуждая что-нибудь между собой, они переходили на свой гортанный язык, которого толком никто не понимал. Однажды братья крепко сцепились с моим другом. Юный князь со слов Сандро доказывал, что никакой Абхазии в природе не существует, это часть великой Грузии, а настоящее название Нового Афона – Ахали Атони. Братья же отвечали, что истинное имя этих мест – Пцырдсха, и, наоборот, когда-то даже Кутаис принадлежал абхазским царям! Слово за слово, дело кончилось потасовкой. Алан еле растащил драчунов, навешав звездюлей всем спорщикам.

Пятого пацана, рыжего, веснушчатого, губастого, я никогда прежде не видел. Звали его Яшей, рука у него оказалась холодной, как лягушка, он явно нервничал, готовясь к чему-то важному.

– Ну что, Горелый, готов? – строго спросил новичка Алан после того, как я со всеми перездоровался и для приличия высказался по поводу хорошей погоды.

– Гот-т-тов… – ответил тот, не попадая зубом на зуб.

– Смотри, дело стремное! У тебя что по физкультуре? – Ихтиандр неожиданным тычком проверил Яшин пресс, но пацан был начеку.

– Пять.

– Неплохо! У нас теперь новая испытуха. – Алан повернулся ко мне, объясняя: – Без этого в стаю не берем!

– Какая? – спросил я, внутренне сжимаясь от недоброго предчувствия.

– Сейчас узнаешь. Тебе тоже придется!

И тут я обратил внимание, что парни сгрудились вокруг довольно широкой щели между блоками, – внизу плескалась черная вода. Когда-то давным-давно я бежал по волнорезу и чуть не провалился туда.

– Запоминай, Горелый, – приказал наш вожак. – Подныриваешь сбоку, между пятой и шестой секцией. Проход там широкий, потом поворачиваешь налево, будет поуже, но терпимо, а вот дальше, направо, надо протискиваться. Главное – не дрейфь, руками помогай! Потом будет куб, там просторнее. Когда строили, наверное, пару блоков налево загнали. Там и вода светлая, солнце через щель попадает. В кубе перегруппируешься и прочухаешься, лицо как раз в щель умещается, можно отдышаться. Сначала дышишь, потом руку высовываешь. Не наоборот, запомни! Одновременно не получится: узковато. Поприветствуешь нас, наберешь воздуха под завязку – и назад тем же путем. Усек?

– Усек… – неуверенно кивнул Яша. – Я попробую…

– Нет, Горелый, так не пойдет! Если не уверен, бздишь – даже пробовать не стоит. Там и останешься.

– Я не бзд… не бзд… Не боюсь! – твердо ответил Яша, побледнев так, что веснушки на лице стали фиолетовыми, как чернильные брызги от испорченного пера на тетрадном листе.

– Тогда – вперед! И запомни: самое трудное – это обратный путь. Там есть такой выступ. Когда туда плывешь, его почти не чувствуешь, скользкий, а вот обратно он почему-то упирается в живот. Ты брюхо-то втяни, но воздух ни в коем случае не выпускай, иначе кислорода не хватит. И звездец котенку. Понял?

– Понял.

– Повторить?

– Не надо.

Яша обреченно помотал рыжей головой и медленно, словно оттягивая время, обнял всех нас поочередно. Он прижал свои жесткие, как мочалка, волосы к моему лицу, и я почувствовал запах девчачьего мыла, знакомый по заводскому душу, когда входишь в кабинку после молоденькой фасовщицы с конвейера.

– Давай, давай! – Алан хлопнул его по плечу и резко подтолкнул.

Яша обреченно улыбнулся и прыгнул с мола, очень грамотно войдя в воду, почти без плеска и брызг, не то что я, тюлень, на глазах у Зои. Мы сгрудились на краю волнореза, наблюдая, как он вынырнул, жадно глотнул воздух, снова ушел на глубину, словно прильнув ко дну, и буквально заполз в расщелину, часто работая ногами, и вода в этом месте стала молочного цвета от мелких пузырьков воздуха.

– Не утоп бы! – проговорил Сиропчик, когда белые ступни ныряльщика исчезли в проходе.

– Не должен, – ответил Алан. – Крепкий пацан. Мы же не утопли. Если все делать правильно, не психовать – ничего не случится. Главное не бздеть!

– Значит, секреткой больше не испытываете? – по возможности равнодушно спросил я, заметив, что у каждого члена стаи на груди теперь висит не «куриный бог», а «крабовый амулет».

– Детский сад! – скривился Ларик.

– Ясельная группа, – подбавил Сиропчик.

– Х-р-р, – фыркнули братья Чучба, переглянувшись.

– Да, это для хиляков, – кивнул я, хотя и прежняя проверка тоже была не из легких.

Брался крупный рапан, конечно, вываренный и вычищенный, красился в белый цвет, затем Ихтиандр отплывал в море и не сразу, а попетляв между волнорезами, незаметно бросал секретку на глубину, где каменные отроги терялись в светлом песке, изборожденном волнистыми линиями, как стиральная доска. Достать меченую раковину непросто. Во-первых, ее еще надо высмотреть на дне, во-вторых, донырнуть – с каждым годом глубина увеличивалась. Алану-то что? Он на десять, а то и двенадцать метров запросто уходит: у осетин очень широкая грудная клетка, как разъяснил мне Башашкин, а значит, и легкие емкие. У них в оркестре есть трубач из Владикавказа, он такое соло без всякого передыха выдает, что его маршал Малиновской именными часами наградил, прослезившись.

Я в прошлом августе нашел секретку только с третьей попытки, а когда выныривал, думал, не выдержу и потеряю сознание. Но мне известен один приемчик: когда воздуха катастрофически не хватает, надо делать частые-частые глотательные движения, обманывая организм, тогда можно выиграть секунд двадцать – тридцать, чтобы не захлебнуться. Тем, кто прошел испытуху рапаном, Алан торжественно надевал на шею леску с «куриным богом», так называется обкатанный морем камешек с дырочкой, не просверленной, а натуральной. Подумаешь, скажете, поищи на пляже, повороши мелкую гальку и обязательно найдешь вскоре серый окатыш с отверстием. Но в том-то и дело, что «куриные боги» Алана были розовые, полупрозрачные, очень красивые, и где он добывал такие – никто понятия не имел!

– Тихо! Он дошел до поворота! – произнес Ихтиандр, заметив крупные пузыри воздуха, вынырнувшие из лаза и устремившиеся вверх.

– Что-то долго копается… – поежился Ларик. – Я вообще не заметил, как туда-сюда проскочил. Не надо было полудёнки дожидаться.

– Может, заблудился? – с тревогой предположил Сиропчик. – Там есть одно ответвление, а мы Яшке не сказали…

– Плохо, – произнес Нестор.

– Очень! – добавил Фазил.

– Значит, так, – скрипучим голосом предупредил Алан, – если не дай бог… сразу расходимся. Никто ничего не видел, не слышал, не знает. Москвич, ты все понял?

– Угу. Но… – Я кивнул и помотал головой как-то одновременно, чувствуя холод в животе.

– Никаких но. Помочь мы ему уже не сможем. Просто разбегаемся.

– Но ведь нас же все видели.

– Кто все? – Вожак стаи посмотрел на меня с удивлением. – Никто нас не видел. Оглянись!

И точно: в нашу сторону никто даже не смотрел. Немногочисленные загорающие лежали или ничком, уткнувшись в подстилки, или же навзничь, заслонившись от солнечной действительности чем попало: газетами, шляпами, полотенцами. Один комик прикрыл глазницы плоскими овальными камешками. Чистый покойник! Кто-то углубился в книгу, кто-то сосредоточенно отгадывал кроссворд, встряхивая головой, как копилкой, чтобы вспомнить нужное слово из пяти букв, заканчивающееся на «й». Парочка молодоженов с новенькими кольцами, сияющими на солнце, закрылась большим полосатым пледом и безответственно целовалась. В московском троллейбусе им давно бы сделали строгое замечание, но тут курорт. Башашкин неторопливо беседовал, присев на край лодки, с другом своей молодости Ардавасом – седым пузатым стариком в черных сатиновых трусах.

– И вообще. Сначала мы гуляли в эвкалиптовой роще, а потом пошли на Голый пляж, – нарочито беззаботным голосом проговорил Сиропчик. – Яшка матери так и наврал. На всякий пожарный…

– А кто у него мать? – спросил я.

– Новая русичка – Софья Леонидовна Горелик. Она с первого сентября приступает.

– Откуда ты знаешь? – насторожился Ларик.

– Мой отец их вещи перевозил из Адлера. Сказал, столько книг еще никогда не видел!

– Тихо! – поднял руку Алан. – Не каркайте!

И тут из щели донеслось бульканье, послышался отдаленный всхлип и сиплое дыхание. Мы склонились: там, внизу, где плещется темная вода, белело сжатое с боков бетонными стенками лицо с выпученными глазами, острым носом и раздвинутыми, как у рыбы, губами. Потом оно исчезло, а из просвета между блоками показалась бледная пятерня с синими ногтями.

– Молодец, Горелый! – просиял Ихтиандр, присел на корточки и с чувством пожал руку, торчащую из каменной расщелины.

Мы сделали то же самое. Яшины пальцы были холодные, как лед, и мелко дрожали. Алан сложил ладони рупором и крикнул вниз:

– Теперь не торопись, отдохни, отдышись, успокойся. Потом возвращайся!

Мы вернулись на край волнореза, уставившись на то место между секциями, откуда должен был вынырнуть испытуемый. Вода возле лаза клубилась мутью, видимо, протискиваясь, он разбередил ил, набившийся в щели. Вдруг на поверхность, как пробка, выскочила рыжая голова Горелого. Глаза его были широко открыты, а рот разинут. Яша с хрипом несколько раз втянул в себя воздух, потом, опрокинувшись, долго лежал на спине, вздымая грудь. Наконец, очухавшись, он подплыл к поросшей водорослями бетонной стене.

– Осторожно, не порежься о мидии! – предупредил Фазил. – Давай руки!

И мы втащили его на горячий от солнца волнорез. Парня всего трясло, а его тело покрылось гусиной кожей, твердой, даже колющейся, как крупная наждачка, такой на уроках труда работают по дереву.

– Молодец! – похвалил Алан и торжественно достал из кармашка синтетических шортов заслуженную награду – зазубренную фалангу боевой клешни большого краба.

Несведущие люди могли принять ее за клык какого-то страшного зверя. В самом деле, похожа! Внутрь «зуба» была вставлена и залита сургучом проволочная петелька, а в нее просунута леска. Но желающий может заменить жилку на анодированную цепочку. Ихтиандр торжественно надел фалангу на Яшину шею и по-комсомольски пожал руку:

– Поздравляю! Теперь ты наш!

И мы снова, только теперь совсем с другим чувством, обняли смельчака.

– Страшно было? – спросил я как бы между прочим.

– Ерунда! – синими губами улыбнулся Яша. – Главное, чтобы мать ничего не узнала. Вы никому не говорите, а то всем достанется!

– Она у тебя строгая? – подозрительно спросил Ларик, видимо, готовя себя к урокам русского языка, дававшегося ему с трудом, особенно правописание.

– Нет. Добрая. Просто она сразу умрет от ужаса.

– Ну, Юрастый, а тебе слабо? – повернулся ко мне Алан.

– Почему слабо? – смело ответил я, чувствуя внезапную дрожь в коленях.

– Может, прямо сейчас? – усмехнулся Сиропчик.

– Ему надо отдохнуть с дороги, – вмешался мой друг. – Да и Башашкин заметит.

– Это ни к чему! – покачал головой Нестор.

– Ни к чему! – подтвердил Фазил.

– Тогда готовься! – предупредил Ихтиандр, внимательно глянув на меня.

– И готовиться тут не к чему! – беззаботно ответил я, покосившись на Яшу, которого все еще бил озноб.

Когда мы гурьбой сошли с волнореза на берег, нам навстречу из воды выскочил счастливый Рекс, и все шарахнулись в стороны, так как, отряхиваясь, пес мог обдать водой с ног до головы не хуже поливальной машины. Рассыпались мы вовремя: сеттер несколько раз содрогнулся всем телом, а уши захлопали, как лопасти вентилятора, и брызги разлетелись на полпляжа. Кто-то из загоравших взвизгнул, заругавшись…

6. Женская честь

Батурин так и сидел на краю лодки с другом своей бурной молодости, и они о чем-то невесело разговаривали. Увидев, что мы с Лариком направляемся к ним, он пожал Ардавасу руку, тот тяжело поднялся и, припадая на одну ногу, сильно усохшую, поковылял к калитке: его дом стоял почти на пляже, и свободных коек там никогда не было.

– Какой джигит пропал! – вздохнул, глядя ему вслед, Башашкин. – Что жизнь с людьми делает! Боже мой!

– Вы еще Пахана не видели… – тихо сказал Ларик. – А знаете, что отец в молодости Ардаваса чуть не зарезал? За тетю Аню.

– Это весь Афон знает. Ладно, пошли домой! – Дядя Юра строго на меня поглядел. – Накинь на плечи полотенце, сгоришь, как сукин сын!

…Старшая сестра Сандро – Машико, позоря княжескую кровь, вышла замуж за армянина Мишана Сундукяна, работавшего простым шпалоукладчиком. Поначалу за ней, правда, ухлестывал Мурман, но, как выяснилось, без серьезных намерений. Да и какие намерения могли быть у главного афонского хулигана? Когда он сел в тюрьму, к девушке посватался Мишан, она сразу согласилась, а свадьбу сыграли быстро, как на пожар торопились, боялись, наверное, что родня отговорит его жениться на грузинке. Старик Суликошвили, которого я никогда не видел, долго не мог смириться с выбором старшей дочери и простил только перед смертью. Илларион Леванович, говорят, был дедом суровым и чуть что хватался за ружье. А возмущенный Сандро год с сестрой не разговаривал, хотя жили они под одной крышей. Иногда, крепко поддав с Башашкиным, в ту пору активно выпивавшим, он в сердцах кричал, жестикулируя, как итальянец:

– Вах! Я грузин, а мои родные племянники – армяне! Она бы еще абхаза в дом привела!

– А ты, кацо, с евреев бери пример, – советовал ему мудрый дядя Юра.

– В каком смысле?

– В прямом: у них национальность по матери считают, чтобы уж наверняка, без обмана. Умный народ. А мать у твоих племяшей кто?

– Чистокровная мингрелка!

– То-то и оно! Спи спокойно, дорогой товарищ, анонимка не подтвердилась! Наливай!

– Погоди, но тогда получается, мой Илларион – русский, вернее – казак?

– С чего ты взял, дорогой товарищ? У вас-то, грузин, как национальность определяется?

– Конечно, по отцу!

– Ну вот! В метрике у него что написано?

– Грузин!

– Что и требовалось доказать. Выпьем за дружбу народов!

Родня еще долго дулась бы на Машико, но тут отчудила младшая сестра Анна. Сначала она до помрачения влюбилась в своего одноклассника – юного Ардаваса, невозможного красавца, сбежала с ним в горы, там они жили в заброшенной сакле, возле паровоза, пока Сандро их не нашел, и точно зарезал бы соблазнителя, но тот скрылся в чаще, а разгневанный брат привел беглянку в дом на веревке, как шалопутную козу. Разгневанный дед Илларион с криком: «Дались вам эти армяне!» – хотел застрелить ее из охотничьего ружья, но бабушка Кетеван спрятала патроны, а у соседей гордый мингрел одалживаться не привык. Так, по крайней мере, вспоминали взрослые, выпив вина и чачи, но вот что удивительно: давние события, едва не закончившиеся кровопролитием или вечным проклятием, с годами воспринимались иначе, чуть ли не с грустной благосклонностью, а то и с улыбкой. В горах, судя по тем же застольным обмолвкам, Анна лишилась девичьей чести, потеряв право стать со временем чьей-то невестой, а следовательно, и женой. Жуткое горе для кавказской семьи!

Слушая эти разговоры и будучи крайне мал, я догадывался, что речь идет об утрате чего-то очень ценного для девушки, но чего именно, не мог понять, хотя важность потери косвенно подтверждал один факт: во всех киосках Нового Афона и Сухуми пылилась толстенная книга. На лиловой обложке большими белыми буквами было написано:

Иван Папаскири

ЖЕНСКАЯ ЧЕСТЬ

Роман в трех книгах

Со временем я, конечно, понял, о чем шла речь. Образно выражаясь, если билет девушки уже кем-то прокомпостирован, то в поезд семейной жизни ее вряд ли посадят. В общем, недостойное замужество Машико померкло в сравнении с позором несчастной Анны. К тому же Мишан оказался невероятным трудягой, и вскоре на своем куске родового участка, выделенном дедом Илларионом, он начал строить новый дом для растущей семьи: два сына и дочь. Сандро, глядя на это, злился, хорохорился и клялся, что его дворец в отличие от халупы шурина будет двухэтажный с террасой по периметру, но дальше обещаний дело не шло, а потом он попал в тюрьму за драку на базаре с представителем закона. С милицией здесь, на Кавказе, можно всегда договориться, но буйный Суликошвили отнял у постового табельный наган и гонял сержанта по всему рынку, стреляя на ходу и взводя курок почему-то зубами, на этой детали делали упор все, кто брался описывать знаменитую катавасию: «Ну, чистый абрек!» Этот подвиг прославил Пахана от Гагр до Сухуми.

Тем временем Анна от позора сбежала в Россию, в Армавир, где окончила техникум и вышла замуж за русского инженера Петю Карнаушкина, без памяти влюбившегося в нее с первого взгляда, едва увидев на городской танцплощадке. Конечно, невеста побаивалась, что в ночь после загса ребром встанет вопрос об утраченной девичьей чести и прокомпостированном билете, но бедняга на свадьбе от радости так напился, что совершенно не помнил момент, когда из жениха превратился в законного мужа. На утро, узнав от юной жены, что ей было очень больно, впал в бессознательное счастье. Обо всем этом острая на язык тетя Аня, понизив голос, со смехом рассказывала за столом сестре и невестке, добавляя все новые и новые подробности, а у детей острый слух и отличная память.

На русского зятя семья Суликошвили нарадоваться не могла, прощая ему очевидные недостатки, и если он приезжал с женой и сыном Павликом в отпуск, его носили на руках в буквальном смысле слова: Петя в отличие от местных мужчин, знавших меру в застолье, надирался до самозабвения, и тогда его бережно уносили в избушку. Один приезд армавирской семейки мне хорошо запомнился из-за грандиозного скандала, редкого даже для шумных и сварливых нравов Суликошвили-Сундукянов. Когда блаженно-беспомощного Карнаушкина в очередной раз оттащили на покой, мрачная Машико буркнула, мол, для грузинки жуткий позор жить с таким отпетым алкоголиком. Вот она бы не смогла ни за что! Лучше уж одной. В ответ обидчивая Анна процедила: да, муж у нее пьет, как помпа, зато он инженер, а не шпалоукладчик, и первенца она, если кому-то интересно, родила от законного супруга, а не черт знает от кого! И хотя это была явная клевета, тянувшаяся со времени давней дружбы с Мурманом, Машико побелела, как наволочка, схватилась за сердце и убежала, горько рыдая, а уж это она умела в совершенстве. Повисла страшная тишина, слышно стало, как оса ползет по липкому краю стакана. Сандро, даже не выругавшись, что свидетельствовало о высшей степени ярости, встал и залепил младшей сестре такую пощечину, что та буквально слетела с лавки.

– Еще раз скажешь такое, убью как собаку! – тихо пообещал он, и ему все поверили.

На следующий день Карнаушкины переехали в санаторий «Апсны», где в ту пору трудился истопником Сандро, правда, долго он там не задержался, так как макнул в фонтан слишком заносчивого курортника, занимавшего номер люкс. Уступив им свою служебную каморку, сам Суликошвили ночевал в библиотеке, в бывшей церкви. «Сплю, как святой, в алтаре!» – сообщил он, вернувшись со смены. В следующий раз Анна приехала к родне погостить с Павликом уже без Пети Карнаушкина.

А легендарного Мишана я ни разу живьем не видел, в мой первый приезд он так и не появился в Новом Афоне, работал далеко от дома без выходных: через Грузию в Армению должен был проследовать Хрущев для встречи с ереванскими трудящимися, и железную дорогу срочно приводили в порядок. А на следующий год я обнаружил Машико во всем черном. Оказалось, одновременно строить свой дом и укладывать без отдыха государственные шпалы невмоготу даже очень сильному человеку. Закончив побелку комнат, готовых к приему первых отдыхающих, что обещало резко повысить благосостояние семьи, Сундукян-старший спустился по новенькой лестнице во двор, чтобы занести в помещение кровать. Она была втрое легче тех шпал, которые Мишан, если верить Башашкину, крутил в руках, как фокусник тросточку, но вдруг силач страшно закричал, схватился за грудь и рухнул замертво.

– Разрыв сердца! – констатировала скорая помощь. – Покойный пил?

– Нет, что вы! Он работал! – сквозь рыдания ответила безутешная Машико.

– Лучше бы пил… Сосуды надо тренировать.

На похоронах ее держали за руки, так как она в отчаянии вырвала почти все волосы на голове. У вдовы смолоду было плохое зрение, на что и списывали ошибки молодости. Теперь же от потрясения она почти ослепла и носила очки, напоминавшие театральный бинокль, к которому приделали заушные дужки. Машико осталась с двумя несовершеннолетними детьми: Карине, как и мне, было восемь, младшему, Мишане, любимцу покойного, – три. Все утверждали: мальчик – копия отца и лицом, и статью. В дошкольном возрасте он смахивал на пятиклассника. А вот старший сын Ашот в ту пору служил срочную на Байконуре, и по гуманным советским законам, как единственного кормильца в семье, его досрочно уволили в запас.

Рядовой Сундукян вернулся домой дней через пять после нашего приезда, не отслужив года. Он всех обнял, созвал родных и близких за длинный стол, еще не разобранный после поминок, и тут же, во дворе, хотел сжечь, как и положено, парадную форму, оставив себе на память только фуражку, но дядя Диккенс, младший брат покойного, не позволил, объяснив, что китель и брюки из чистой полушерсти просто необходимы ему при укладке шпал зимой. Оказывается, в Абхазии тоже бывает снег!

За столом, выпив, Ашот гордо рассказывал, что из десяти месяцев службы он половину просидел на гауптвахте, где неплохо себя чувствовал.

– Есть в кого, – тихо заметила Анна, но Нинон так ее пихнула в бок, что та чуть не подавилась мясом.

И все бы ничего, но у Сундукянов тем летом снимали комнату ленинградские чертежницы, одна постарше, вторая помоложе. Подруги. Я их хорошо запомнил, так как ежевечерне смотрел вместе с ними телевизор, стоявший на новенькой веранде. У Суликошвили тогда своего «ящика» не было, Сандро из-за этого страшно переживал, ерепенился, но если передавали футбол, смирив гордыню, шел к полуармянской родне. Молодую чертежницу я и сейчас вижу будто живую, особенно ее голубые, как у Мальвины, глаза, а вот старшую помню хуже, так как старался на нее не смотреть. Она курила, а женщины с сигаретами почему-то сызмала действуют на меня очень странно: по неизвестной науке причине мой двадцать первый палец мгновенно твердеет, вздымая штаны, поэтому, отправляясь к телевизору, я брал с собой книжку и, раскрыв, клал на колени.

– Какой развитой мальчик! – переглядывались чертежницы. – Что читаем?

– «Золотой ключик».

– Отличный выбор!

Как-то вечером мы смотрели спектакль «Оптимистическая трагедия». Когда красивая большевичка в кожанке, застрелив развязного матроса-анархиста, строго спросила: «Ну, кто тут еще хочет комиссарского тела?» – старшая захлопала в ладоши и закурила, а я поправил книгу на коленях.

Так вот, вернувшись, Ашот праздновал свой досрочный «дембель» неделю. Заодно решили отметить и отъезд ленинградок, их отпуск закончился, поезд отходил утром. Когда стемнело и застрекотали цикады, рядовой запаса позвал девушек погулять вдоль берега и на прощание искупаться в ночном море. Младшая наотрез отказалась, объяснив, что у нее еще не уложены вещи, а старшая охотно согласилась, так как хотела в последний раз окунуться в светящуюся соленую воду.

Посреди ночи я проснулся в избушке от шума: крики, рыдания, причитания, грохот, топот…

– Что там такое? – спросил я Батуриных, когда те, странно переглядываясь, вернулись в комнату.

– Спи, не твое дело! – цыкнула тетя Валя.

Наутро, отправляясь на пляж, я не обнаружил ни чертежниц, что понятно – они уехали домой, ни Ашота. На вопрос, где наш «дембель», мне раздраженно ответили, мол, ушел в горы за кизилом на несколько дней.

«Странно, – подумал я, – за кизилом идут утром, а возвращаются к обеду, сгибаясь под тяжестью полных ведер. Если собирать несколько дней, то просто не хватит рук, чтобы дотащить добычу до дома. Нужен транспорт. Хотя бы тележка. А она стояла на месте, прислоненная к стене».

Башашкин, выслушав мои сомнения, сказал так:

– Запомни, племяш, при Сталине Беломорканал рыли с одной стороны слишком разговорчивые, а с другой слишком наблюдательные. Понял?

После обеда примчался взъерошенный и обсыпанной мукой Сандро (он тогда работал в пекарне). Взрослые сошлись за столом и что-то обсуждали, озираясь. Я как раз завернул по надобности в «Храм раздумий» и задержался там, оттуда был хорошо слышен секретный разговор старших, и мне стала известна невероятная вещь: оказывается, прогуливаясь вдоль тихого ночного моря, Ашот изнасиловал чертежницу. Пистолета, как у красивой комиссарши в кино, у девушки с собой не оказалось. Слово – «изнасиловать» – я тогда услышал впервые, и оно мне сразу не понравилось своей грубой избыточностью.

– Скотина! – вскричал Сандро. – Идиот! Это же 117-я! Трешка в лучшем случае. Ему что, шмар на турбазе мало?!

– Мальчика можно понять, – всхлипнула Машико. – Он из армии… Соскучился…

– По чему соскучился? По нарам? Я, когда с зоны вернулся, хоть кого-то пальцем тронул? А я ведь тоже «соскучился». Не бил он ее хотя бы?

– Нет, не бил, но синяки остались, – пролепетала Нинон. – Беда в другом…

– А в чем?

– Нетроганая она…

– Целка, что ли? – ахнул Сандро. – Не может быть. Она ж курила!

– Курить курила, а мужиков до себя не допускала, – вставила тетя Валя. – Так бывает. У нас в Росторфе, в отделе кадров…

– 117-я с отягчающими. До десяти! – перебил Суликошвили.

– Но она сама-то дура, что ли? – возмутилась Анна. – С молодым жеребцом на ночь глядя купаться пошла! Не понимала, чего ему от нее надо? После казармы. Как нарочно дразнила!

– Не понимала, – объяснила Батурина. – У них в Ленинграде вдоль Невы обгуляйся ночью – никто тебя даже пальцем не тронет. Ей и в голову не приходило!

– Здесь Кавказ! Южная кровь! Понимать надо! – заорал Сандро. – Вина налейте! Подала она заяву-то?

– Нет-нет, – затараторила Нинон. – Мы ее по-бабски уговорили. Мол, в милиции сейчас все равно никого нет: свадьба у инспектора. А по пути могут схватить, увезти в горы и закопать, никто потом не найдет. Так уже бывало…

– Когда?

– Сам знаешь. Они, даром что ученые, поверили, до утра в комнате закрылись, а чуть свет с чемоданами на поезд убежали.

– Это вы хорошо придумали! Бог даст – обойдется. Целки, они больше всего позора и стыда боятся. А кобеля этого чтобы я здесь не видел. Вот дурная кровь! Застрелю как собаку!

Но не обошлось. Из обрывков разговоров (взрослые недооценивают остроту слуха у подрастающего поколения) стало ясно: доехав до Ленинграда, бедная чертежница побежала к милиционерам, а те переслали заявление потерпевшей в Новый Афон, по месту преступления, и вскоре в нашу калитку вошел тогдашний участковый Гурамишвили, по прозвищу Гурам. Он тяжело присел к столу, снял фуражку, вытер ее изнутри носовым платком. Жарко. Я заметил, что его белая рубашка с короткими рукавами настолько промокла от пота, что стали отчетливо видны густые полосы на спине служителя закона. Машико хотела угостить его домашним вином с козьем сыром, но он покачал головой и строго спросил:

– Где Ашот Михайлович Сундукян, 1944 года рождения?

– Сами не знаем, – неумело всплеснула руками мать нарушителя.

Участковый хотел поглядеть ей в глаза, но передумал: сквозь такие толстенные стекла понять, какой у человека взгляд, честный или лживый, невозможно.

– Будем объявлять в розыск.

– Зачем в розыск?

– А ты чего хотела, женщина? Это же – 117-я с отягчающими.

– Она сама с ним пошла!

– И что с того? Там и справка от гинеколога приложена. Мало ему гулящих? Пусть лучше сам придет! За явку с повинной скостят пару лет.

– Может, денег дать? – Нинон положила руку на грудь, где хранила, пристегнув булавкой к лифчику, семейные сбережения.

– Кому дать?

– Тебе.

– А заявление я куда дену – съем? Оно же в горотделе на контроле.

– Что же делать?

Тут казачка заметила, как мы с Лариком, разинув рты, внимательно слушаем их разговор, и так рявкнула, что нас ветром сдуло. Но имя Мурмана мы все-таки уловили. На следующий день, вернувшись с моря, я с удивлением увидел у нашей покосившейся калитки белую «Волгу» со скачущим серебряным оленем на покатом капоте, именно такие тачки угонял Юрий Деточкин в фильме «Берегись автомобиля». Шофер в ворсистой, несмотря на жару, кепке, опершись о крыло, величественно курил. За столом под виноградным навесом сидел лысый пузатый грузин в белом костюме. Лицо у гостя было красное, щекастое, а густые сросшиеся брови над мощным носом напоминали обувную щетку. На волосатом пальце сверкал золотой перстень с печаткой, на ногах сияли белые лаковые штиблеты с мысками, острыми, как нос Буратино. Машико стояла перед лысым на коленях и плакала, а Нинон, увидев нас, замахала руками, мол, сгиньте с глаз долой, ироды!

Через несколько дней появился Ашот, тихий, побитый и пристыженный, а вскоре мы отбыли в Москву. К Новому году Батурины получили, как обычно, из Нового Афона посылку с мандаринами и письмо, из него следовало, что рядового запаса, чудом избежавшего тюрьмы, слава богу, женили на проводнице поезда дальнего следования Эмме, очень хорошей женщине, правда, разведенной и с «хвостом» – сыном-пионером, но зато она обладала двухкомнатной секцией в Сухуми и привозила из рейсов много отличных шмоток. Когда мы приехали в следующий сезон, гордый Ашот, одетый во все импортное, похвалялся своей женой, предлагая оценить ее в купальнике на пляже. Я так и сделал: ничего особенного, если не считать арбузной груди и бедер, напоминающих контрабас. А вот Башашкин одобрительно цокнул языком и, к неудовольствию тети Вали, сказанул, что без хорошего смычка в этой оркестровой яме делать нечего.

Прошел год. Из обрывков разговоров я узнал, что молодая семья распалась. Пока Эмма пропадала в рейсах, Ашот бездельничал, сшибал девушек на пляже, прельщая их своей атлетической фигурой и завлекая на ночные прогулки вдоль моря, но теперь уже по взаимному согласию. Однако и жена своего не упускала, как-то из поездки, кроме обновок, она привезла нехорошую болезнь, впрочем, проводница всех уверяла, что чиста, как утренняя роса, а «наградил» ее как раз муженек, шлявшийся неведомо с кем. На это мудрый Башашкин покачал головой:

– Странно, обычно зараза к заразе не пристает…

В общем, они со скандалом разбежались, а дядя Юра заметил, что оно и к лучшему, так как в результате беспорядочных измен оба могли остаться без носа. Что он имел в виду, я тогда не понял. У нас в Маргариновом общежитии тоже случаются разные семейные скандалы, но чтобы, ссорясь, супруги отгрызали друг другу носы, такого я не слышал. Впрочем, у меня пока еще небольшой жизненный опыт.

Ашот вернулся из Сухуми в Новый Афон, вел антиобщественный образ жизни, тунеядствовал, в конце концов затеял драку на танцплощадке возле монастыря и сломал челюсть отдыхающему со связями. Дело запахло судом, тогда снова бросились в ноги к Мурману, и тот услал хулигана куда-то далеко в горы – выращивать и сушить табак. Больше я бедового дембеля не видел, хотя слышать о нем мне приходилось еще не раз.

7. Шампанские яблоки

Когда мы вернулись с моря, приготовления к обжорству в честь нашего приезда были в самом разгаре. Под виноградным навесом накрывали стол, точнее два сдвинутых вместе стола, второй принесли Сундукяны. На блюде белел украшенный зеленью ноздреватый домашний сыр, вроде брынзы, но не такой соленый. Посередке поставили эмалированный тазик с салатом: крупно нарезанные огурцы и помидоры вперемешку с кольцами фиолетового лука, все это обильно полито маслом и посыпано молотым черным перцем. На отдельной тарелке возвышался стог из петрушки, кинзы, укропа, базилика… Блеклые веточки тархуна напоминали наш подмосковный сорняк, растущий где попало. Но запах!

Впервые приехав в Новый Афон, я с удивлением обнаружил, что зелень здесь едят совсем не так, как в Москве. Мы мелко ее режем и посыпаем кушанья, а они бросают в рот целый пучок и жуют, будто коровы сено. На блюдце я заметил очищенные зубчики чеснока и длинные бурые перчики с загнутыми концами. В наивном детстве, увидев, как Сандро поглощает эти стручки, хрустя и жмурясь от удовольствия, я захотел тоже попробовать, думая, будто это местная разновидность сладких гороховых лопаток. Меня долго отговаривали всем столом, но я заладил:

– Хочу, хочу, хочу…

– Ладно, попробуй, пацан! – ласково разрешил Суликошвили-старший. – Но потом уж не плачь!

Я решительно, словно это эскимо, отгрыз верхушку, пожевал, недоумевая, чего хорошего взрослые находят в бессмысленном перце – трава травой. Стручки желтой акации и те вкуснее! Но вдруг мой рот запылал колючим огнем, казалось, я жую раскаленный уголь, даже странно, что пламя из губ не вырывается! У меня намертво перехватило дыхание, по щекам покатились слезы. Я выскочил из-за стола, замахал руками и побежал по двору, как курица с отрубленной головой, не понимая – куда и зачем. Все сначала потешались, смеялись, показывая пальцами, потом забеспокоились, наконец, поймали меня, орущего не своим голосом, и высыпали в пекло разинутого рта горсть сахарного песка. Жжение постепенно стихло, сладость одолела перечный пожар, хотя язык еще долго потом болел, словно меня угораздило лизнуть кипящий чайник. С тех пор на острый перец, в отличие от безобидного болгарского, я только смотрел издали – и то с опаской.

– А Сандро приедет? – спросил я.

– Обещал! – ответила на бегу Нинон. – Скучает он в больнице.

– А если врачи не отпустят? – усомнилась Машико.

– Сбежит! Ты же знаешь Пахана! – успокоил Ларик, он гордился буйным своеволием отца.

Карина, тоже сильно повзрослевшая за год, принесла в глубоких тарелках мое любимое сациви, куски курицы высовывались из бежевой зернистой подливы, похожей с виду на кашу «Дружба», знакомую каждому пионеру-лагернику. Жаль, что у цып всего две ножки, а не больше, как у насекомых! На месте дедушки Мичурина или академика Лысенко, чьи портреты красуются в учебнике «Природоведение», я бы вывел кур-сороконожек, причем оторванная конечность у них снова отрастала бы, как хвост у ящериц. Не надо никаких птицефабрик с обреченно кудахтающими рябами – две-три «сорокуроножки» могли бы, не погибая, прокормить целое общежитие!

– Юрастый, не стой столбом! – приказала Карина и протянула мне полную тарелку.

Ставя ее на стол, я угодил пальцем в подливу, а потом незаметно облизнул: то что надо! Здесь сациви делают по-настоящему, добавляя много грецкого ореха, а не гороха, как в заводской столовой, и ничего удивительного, жалко им, что ли: в самом углу участка растет дерево с большими, как у фикуса, листьями, а с ветвей свисают гроздья плодов, напоминающих зеленые сливы, из них осенью вылупляются, как птенцы из скорлупы, настоящие грецкие орехи. Карина тем временем принесла корзинку с хлебом, насмешливо глянула на меня и спросила:

– Как добрались?

– Нормально.

– Ходили на море?

– Ага… А вы с Лиской где были, когда мы приехали?

– На базар с Машико мотались.

– А Мишаня?

– Бутылки из магазина таскал.

– А разве детям отпускают?

– Давид всем отпускает.

– А сейчас он где?

– Кто?

– Мишаня.

– Не знаю. Собак гоняет. Как водичка?

– Отличная!

– Алана видел?

– Да. А что?

– Ничего. Как там Москва?

– Стоит… – пробормотал я.

А можно было бы ответить: «Хорошеет, как ты!» Вообще-то, я ребенок в душе остроумный, только вот с находчивостью хуже, она у меня какая-то замедленная, вроде двери со специальным придерживателем. Карина пожала загорелыми плечами и снова поспешила на кухню. За год она вытянулась, особенно ноги, бедра стали шире, а грудь едва умещалась в тесной кофточке. Ее распущенные каштановые волосы доставали теперь до края короткой полудетской юбчонки. Но главное – в лице у нее появилась грустная мечтательность…

– Пить хочешь? – спросил меня Ларик.

– Угу.

– Сейчас!

Он по-хозяйски подошел к оцинкованному детскому корыту, в него был опущен садовый шланг, вода переливалась через край, в ней плавали отклеившиеся этикетки и охлаждались разнокалиберные бутылки: водка, вино, шампанское, пиво, лимонад. Воровато выхватив одну, юный князь зубом поддел железную рифленую пробку, послышалось знакомое шипение, и он протянул мне емкость с чуть дымящимся горлышком:

– Хлебни!

– Так это же пиво! – удивился я, сделав приличный глоток.

– А ты все еще лимонад сосешь? – ухмыльнулся он.

– Не только…

– Не харишься, не пьешь. Я из тебя сделаю человека. Пойдем покурим!

– Пойдем, – нехотя согласился я.

От пива голова слегка затуманилась. Ларик повел мня в наше укромное место – за избушку. Навстречу попалась Лиза, младшая сестра моего друга. Башашкин звал ее на французский манер «Лизон», а домашние – «Лиска» – за хитренький взгляд, который заметили все, едва ее привезли из роддома. Она тащила с кухни глиняную миску «баялды», так здесь называют тушеное рагу из овощей – баклажанов, помидоров, моркови, чеснока. Вкуснейшая вещь! За год девчонка почти не выросла, а только округлилась, да еще в повадках появилось что-то томное, как у настоящей женщины, паршивка стала подводить глаза и прицепила к ушам большие красные клипсы взамен крохотных серебряных колечек, такие здесь носят все девочки, чтобы не заросли проколотые мочки. Лискино лицо, даже когда она была совсем крохой, казалось мне каким-то иностранным, как, например, у Эдиты Пьехи. А когда по телику показали сериал «Четыре танкиста и собака», все тут же сообразили: «Наша Лиска – вылитая “сержант Лидка”!» И Башашкин стал звать ее «пани сержантка».

– А я матери скажу! – пригрозила ябеда, сощурив узкие глаза. – Курильщики!

– Скажешь – пожалеешь! – пообещал Ларик.

– Ага, испугал ежа голой попой! Обязательно скажу!

– Классные клипсы! – похвалил я, чтобы разрядить обстановку. – Даже в Москве таких не видел.

– Нелька подарила, – зарделась, подобрев, Лиска. – Кому-то в ресторане денег не хватило расплатиться…

Я давно заметил, чем дальше от столицы, тем безотказней действует на местных обитателей лестное вранье, мол, здесь у вас все гораздо лучше, чем в скучных окрестностях Кремля. Наивные люди!

– И глаза тебе тоже Нелька намазюкала? – завелся мой друг. – Размалевалась, как шмара вокзальная!

– Дурак! – фыркнув, она посмотрела на брата с презрением. – Все про тебя расскажу! Накуришься и задыхаться потом будешь! – процедила ябеда и понесла «баялду» к столу.

– Крути педали, пока не дали! – крикнул ей вдогонку юный князь.

– Лиска, небось, уже с парнями ходит? – тихо предположил я, глядя ей вслед.

– Что?! Я ей похожу! Зарежу сразу! Пошли!

За стеной избушки был тесно сложен тес, перепачканный цементом, видно, остался от разобранной опалубки. Ларик нашарил между досками красивую пачку: в синем ромбе было оттиснуто золотом «Иверия» – самые дорогие местные сигареты, в Москве их почему-то вообще не продают. В щели нашелся и спичечный коробок с яркой этикеткой: трехъязыкое, как на пионерском значке, пламя охватило домик, а ниже подпись: «Не шути с огнем!»

– Эх, последняя! – огорчился Ларик, заглянув в пачку. – Ну ничего, завтра у Додика возьму. В киосках таких нет. Дефицит. «Иверия» круче американских, понял? Спецтабак! Для правительства делают.

– А как же твоя астма? – поинтересовался я.

– Стал курить – сразу прошла! – засмеялся он, чиркнул спичкой, но лишь содрал коричневую боковину. – Отсырели… Погодь!

Ларик, снова пошарив между досками, извлек увеличительное стекло без оправы, определил место, где солнце еще пробивается сквозь листву, поймал лучи, а потом, то приближая, то удаляя лупу, совместил их в жгучую точку света и направил на серную головку. Через минуту послышалось шипение, и спичка вспыхнула, дав нам возможность закурить.

– Умеешь так?

– Еще бы, – я снисходительно фыркнул. – У нас на Казанке таких стекол – вагоны, приходи – бери!

– Привезешь на будущий год?

– Привезу, – твердо пообещал я, понимая, что напрасно соврал: за все наши опасные вылазки на товарные пути я нашел всего две лупы и то со сколами.

Запах сигареты оказался в самом деле очень приятным, не то что отцовский «Беломор», не говоря уже про «Махорочные», которые так любил покойный дед Жоржик. Мой друг выдохнул дым через ноздри, потом, вытянув губы, как аквариумная рыбка, поднимающаяся на поверхность к сухому корму, пустил несколько колец и повторил свою загадочную фразу:

– Я теперь, Юрастый, не тот. На, дерни!

Он протянул мне тлеющую сигарету. Я сжал, как учили, фильтр губами, стараясь не слюнявить, и «дернул».

– Да ты не затягиваешься! Не умеешь, что ли?

– Умею. Просто сегодня не хочется…

– Э-э, давай сюда! Нечего добро переводить, умельщик!

В прошлом году в пионерском лагере Лемешев учил меня затягиваться. Делается это так: надо набрать полный рот дыма, а потом воскликнуть, как будто удивляешься внезапной встрече с кем-то: «А-ах!» Я так и поступил, а потом долго, надрываясь, кашлял, будто вновь подхватил острый катар верхних дыхательных путей, из-за чего меня на две недели освободили от физкультуры. Потом курить меня учил Сталенков, но про эту жуткую историю даже вспоминать не хочется…

– Надо закусить, а то мутер сразу учует. – Ларик затоптал окурок, нагнулся и поднял с земли двухметровый арматурный прут, заточенный с одной стороны.

– Помнишь?

– Еще бы!

На соседнем участке у тети Белы около забора росли удивительные яблоки, такой сорт называется «шампанским»: если хорошенько откусить, мякоть пенится и шипит, как самое настоящее «Советское», которое у нас в семье пьют только на Новый год, и то Тимофеич всегда ворчит, что это баловство, пустая трата денег: два девяносто пять, дороже водки! А вдобавок потом еще изжога с отрыжкой.

В глупом детстве мы с Лариком часто играли в индейцев: втыкали в волосы петушиные перья, бегали по двору, истошно кричали, потрясали срезанными в бамбуковой роще древками, примотав к ним вместо наконечников кровельные гвозди. Не помню уж, кому первому пришло в голову с помощью этих копий добывать, просовывая сквозь забор, яблоки. Пока дело ограничивалось падалицами, все шло нормально, а вот когда мы занялись плодами, висевшими на ветках (некоторые величиной с дыньку «колхозницу»), разразился скандал. Тетя Бела, заметив резкую убыль урожая, прибежала на нас жаловаться и нарвалась на Сандро, а тот был и без того сердит: его за буйный нрав выгнали с очередной должности, кажется, билетера открытого кинотеатра. Узнав о хищении, он взбесился и долго гонялся за Лариком с ремнем, на котором правил обычно свою опасную бритву. В конце концов Суликошвили-старший умаялся, сел за стол и, повеселев, сказал, что парень, умеющий так бегать и увертываться, в жизни не пропадет. Мне же Башашкин дал за воровство подзатыльник, но легкий, словно взъерошил волосы. Он считает, чужих детей бить непедагогично, для этого есть родители. В воспитательных целях нас наказали – заставили собирать алычу, рассыпанную повсюду, и каждый раз, когда мы рапортовали об успешном завершении работы, тетя Валя, зорко оглядев двор, указывала нам на желтые шарики, затаившиеся под кустом, как отбившиеся от наседки цыплята:

– А это что там такое?

Когда мы подчистили, наконец, весь участок, и даже дотошная Батурина не смогла найти нигде ни одной палой алычи, налетел резкий ветер, и на землю обрушился настоящий желтый град. Только наступившая темнота освободила нас от исправительных работ. В результате набралось пять ведер. Часть пошла на компот и варенье, остальное Сандро и Башашкин оттащили Ардавасу, гнавшему чачу, знаменитую от Сухума до Гагр.

…Когда мы, покурив, вернулись из-за избушки к коллективу, стол был накрыт. Тетя Валя выставила московские деликатесы: шпроты, лосось в собственном соку, баночка красной икры – ее давали в праздничных заказах. Из печени трески она сделала салат, добавив мелко порезанные вареные яйца, лук и соленые огурцы. У нас в общежитии такое кушанье готовят только на Новый год, 8 Марта и 1 Мая.

В наше отсутствие появился дядя Диккенс, он, присев на корточки, раздувал мангал, размахивая куском фанеры, отчего его пушистые бакенбарды трепетали, как на ветру. В эмалированном тазу млело вперемешку с кольцами лука мясо, мелко нарезанное, залитое винным уксусом и густо поперченное. Шашлычных дел мастер Тигран вместо железных шампуров использовал очищенные от коры ветки местного кустарника, который, как уверяет Ларик, почти не горит. Угли под опахалом мерцали, наливаясь жаром и выпуская синие коготки пламени. Вокруг таза кругами ходила кошка Мася, серая, грязная, тощая, с голодными глазами.

– Нина Егоровна, шашлык ставить? – громко спросил Диккенс, глядя на казачку с блаженной улыбкой.

– Без Пахана не смей!

– А если он не приедет?

– Приедет!

Хозяйка осмотрела стол, нахмурилась и поменяла местами некоторые кушанья. Ей помогала Карина, в детстве нас с ней дразнили женихом и невестой, отчего мы оба жутко смущались, так как в слово «жениться» взрослые всегда вкладывали особый нескромный смысл. «Ну вот еще, – сердилась моя суженая. – Нужен мне ваш московский дурак!» Все знали: ей нравится Алан, хотя любой намек на эту склонность мог привести к потасовке, а дралась Карина как мальчишка, не царапалась, не щипалась, а била крепким кулачком прямо в нюх! Эти вспышки ярости, наверное, случались из-за того, что Ихтиандр до поры до времени не обращал на нее никакого внимания.

– А где Ашот? – Башашкин вспомнил про старшего сына Сундукянов.

– Зимой в отпуск приедет… – хмуро ответила вдова, проходя мимо с блюдом долмы, это такие маленькие голубцы, завернутые не в капустные, а в виноградные листья.

– Машико, а жилички твои где? Может, их тоже за стол позвать?!

– С Мурманом катаются. Нашли, дуры, с кем связаться! Он завтра в Москву уезжает. Развлекается напоследок. Седина в бороду, бес в ребро! Боюсь, чего бы там не вышло…

– Мурман еще никого не обидел! – игриво заметил дядя Юра.

– Не то что некоторые… – вставила злопамятная Нинон.

– Ну, хватит, хватит! Сколько можно? – застонала нервная Машико, переживая за непутевого сына.

– Давайте садиться, что ли! – неуверенно предложила казачка.

– Без хозяина вроде неудобно, – засомневалась тетя Валя.

И тут хлопнула калитка. За кустами не видно было, кто идет.

– Пахан! – расцвел Ларик и метнулся навстречу.

Но это пришел Давид, директор продмага, расположенного в трехэтажке, между вокзалом и Госдачей. Невысокий, пухлый, лысоватый, он был всегда печален, бессонная тревога материальной ответственности залегла в его маслянистых темных глазах.

– А что так рано, Додик? – удивилась Нинон. – Ты же до восьми торгуешь.

– Надоели! Идут и идут! – сердито объяснил гость, натягивая задравшуюся трикотажную тенниску на тугой живот. – Сколько можно! Имею я право на отдых? А еще говорят, у людей денег мало. Много у них денег, курицы не клюют! Вот закрылся и к вам!

– А чего один? Нельку-то где потерял?

– Не отпустили. Напарница заболела. А ресторан сегодня забит. Я заходил за ней – бегает с подносом, как лошадь намыленная. Попозже придет… – С этими словами Давид выставил на стол бутылку с красной этикеткой «Букет Абхазии».

– Ого! – оценили женщины, любившие сладкие напитки.

– Дефицит! – кивнул Башашкин, произнеся это слово с присвистом, в точности, как Аркадий Райкин по телевизору.

– Если под прилавок хороший товар прятать, тогда все скоро станет дефицитом! – сердито заметила казачка.

Вторая бутылка, выставленная завмагом, оказалась армянским коньяком с пятью звездочками.

– Ого! – воскликнул дядя Юра. – Где мои семнадцать лет?

– Может, развяжешь, Михалыч, на недельку? – мечтательно спросил труженик прилавка. – Как в старые добрые времена! Погудим.

– Ага, а за чертями потом ты с ним гоняться будешь? – сварливо уточнила тетя Валя.

– Нина Егоровна, мясо ставить? – снова нежно спросил Диккенс.

– Вот пристал, черт волосатый! Погоди! Остынет. Ладно, садимся! Наверное, моего врач не отпустил! – Она тяжело вздохнула. – Наливайте уж!

Нас с Лариком погнали мыть руки. Сбоку от «Храма раздумий» к старому инжиру, от которого остался полутораметровый пень, был привинчен шурупами алюминиевый умывальник. На ровном круглом спиле в жестяной банке от леденцов, прибитой гвоздем, лежало хозяйственное мыло. Мой друг для блезира погремел стержнем, разбрызгивая воду, и пошел к столу, а вот я основательно потер руки шершавым, как пемза, коричневым бруском. В прошлом году, хватаясь за все грязными пальцами, я заработал такой понос, что дня три выходил из «Храма раздумий» лишь для того, чтобы размять ноги, так как в позе орла они быстро устают и затекают. Когда я вытирал насухо ладони висевшим на гвоздике вафельным полотенцем со штампом пансионата «Апсны», у калитки появилась сгорбленная фигура. Это был изможденный старик в мятом обвислом костюме, явно с чужого плеча. В руках он нес круглую коробку с тортом. Видимо, ошибся адресом, здесь такое бывает, отдыхающие ходят друг к другу в гости, не зная местности, а улица Орджоникидзе, извиваясь, делает почти петлю, да еще ветвится тупиками.

– Гражданин, вам кого? – громко спросил я.

– Пацан, не узнал, что ли? – послышался знакомый прокуренный голос.

– Дядя Сандро?!

– А кто ж еще? Разуй глаза, Юрастый!

– Паха-а-ан! – закричал Ларик, метнулся навстречу отцу и повис у него на шее, как девчонка.

Вокруг них, счастливо лая, метался восторженный Рекс.

8. Пир горой

Утром я проснулся рано. В комнате пахло свежей побелкой и мебельным клеем, снаружи гомонили птицы, а южное солнце, едва встав над горами и пробившись сквозь листву, уже припекало лицо: на окна пока еще не повесили шторы. День обещал быть жарким.

«Главное сегодня не сгореть!» – подумал я, ворочаясь и вспоминая, как по неосмотрительности «обугливался» в прошлые годы.

Жуть! Я слышал, за границей уже придумали специальный крем: намазался и загорай весь день – даже не покраснеешь. Интересно, почему они там, за рубежом, раньше нас до всего додумываются? В чем тут дело? Лида считает, вся беда в бюрократии, вот, например, БРИЗ регулярно отправляет предложения рационализаторов в главк, а их там кладут под сукно. Я представил себе большой канцелярский стол, застеленный зеленой скатертью, которая буквально вспухла от засунутых под нее рацпредложений. «В “Правду” надо писать!» – говорит в таких случаях наш сосед дядя Коля Черугин. Он, кстати, когда-то пожаловался в газету, что детям в нашем Балакиревском переулке негде побегать-поиграть, в итоге для нас соорудили скверик на углу. «Печать – большая сила!» Даже если тебя в простой стенгазете «протащат» за опоздания на уроки, все равно действует на нервы. А тут нашлепают в типографии неимоверное количество экземпляров да еще засунут в каждый почтовый ящик! Позор на всю ойкумену!

Ребристая раскладушка, застеленная тонким матрасом, больно давила спину, я, колебля шаткую конструкцию, перевернулся на живот и продолжил критические раздумья. Ну, зачем, например, делают эти дурацкие спальные сооружения из трубчатых перекладин, реек и пружин? Самые лучшие раскладушки были у нас в детском саду, простые – дальше некуда: деревянные схлопывающиеся козлы с двумя продольными брусками, а к ним крепился обивочными гвоздями брезент – ни складочки, ни поперечинки, нигде не жмет, не давит – лежишь, как у Христа за пазухой! Воспитательницы ходят мимо и следят за тем, чтобы дети со своими глупостями не игрались. А что еще делать в тихий час, если не хочется спать?

От воспоминаний меня оторвал громовой раскат храпа. Я поднял голову с подушки: Батурины спали на новой полуторной кровати с полированными спинками. Для простора ее слегка отодвинули от стены, но так, чтобы не провалиться в образовавшуюся щель. Башашкин, раскинувшись, клокотал с такой силой, что дрожала пыльная паутинка под потолком. Тетя Валя тихо прикорнула сбоку. В котором часу они вчера вернулись из-за стола, я не знал, так как уснул без задних ног. Думаю, под утро. За полночь появился Аршба, в руках он, точно «конверты» с близнецами, держал два трехлитровых баллона вина изабеллы.

– Принимайте гостя, соседи, да умру я раньше вас! – весело сказал почтальон.

– Это вряд ли, – пробурчал Сандро, приглашая его за стол.

Засыпая, я слышал, как хозяева и гости, наевшись, режутся в карты, без чего тут не обходилось ни одно гулянье. Последнее, что я запомнил, перед тем как забыться, был возмущенный вопль Пахана. Если кто-то пытался подсмотреть его карты, он всегда кричал одно и то же:

– Твои глаза – мне в жопу!

– Уароубиджир! Не бранись, дад, да ослепну я вместо тебя, тут же дети! – виновато отозвался почтальон.

– А если дети, значит, можно в чужие карты пялиться?

…Вчера внезапно появившегося хозяина все по очереди обняли, расцеловали и с почетом усадили во главе стола, а потом старательно делали вид, будто не замечают в нем перемен, вызвавших у меня оторопь. Наоборот, все уверяли, мол, окреп, посвежел, появился румянец. Суликошвили-старший в ответ криво усмехнулся и сообщил, что врачи ему строго-настрого запретили пить, и тут же, умело подцепив ногтем «козырек», сорвал металлическую пробку с коньяка и вопросительно посмотрел на Давида. Тот тяжко вздохнул, приложил ладонь к печени, словно спрашивая у нее разрешения, и скорбно кивнул. Сандро налил ему полстакана, и аромат пятизвездочного напитка перебил пряные запахи южного вечера.

– Тебе, Башашкин, не предлагаю…

– Да уж… – Дядя Юра торопливо наполнил свой стакан шипучим боржомом.

– Нам категорически нельзя! – строго объяснила тетя Валя.

– Совсем нельзя, – уныло подтвердил дядя Юра.

– Так и сдохнешь трезвым! – предупредил хозяин и щедро плеснул себе коньяку.

Женщины налегли на «Букет Абхазии». Нам с Лариком налили немного сухого вина «Имирули», чтобы постепенно приучались к «взрослой жизни». В детстве я не понимал, почему вино называют сухим, оно ведь на самом деле жидкое. «Потому что оно кислое, без сахара», – объясняли взрослые, они больше всего на свете любят растолковывать подрастающему поколению хитрости жизни. «А если с сахаром, тогда – мокрое?» – допытывался я. «Нет, тогда – крепленое». – «От него крепит?» – «Да ну тебя к лешему, бестолковый!» – злился Тимофеич, выдержкой никогда не отличавшийся. «Подожди, Миш, с ребенком так нельзя! – упрекала терпеливая Лида. – Детям надо все объяснять подробно, ничего не скрывая, в этом смысл педагогики!» – «Вот и объясняй, а с меня хватит!» – «Вот и объясню. Понимаешь, сынок, крепленое вино крепче сухого, и градусов в нем побольше». – «Но ведь не крепче водки?» – уточнял я. «Откуда ты это знаешь?» – хмурилась маман, глянув на отца. «Когда вы пьете водку, то всегда мухортитесь, а если – вино, то, наоборот, причмокиваете…» – «Какой ты у меня наблюдательный! – удивлялась Лида и, покосившись на отца, добавляла: – Да, водка крепче, но ее надо пить только от простуды…» «И от давления!» – добавлял Тимофеич. «А сколько в водке градусов?» – интересовался я. «Сорок». – «Значит, ее надо пить, когда болеешь и температура – сорок градусов!» – «Возможно, и так…» – терялась маман, пытаясь понять мою логику. «А сколько градусов в сухом?» – «Примерно, двенадцать». – «Значит, сухое надо пить, когда температура – двенадцать градусов…» – «Такая температура у жмуриков, – ухмылялся Тимофеич. – Термометр с тридцати пяти градусов начинается!» – «Значит, сухое вообще нельзя пить, а вы пьете!» – подытоживал я. «Да ну тебя! – Тут уж терпение лопалось у Лиды. – Бестолковый! При чем тут покойники? Все настроение испортил!»

Подняв стакан с коньяком, Сандро сказал, что сам он выступать в застолье не мастак, но у его двоюродного брата Анзора есть хороший тост про голодного путника, который так долго выбирал между рогом с вином, шампуром с горячим шашлыком и обнаженной красавицей, обитавшей в сакле, что вино выдохлось, шашлык остыл, а девушка состарилась до неузнаваемости. Так выпьем за вековую мудрость: сначала вино, затем пища, а уж потом любовь!

– До дна! – призвал Диккенс.

– Как нечего делать! – кивнул Батурин, осушая стакан минералки. – Ларик, передай-ка мне натрий-хлор! – попросил он моего друга.

– Что?

– Соль. Химию надо учить!

– А почему Анзора не пригласили? – ворчливо спросил хозяин.

– Разве он вернулся? – удивилась Нинон.

– Его видели в городе. Был бы тамадой.

Некоторое время за столом царило молчание, все налегли на угощения, нахваливая хозяек и стараясь угадать, что стряпала казачка, а что Машико. Между ними уже много лет шло негласное соперничество: кто лучше готовит. И только Пахан смотрел на блюда с неприязнью: коньяк он занюхал долькой лимона, зато остальные жевали с громким, нескрываемым аппетитом. А ведь сколько я получил подзатыльников за то, что чавкал во время еды – не счесть! Нагонявшись собак, Мишаня набросился на питание, словно приехал из голодного края, и его неуемный рот напоминал жерло мясорубки, в которую набили столько говядины, что уже и не провернуть.

– Растет! – Машико нежно погладила сына по голове.

– Сейчас лопнет – и больше не вырастет! – усмехнулась Лиска: у нее появилась новая манера держать вилку, оттопырив мизинец. Я заметил красный маникюр.

– Крупный мальчик, – кивнула тетя Валя. – В отца…

– Помянем Мишана! Моего незабвенного брата… – предложил Диккенс.

– Помянем! – подхватили гости.

Когда у нас в школе Ритка Галушкина приперлась в класс с розовыми ногтями, Марина Владимировна, по прозвищу Истеричка, поставила ее у доски и так долго чихвостила, что на восстание Разина времени не осталось, и про поход за зипунами задали прочитать в учебнике, а историчка вызвала еще родителей Галушкиной и устроила им «небо в алмазах».

Кушанья с тарелок исчезали с такой же скоростью, как в кинокомедиях, когда хотят высмеять обжор: ра-аз – и вместо метровой щуки на блюде остался один хребет с удивленными рыбьими глазами, ра-аз – и от жареного поросенка – только завитушка хвостика. Курицу из сациви я попробовать не успел, но мне посоветовали обмакнуть в подливу хлеб, оказалось, тоже очень вкусно, хотя и не так питательно. Жевать прекращали, только когда говорили очередной тост:

– Чтобы у нас все было и нам за это ничего не было! – провозгласил завмаг.

То тут, то там из-под стола высовывалась просительная морда Рекса, и его, несмотря на ругань Нинон, угощали, особенно Сандро, сам почти не евший, разве что немного серого хлеба. Черный в здешних местах почему-то не пекут, и тетя Валя всегда привозит из Москвы несколько буханок орловского и бородинского, обсыпанного круглыми пахучими семенами.

– Пацан, перчика не хочешь? – улыбнувшись, предложил мне Пахан, намекая на давнее происшествие.

– Не-ет! – замотал я головой.

– Ну и зря, Юрастый! – Ларик демонстративно схрумкал полстручка, а Лиска доела, облизнувшись, как после шоколадного батончика.

«Безумцы!» – подумал я.

«Имирули» оказалось кислым, как лимон, и мой друг хотел втихаря долить мне в стакан пива под видом ситро, но я отказался и разбавил вино сладким «Дюшесом». Голова затуманилась, а в животе потеплело, захотелось потянуть за длинные волосы Карину или дернуть за маленькое ухо Лиску, обе они стали настоящими воображалами, чего в прошлом году еще не было в помине.

Вдруг я вспомнил девушку-пажа и подумал, что, не колеблясь, отдал бы серию треугольных марок «Птицы Бурунди» за то, чтобы снова хоть на минутку увидеть ее. Впрочем, поглядеть на Зою не так уж и сложно. Если пойти вдоль моря в сторону центра, то минут через пятнадцать доберешься до лежбища санатория «Апсны». Закрытый пляж начинается сразу за длинным пирсом-причалом, к которому пристают прогулочные теплоходики и ракеты. Там тоже есть волнорезы, но они гораздо ниже и короче тех, что напротив вокзала. К тому же пляж огорожен рабицей, посторонних туда не пускают, на входе стоит дежурный и проверяет санаторные книжки. Но железная сетка уходит в море всего метров на двадцать, не дотягивая даже до оранжевых буйков, и можно, раздевшись у пирса, заплыть подальше, выйдя из воды уже в охраняемой зоне. Если на человеке, кроме плавок, ничего нет, понять, дикарь он или путевочник, невозможно. Проникнув таким образом на пляж санатория, я смогу увидеть Зою. А зачем? Общение с гордой первокурсницей бесперспективно, как крестьянские восстания против царизма до возникновения пролетариата. Незачем. Но очень хочется!

– А кто за углями смотрит? – в разгар застолья грозно спросил Суликошвили-старший.

Диккенс, пьяненький и благостный, как раз исподтишка подкладывал Нинон «баялду». Я давно заметил, что он трепетно относится к своей… А кто она ему? В этих родственных связях даже взрослые путаются, иной раз споря до хрипоты: кто деверь, кто шурин, кто зять, кто золовка. Кончается тем, что идут за разъяснением к неграмотной бабушке Мане:

– Марья Гурьевна, рассуди! Кем будет Аграфена Санятке?

– Невесткой.

– А он ей?

– Зятем.

– Погоди, теща, а я тогда кто тебе? – изумляется Башашкин.

– И ты зять! Зашел к невестке зять, чтобы куницу взять.

Диккенс, услышав суровый вопрос Пахана, вскочил как ужаленный, метнулся к остывшему мангалу и начал, виновато причитая, размахивать фанеркой, чтобы разбудить уснувшие угли. Наконец он крикнул из темноты:

– Мясо ставить?

– Да ставь уж, черт косорукий! – нарочито грубо ответила казачка, искоса глянув на мужа.

– Ларка, проследи! – приказал отец и под нос себе добавил: – Не умеют эти армяне шашлык делать!

Вскоре восхитительно запахло жареным мясом, но до готовности было еще далеко, и пока ждали, успели сказать еще несколько тостов: выпили за новый дом Суликошвили, за здоровье «внуков наших детей» и «за те дубы, из которых будут сделаны наши гробы…»

– Пусть они живут сто лет! – со значением закончил тост изнуренный Сандро, и все, как по команде, отвели от него взгляды.

Наконец Диккенс и Ларик принесли шашлык, шипящий на тонких деревянных шампурах, в самом деле даже не обгоревших, а только посмуглевших. Мясо было необыкновенно мягкое, нежное, с хрустящей перечной корочкой. Понятно, почему за ним пришлось ездить в село, в продмаге такое не купишь. То, что в замороженном виде лежит на магазинных прилавках, местные зовут мослами. Но взыскательный хозяин не удержался и упрекнул Диккенса, мол, пересушил, собака, шашлык.

– Это тебе не шпалы укладывать – мозги нужны!

– Зря ты, Сандро, – заступилась тетя Валя. – Мы тоже иногда шашлык на природе жарим, но такой у нас никогда не получается!

– Чистое «Арагви»! – подтвердил дядя Юра, имея в виду ресторан, где иногда он подхалтуривал вечерами в оркестре.

– Это потому, что у вас в России мясо мороженое, – объяснил осведомленный Давид. – Сами не знаете, кого жрете, может, мамонтов из вечной мерзлоты. А у нас здесь кушают только свежее, утром зарезали, вечером съели. Специальное решение Политбюро имеется!

– Так это ж на базаре, для тех, у кого денег куры не клюют, – покачала головой Машико. – А в магазине и у нас мороженное, как полено.

– Да, без башлей теперь никуда! – кивнул Батурин. – Ах, какой шашлычок! Филе ягненка! Нинон, нельзя ли еще твоего фирменного ткемали?

– Из чего же ты теперь соусы будешь делать? – участливо спросила моя тетка и прикусила язык.

Сандро метнул в жену взгляд-молнию и налил себе водки – коньяк закончился.

– Будешь? – спросил он завмага.

Тот снова посоветовался с печенью и покачал головой. Хозяин брезгливо слил из бутылки остатки Диккенсу.

– А как там Анет? – сменила тему деликатная тетя Валя и снова попала пальцем в небо.

Суликошвили-старший посмотрели на Батурину так, словно она на сборе пионерского отряда вместо «Взвейтесь кострами…» запела про «Мурку». Разговор становился не для детских ушей, нам отрезали по куску бисквитного торта, осыпанного жареным арахисом, и выпроводили из-за стола. Карина, глянув на нас с презрением, как на малолетних дебилов, отправилась домой смотреть телевизор – «Еще раз про любовь…». Про это девчонкам всегда интересно! Наверное, и Зоя сейчас в холле санатория смотрит этот фильм, а, может, пошла в монастырь на танцы.

Мы, Ларик, Лиска, я и Мишаня, которого еле удалось оттащить от жратвы, устроились на крыльце избушки и стали играть в переводного дурака, слушая вполуха споры за столом. Конечно, взрослые старались говорить потише, но после десятка тостов делать это довольно-таки трудно. Оказалось, тетя Аня, младшая сестра Сандро, все-таки развелась со своим пьющим Карнаушкиным, нашла себе какого-то зубного врача, естественно, еврея, и теперь они со скандалом делят квартиру в Армавире и участок земли, оставшийся от деда Иллариона Левановича, здесь, в Новом Афоне, выше по улице Орджоникидзе. Далее выяснилось, что непутевый Ашот снова вляпался в историю, связавшись с малолеткой из села, что рядом с табачной делянкой, и Мурман отправил его в Вологду, там у него точка на рынке. Озорник теперь будет отсиживаться в России и фруктами торговать, пока с родителями девчонки не удастся договориться, а они сказали: или десять тысяч, или кровная месть, или пусть женится по специальному разрешению райсовета!

– На пушку берут! – предположил Батурин.

– Берут не берут, а жакан в брюхо никто не хочет! – заметил Пахан.

– Что ж он никак не угомонится-то? – ахнула тетя Валя. – Жениться ему надо!

– Женился уже. Хватит! – рассердилась Машико. – В Гудауту лечиться ездил. Лекарства от таких болезней как черная икра стоят! Мурман Эмке, чтобы на суде нас не позорила, гарнитур «Амалия» купил. Румынский!

– Знаю! – воскликнула Батурина. – С виньетками и розочками!

– Точно!

– А тут еще такое горе… – чуть не зарыдала вдова Сундукян.

– Что еще?

Беда приключилась вот какая: завтра должен был прибыть на отдых Федор Матвеевич из Горловки, он останавливался у них не первый год и денег никогда не жалел: шахтеры зарабатывают чуть меньше космонавтов. Я вспомнил этого здоровяка с огромными ручищами и лицом, испещренным мелкими синими точечкам. Без бутылки водки обедать он не садился. Дядя Юра в ту пору еще употреблял, и если наши отпуска совпадали, это становилось адом для тети Вали. Выпивохи могли пропасть дня на два, а потом позвонить из ресторана в Гаграх, чтобы не волновались: мол, живы, берем такси и едем в Афон. Башашкин Федора Матвеевича уважал, говорил, что углекопы пьют не меньше, чем музыканты, но здоровья у них больше – в забой хлюпиков не берут, а музыка – удел худосочных. Однажды горловец в первый день отпуска страшно сгорел на пляже и покрылся жуткими волдырями. На вопрос, как же его так угораздило, он лишь разводил руками:

– Так солнце же было за хмарами!

У нас эти слова стали поговоркой на случай, если кто-то совершал очевидную нелепость. Так вот, от Федора Матвеевича днем пришла телеграмма: на шахте авария, и отпуска отменили.

– Слава богу, хоть жив остался! – перекрестилась Нинон.

– Оно, конечно, так, но я же ему комнату держала. Не знаю, что теперь делать! Мишане в школу новая форма нужна. На Каринку смотреть стыдно – платьице едва срам прикрывает.

– Не бойся, сестра, найдем тебе отдыхающего! Мужа хорошего найти трудно, а коечника – тьфу! – успокоил ее Сандро, странно глянул на жену и небрежным жестом послал Диккенса, как пацана, глянуть – не осталось ли в корыте с водой чего выпить. Что-то нашлось.

Мишаня трижды остался в дураках, причем один раз – с погонами. Когда коварная Лиска шлепнула ему на плечи две шестерки, пацан от обиды заплакал, крикнул нам «радт каши!» и убежал.

– Что он сказал? – уточнил я.

– Тебе лучше не знать, – уклонился Ларик. – Это по-армянски.

Мы снова раздали карты, но сыграть втроем нам не удалось: Давид подозвал юного князя и, вручив ему красненькую, отправил в вокзальный ресторан за коньяком, а главное велел спросить Нелю, когда она заканчивает работу, потому что сегодня он ночевать не останется – ему надо домой. Мой друг, весело прикидывая размеры сдачи, кивнул и умчался, а сам завмаг отправился в «Храм раздумий». Во время его отсутствия Нинон сообщила тете Вале что-то секретное про официантку.

– Третий месяц! – ахнула Батурина. – А он?

– Ни мычит, ни телится…

Вдвоем с Лиской, зевавшей во весь рот, играть было совсем не интересно, к тому же она постоянно мухлевала, мы вдрызг разругались, и мне захотелось на боковую. Когда я начал задремывать, вернулся сначала Ларик с коньяком, а потом явился не запылился почтальон Аршба с двумя банками изабеллы. Разбуженный шумом, я выглянул в окно, чтобы понять, чему это так все обрадовались. Подкрепившись, взрослые сели играть в карты, а я еще поворочался, повспоминал долгий день приезда и перешел из яви в сон, как из одного вагона поезда в другой. Мне привиделась девушка-паж, она в мокром, прилипшем к телу купальнике стояла на перроне возле белого павильона и посылала мне воздушный поцелуй, а я метался по набирающему скорость составу, пытался сорвать стоп-кран, чтобы вернуться к Зое, но железную ручку словно приварили к стене.

9. «Утро начинается с рассвета…»

…Снаружи послышался треск, и я увидел в окне кудлатую голову Ларика. В лучах утреннего солнца его темные вихры искрились, словно ему на голову высыпали горсть бронзовых опилок. Мой друг ловко вскарабкался по толстому старому инжиру и в том месте, где ствол раздваивался, устроился, как бедуин между верблюжьими горбами:

– Вставай, соня! Пошли на море! Они теперь полдня дрыхнуть будут, до утра играли. А сколько выжрали! Изабелла у Аршбы клевая!

– Э-э-х! – Я потянулся до хруста и вскочил, откинув простынь.

– Давай очухивайся! А я пока к Алану слетаю, может, сегодня тебе испытуху устроим. Готов?

– Как Гагарин и Титов! – не очень уверенно ответил я.

В саду пахло высыхающей росой, полусонными цветами и цементным раствором. Из черной шляпы, прикрепленной к стене старой кухни, лилась песня, такая бодрая и заводная, что хотелось совершить подвиг:

Рекс приветствовал меня счастливым визгом, прыгал вокруг, играл бровями и смотрел в надежде, что сегодня его снова возьмут на море. Бедный пес, как он ошибался! Мася спала под столом между многочисленными пустыми бутылками. Огромный живот, наеденный вчера, помешал ей свернуться, как обычно, клубком. Интересно, сколько дней она сможет теперь без пищи? Крокодил, сказали по телевизору, способен голодать полгода, а то и больше. Я направился к «Храму раздумий», где и продолжил размышления. Сбоку на гвоздик были наколоты, словно чеки в магазине, ровные куски газеты, размером чуть больше листка отрывного календаря. Вырезка, оказавшаяся у меня в руках, повествовала о высадке американцев на Луне, случившейся две недели назад.

Я вспомнил, как по телевизору передавали расплывчатое дрожащее изображение из космоса: два пухлых скафандра плавно прыгали между камнями. Звездно-полосатый флаг, который они воткнули в грунт, был совершенно неподвижен, будто бы полотнище перекрахмалили. Лида однажды перестаралась, и отцова рубашка после стирки тоже стояла на диване, как безголовый гипсовый бюст. В пионерском лагере в июне я как раз проглотил книжку «Первые люди на Луне» и вечерами под впечатлением прочитанного, задрав голову, рассматривал золотой диск, похожий на стертую монету, фантазируя, как, став космонавтом, первым ступлю на пыльные дорожки спутника Земли. И вот пожалуйста! Американцы нас опередили, хотя мы обещали их перегнать по производству мяса и молока на душу населения…

Встретив во дворе общежития дядю Колю Черугина, начальника бондарного цеха, я с досадой спросил, почему до Луны первыми добрались они, а не мы? Это же несправедливо, ведь первым в космосе был наш Юрий Гагарин! Сосед хитро посмотрел на меня и ответил загадочными словами:

– А ты откуда это знаешь?

– По телику видел.

– Кино, Юрок, оно и есть кино.

Вот как хочешь, так и понимай, хотя все в общежитии знали, что дядя Коля умеет совершенно по-особенному, между строк, читать газеты и может за игрой в домино растолковать мужикам передовую статью в «Правде», где речь идет о взятых трудовых вершинах, и люди, послушав его объяснения, сразу бегут в сберкассу снимать деньги, чтобы успеть купить что-то до подорожания.

«А вот если бы астронавтам там, на Луне, приспичило?» – подумал я, комкая и разминая вырезку.

Дело-то житейское. Как тут быть? Наверное, в скафандре предусмотрен какой-то резервуар, вроде отцовской манерки для выноса спирта с завода. Но, возможно, в программу тренировок, помимо «солнышка» на качелях и жуткой центрифуги, входит умение терпеть, сдерживая напор мочевого пузыря. Непростая профессия – космонавт!

Грохоча рукомойником, я почистил зубы, умылся, вытерся захваченным с собой полотенцем и, только возвращаясь в комнату, заметил странную картину: в кустах, у забора, стояла раскладушка, а на ней дрых прямо в одежде, даже не разувшись, наш попутчик Добрюха. Лицо снабженца было скорбно-сосредоточенным, брови сдвинуты, нос заострился, а лиловые губы дрожали во время выдоха. Что за явление Христа народу?! Правую руку Петр Агеевич даже во сне держал в боковом кармане мятого пиджака, оберегая бумажник с деньгами, а левой сжимал ручку своего чемоданчика, обклеенного импортными этикетками. «Соньки» рядом с ним я не увидел, значит, все-таки потерял, разиня!

Однажды, когда мы выезжали в Измайлово на травку, Тимофеич повесил свой любимый «Сокол» на березу, включив по просьбе Лиды на полную громкость, передавали концерт по заявкам слушателей и пела Майя Кристалинская, маман ее обожает:

Когда в сумерках заторопились домой, отец забыл приемник на сучке: батарейка села, «Сокол», похрипев, умолк и затаился в листве. Пропажа обнаружилась только в общежитии при разборе сумок. Тимофеич, сраженный утратой, ругал Лиду и Кристалинскую, обзывая обеих кулемами, рвался на такси вернуться в лесопарк, но маман, плача, убеждала: во-первых, это дорого (95 копеек в один конец!), во-вторых, небезопасно (хулиганья с финками развелось – страшное дело!) и, наконец, бессмысленно, ведь в темноте отыскать место, где мы отдыхали, нереально, ночью все полянки одинаковые.

– Да и бог с ним! – равнодушно зевнула Лида. – Как пришел – так и ушел. Давай спать!

Маман была непоколебимо уверена в том, что «Сокол» подарил отцу вовсе не завком за высокие показатели в соцсоревновании, а неведомо за какие рекорды Тамара Саидовна из планового отдела, и хотя Тимофеич намертво отнекивался, без передышки давая «честное партийное слово», Лида ему не верила и теперь, вероятно, про себя радовалась утрате. Однако надо знать моего папаню: едва посерело за окном, он на первом же троллейбусе помчался в Измайлово, быстро, как опытный грибник, нашел нашу полянку, где на березе в кожаном футляре висел «Сокол», чуть поскрипывая, так как батарейка села не до конца.

Вот какой переполох поднялся в нашей семье из-за отечественного транзистора, а Добрюха посеял где-то японский маг и дрыхнет себе без задних ног! Снабженец жалобно всхрапнул во сне и, почти до земли проминая раскладушку, повернулся на бок.

На кухне хлопотала Нинон, бледная и хмурая от недосыпа, она молча поставила передо мной стакан молока, накрытый краюхой серого хлеба, тонко намазанного маслом.

– Спасибо!

– На здоровье!

– Кто вчера выиграл?

– Сам-то как думаешь?

– Тетя Валя.

– Всех обула. Сандро бесился не дай бог!

– А где он?

– В больницу уехал. Там строго. К утреннему обходу надо в палате лежать и градусник держать, а то выпишут к чертям собачьим. Его же к операции готовят, а он… режим нарушает…

– Угу, – кивнул я, вспомнив, как Суликошвили-старший хлопал вчера стакан за стаканом, мешая коньяк, водку и вино.

– Как спалось на новом месте?

– Отлично! А Петр Агеевич откуда тут взялся?

– Этот-то? – Она кивнула в сторону Добрюхи. – Нелька, когда ресторан закрылся, притащила. Значит, его Петром Агеевичем величают? Будем знать.

– А вы разве не знали?

– Я? С какого испуга? Он только мычал. Кто, куда, откуда – неизвестно. Нелька сказала: сначала пировал, шиковал, чаевые разбрасывал, а потом уснул прямо за столиком. Она его пожалела: не сдавать же в милицию. Оберут. По виду солидный мужик. Костюм дорогой. С кем не бывает на отдыхе! А ты-то его откуда знаешь?

– Он с нами в одном купе ехал. Разве Батурины вам не сказали?

– Да ну? Нет, они раньше спать ушли. А он не говорил, куда, в какой санаторий или дом отдыха прибыл?

– Хотел в частном секторе комнату найти, но обязательно с удобствами и видом на море.

– Ага, и чтобы лодку к крыльцу подавали. Нашел?

– Не знаю. Он плохо себя чувствовал, и дядя Юра посоветовал ему холодного винца в ресторане выпить.

– Теперь все понятно! Ну, Башашкин, ну, паразит, сам-то зашился, а добрых людей с толку сбивает. Так он, выходит, бездомный! Надо срочно Машке сказать, пока не перехватили. Таких отдыхающих сразу разбирают: один, без детей, а денег, судя по всему, как у дурака махорки. Есть Бог на свете! Еще молочка?

– Не надо, спасибо!

– Ну, мое дело предложить – твое отказаться. – И Нинон умчалась к золовке с удивительной вестью.

Вернулся Ларик и сообщил, что сегодня всех ребят собрать не получится. Я сделал вид, будто огорчен отсрочкой, и мы занялись снаряжением. Мой друг вновь и вновь с восторгом разглядывал пику, цокал языком, трогал пальцем закаленное острие, осторожно щупал нарезанные на станке зазубрины. Раньше мы использовали для изготовления подводного оружия толстую проволоку, ее искали обычно на берегу, где можно найти все что угодно, потом клали на рельсы и долго выпрямляли молотком, затем расплющивали и затачивали напильником кончик, а резину чаще вырезали из старой автомобильной камеры, в крайнем случае приспосабливали эластичные лямки сношенных вьетнамок, пружинили они неплохо, но рвались после нескольких выстрелов. Такая пика быстро искривлялась и тупилась о камни в случае промаха. Теперь же у нас были настоящие гарпуны, можно сказать, заводского качества! Оставалось к небоевому концу крепко примотать алюминиевой проволокой кусок бинтовой резины. Она, между прочим, даже в Москве дефицит, а тут ее вообще днем с огнем не сыщешь. Я несколько раз заходил в аптеку возле метро «Бауманская», пока удача мне не улыбнулась. Пятиметровый рулон стоит 47 копеек, но резина часто рвется, приходится отрезать все новые и новые куски. Впрочем, на сезон хватает.

И вот пики готовы! Я поднялся наверх и тихонько достал из чемодана снаряжение, купленное еще в прошлом году в «Детском мире». Батурины по-прежнему спали, только дядя Юра перевернулся на живот и храпел теперь в подушку, отчего пол вибрировал так, словно за стеной работал отбойный молоток. Рекса мы с собой, понятно, не взяли: если хозяева надолго уплывали в море, он начинал метаться по пляжу, скулил, лаял, подбегал к загорающим, призывая их немедленно снарядить спасательную экспедицию. Когда мы шли к калитке, пес, поняв свою собачью участь, лишь молча проводил нас безутешными темно-карими глазами. Но у четвероногих друзей есть преимущество перед нами: они не накапливают в себе печаль, и, когда мы вернемся с моря, Рекс будет ликовать как ни в чем не бывало. А вот люди накапливают грусть. Например, бабушка Аня, купив свежей докторской, обязательно вспомнит, что в прошлый раз ей подсунули лежалую колбасу, и страшно расстроится…

Мы спешили вниз по улице, чувствуя себя заправскими охотниками. В правой руке я держал дыхательную трубку с оранжевым загубником, на ее изгибе висели, зацепившись резиновыми ремешками, маска и ласты. Узкое махровое полотенце свисало с плеча. В трубку, словно в короткие ножны, была вставлена пика, и кусок бинтовой резины развевался, как флажок. Довершали мой внешний вид темные шпионские очки, купленные в киоске возле Политехнического. Местные жители, высовываясь из-за заборов, провожали нас уважительными взглядами.

– Ни хвоста, ни чешуи! – добродушно крикнул вслед дедушка Заур: его лицо, расплывшееся в морщинистой улыбке, напоминало кору древнего дерева.

– К черту! – солидно ответил мой друг, со значением помахивая уникальным полиэтиленовым пакетом фирмы «Мальборо».

Эх, если бы меня сейчас увидела Зоя, она бы поняла, что с ней в одном вагоне ехал не простой московский школьник, а покоритель морских глубин и гроза обитателей подводного мира. Хорошее настроение слегка омрачали два факта. Во-первых, у меня нет рельефного, как у Алана, пресса с выпуклыми квадратиками мышц. Во-вторых, Ларик нес под мышкой не обычные, спорттоварные, а водолазные ласты, черные, узкие, длинные, явно импортные. На мой вопрос, откуда у него такая невидаль, он лениво ответил:

– Отдыхающие оставили…

Забывчивый народ курортники!

Мы пересекли железную дорогу и перебежали, рискуя жизнью, Сухумское шоссе, потом спустились к морю, ослепительно искрившемуся под солнцем. На борту лодки так же, как и вчера, сидел печальный Ардавас, он едва кивнул нам, и мне показалось, что даже легкое движение головы стоит ему усилий. А ведь был, говорят, первым красавцем Нового Афона, нырял на двадцать метров, под водой мог пробыть чуть ли не пять минут.

– Иди сюда, бездельник! Задницу отсидишь! – позвала его из глубины участка бабушка Асмик.

Башашкин называл ее ведуньей. Тетя Валя несколько раз ходила к ней, чтобы узнать будущее, и все предсказания старой армянки сбылись: с потомством у Батуриных так ничего и не вышло, дядя Юра бросил пить, а новый начальник Главторфа Грушко оказался спокойным и отзывчивым мужиком. Ардавас с трудом встал и покорно поплелся на зов матери, приволакивая ногу.

На берегу загорал народ, постелив на бугристую гальку все что только можно: полотенца, циновки, старые шторы. Одна пара принесла с собой настенный ковер с оленями. Кое-кто устроился на деревянных лежаках, явно стыренных из санатория. Амбалистый чувак в модных леопардовых плавках кайфовал на пухлом надувном матрасе – они совсем недавно появились в продаже и стоили очень дорого. На таком можно не только кемарить, но и плавать в море.

На нашем пляже людей не так уж много, а вот если идти по берегу вправо, к центру города, картина изменится: там голые тела лежат так тесно, что, откинув руку, можно, как говорит Башашкин, нечаянно обнять чужую жену и получить в глаз от законного мужа. Но если двинуться влево, на окраину, то с каждым метром отдыхающих – меньше, потом начинаются и вовсе дикие места с выброшенными на сушу белесыми корягами, похожими на лосиные рога. А в маленькой бухте, загороженной оползнем и густыми зарослями, скрыт Голый пляж для нудистов. В детстве я думал, речь идет о занудах, которые из-за дурного характера желают купаться отдельно от курортного коллектива, но, оказалось, эти отщепенцы предпочитают загорать нагишом, совершенно не стесняясь друг друга. В прошлом году Ларик таскал меня подглядывать за ними, мы незаметно, дыша через трубки, заплыли со стороны моря, спрятались за большим камнем, выступавшим из воды, и наблюдали. Две пары, сев кружком, играли в карты. Мужики пузатые, один лысый, другой весь волосатый, вроде орангутанга. А тетки до смешного разные: первая тощая с медицинскими прыщиками вместе грудей, а вторая, наоборот, дебелая с батонами до колен.

– Сейчас начнут хариться! – волнуясь, прошептал мой друг.

Но нет, закончив игру и нащелкав картами по длинному носу тощей нудистки, они, резвясь, как дети, наперегонки побежали к воде. Мы предпочли смыться.

Я вообразил, как, пробравшись на Голый пляж в этом году, обнаружу там Зою…

Пока Ларик здоровался со знакомыми и хвалился новой пикой, я высмотрел место, где галька помельче да поровнее, расстелил полотенце и прижал концы вьетнамками, чтобы не завернуло порывом ветра. Море, как всегда, показалось мне сначала холодным, хотя на самом деле было не меньше двадцати четырех градусов. Обмыв стекло, я надел маску на лоб, просунул трубку между резиновыми ремешками, а потом, зайдя по грудь и бросив на дно гарпун, опрокинулся на спину, привычно втиснул ступни в ласты и подтянул рубчатые крепления. Затем, надвинув маску на лицо и прижав, чтобы она плотнее села, присосавшись к коже, я вставил загубник в рот, продул трубку, набрал в легкие воздуха, перевернулся и с наслаждением нырнул.

Пика лежала на гальке, словно потерянная стрела Робин Гуда.

Подхватив оружие, я поплыл на охоту. С утра море было чистое и прозрачное, можно рассмотреть даже мраморные прожилки на круглых камешках, казавшихся больше, чем на самом деле. По дну метались увеличенные водой мальки, вроде головастиков. Малюсенький краб бочком пробирался по своим делам, прячась в крупной гальке, казавшейся ему, наверное, валунами.

Я вспомнил, как в первый наш приезд Ларик дал мне маску и я, не умея плавать, бродил вдоль берега, опуская лицо в воду и рассматривая сквозь стекло неведомый морской мир: под ногами сновали бесстрашные рыбешки, и вдруг я увидел краба величиной с перочистку, но схватить руками побоялся, заметив опасные, хоть и крошечные клешни. Однако охотничий азарт уже овладел мной. На следующий день я принес с собой вилку, стыренную со стола. Нырять я еще не научился, поэтому долго гонялся за юрким, как таракан, вчерашним крабиком, и наконец на мелководье мне удалось проткнуть его насквозь. С индейским воплем я выскочил на берег, высоко над головой держа добычу, оказавшуюся на поверку размером с пуговицу от пальто.

– Я поймал, я… Дядя Юра, тетя Валя, я поймал!

– Поздравляю, – сказал Башашкин, оценивая трофей. – А инфузорий там не было?

– Чего?

– Микробов.

– Почему он с одной клешней? – удивилась тетя Валя.

– Разве? Было две! – Я огорчился: видимо, краб от предсмертного ужаса потерял одну из конечностей.

Подошла бабушка с карапузом, купавшимся по малолетству еще без трусов, выставляя напоказ задорно торчащую пипетку.

– Мишенька, никогда в жизни не поступай так, как этот злой мальчишка! – строго сказала она внуку и погрозила пальцем.

– Ты зачем маленьких обижаешь? Отпусти его немедленно! – заголосила девчонка, по виду моя ровесница.

– Да чего уж там отпускать! Погиб он… Преставился! – пророкотал усатый дед таким голосом, словно потерял лучшего друга.

Глотая слезы обиды, я убежал от позора в заросли тростника на край пляжа и похоронил нечастного краба, насыпав небольшой песчаный холмик и водрузив сверху пробку от шампанского, валявшуюся рядом.

10. Подводный охотник

Человек, никогда не нырявший в маске, не подозревает, какие чудеса скрыты под водой. Даже если внимательно наблюдать за тем, что происходит в твоем маленьком аквариуме, можно всегда заметить что-то новое, ранее упущенное из виду, хотя вроде бы ты знаешь свою стеклянную каморку на подоконнике до последнего камешка, до веточки роголистника, до потрепанного хвостика драчливого петушка. А теперь вообразите, что вы идете по Новому Арбату, но вокруг не великолепные стеклянные башни, которые Башашкин почему-то называет вставной челюстью Москвы, а огромные, необозримые аквариумы с бесчисленными, как звезды, обитателями! Так же и в море.

Местный подводный пейзаж мне хорошо знаком. Дно сразу идет под уклон, у берега галька мелкая, как горох, даже гречка, но чем глубже, тем она крупнее, и вскоре становится величиной с булыжник, а потом натыкаешься на валуны, обросшие короткой щетиной. Из песка, словно хребты доисторических ящеров, выпирают остатки скал, покрытые бурыми космами, мятущимися в такт волнам. Иные гребни поднимаются почти до поверхности: если встать на вершину, со стороны покажется, будто в этом месте глубина смешная, по пояс. В позапрошлом году мы брали с собой в Афон моего младшего брата Сашку, прирожденного нытика и вредителя. Увидев меня, возвышающегося над водой метрах в пятнадцати от берега, этот простофиля, не умеющий плавать, смело бросился в море – ко мне, так как я (в шутку, конечно) призывно махал ему руками. Выловили малолетнего идиота, когда он уже пускал пузыри и голосил «У-у-у-у!», что означало «тону». Башашкин, вопреки своему убеждению, что детей бить непедагогично, дал мне за провокацию такого леща, что в ушах зазвенело.

– Знаешь ты кто? – трясясь от злости, спросил он.

– Кто?

– Ты Чомбе – предатель конголезского народа!

В тот год это было самое страшное ругательство в его репертуаре, постоянно обновлявшемся. Но и Сашке тоже обломилось – за доверчивость.

В скалах под водой много узких проходов, щелей и гротов, в одни можно просунуть только руку или голову, а в некоторые легко спрятаться целиком, но я не рискую, так как трусоват в Лиду. В пещерках таятся крабы, в основном мелочь, но встречаются и крупные, размером с консервную банку. Там же прячутся каменные окуни, похожие раскраской на судаков, но подстрелить их трудно: почуяв малейшую угрозу, они тут же смываются через «черный ход» (а такой есть в любом гроте) и острие пики ударяется в камень. Один-два таких промаха, и пожалуйте бриться, то есть заново точить гарпун. Местные рассказывают, что в пещерах и щелях волнорезов живут ядовитые морские змеи, способные одним укусом убить наповал даже дельфина, но я никогда их не видел. Аборигены, по-моему, тоже. Изредка попадаются морские коньки, напоминающие шахматные фигурки, неведомым образом ускакавшие с клетчатой доски под воду.

Скалы кое-где словно покрыты черной вздыбленной чешуей. Это мидии, их можно отрывать от камней целыми гроздьями, но следует быть осторожным, края очень острые, и легко порезаться до крови. Иногда мы под вечер разводим на берегу костер, а потом накрываем угли железным листом. Когда он хорошенько раскалится, на него рядами выкладываются черные плотно сомкнутые раковины. Буквально пять – десять минут ожидания, и створки сами распахиваются, открывая оранжевые тельца, кипящие в собственном соку, источая запах, от которого текут слюнки. Очень вкусно! Тут главное не зевать, так как очень скоро моллюски подгорают и чернеют, точно грибы на сковородке. Именно мидиями под сухое винцо на вечернем берегу и прельщал коварный соблазнитель Ашот доверчивых курортниц, пока Мурман не сослал его сторожить табак и торговать фруктами. Башашкин недоумевает, почему в ресторанах здесь мидий не подают, хотя посетители постоянно спрашивают. Неля говорит, нет какого-то разрешения, его не могут согласовать между собой большие начальники из разных министерств.

Но вернемся под воду. Чем глубже, тем меньше камней и больше белого песка, в нем постепенно, словно утопая, теряются хребты, а дальше видна лишь наклонная равнина, изборожденная извилистыми узорами, их каким-то неведомым способом оставляют на песке волны, прокатывающиеся по поверхности. Здесь, внизу, взметая усиками придонную муть, копошатся барабульки – вкуснейшая рыба! Самочка всегда крупнее, и ее, как Карамболину из оперетты Кальмана в исполнении Татьяны Шмыги, назойливо сопровождают два-три самца.

Кое-где на песке видны шипастые наросты размером с кулак и даже побольше, на самом же деле это рапаны, они ползут медленнее улитки и оттого кажутся неподвижными. Чем глубже, тем они крупнее. Сиропчик уверяет, что в Турции их едят и даже считают деликатесом. Врет, наверное…

Если, набрав полную грудь воздуха, нырнуть и двинуться дальше по наклону, вода вокруг постепенно потемнеет, словно опустятся сумерки, в ушах сначала появится какой-то скрежет, а потом давящая боль. Солнце вверху станет похоже на лучезарный спасательный круг, качающийся на ветру. Еще метров десять, и ты на краю обрыва, а там внизу только густой синий мрак. Тут главное вовремя вынырнуть: не рассчитаешь силы и запас воздуха – можешь захлебнуться.

Рыбы в море полно, как в перенаселенном аквариуме начинающего любителя. У самого берега прячутся в камнях черные головастые бычки, правда, мелкие. Башашкин уверяет, что раньше они были гораздо крупнее, водились в изобилии и хватали чуть ли не голый крючок: за час натаскать ведро – плевое дело. На каждом шагу предлагали вязанки вяленых бычков, отдавали чуть не даром. Теперь уже не то: на базаре ими торгуют поштучно: 5 или 10 копеек за хвост в зависимости от размеров. Едят их целиком, вместе с костями, в основном под пиво, но можно и с лимонадом.

Чуть поглубже, в камнях, копошатся и постоянно что-то клюют морские собачки, темно-рябые уродцы с большими пятнистыми плавниками. Когда я, обзавелся первой пикой, короткой, как школьная линейка, подбил это пугало и гордо вынес добычу на берег, меня дружно подняли на смех. Оказалось, собачки несъедобны, даже вечно голодные афонские коты ими брезгают.

На отрогах пасутся губастые зеленушки, пестрые, точно ситец, среди них попадаются внушительные экземпляры размером с хорошего окуня. Они очень удобная мишень: роются себе в водорослях, оставаясь на одном месте и беспечно выставив наружу ярко-синий хвост. Охотиться на них даже не интересно. Я бью зеленушек одной рукой. Делается это так: надо придавить большим и указательным пальцами к проволоке конец туго натянутой резинки, потом медленно подвести острие почти вплотную к увлеченно питающейся рыбе и резко ослабить зажим. Чпок! Гарпун сам вонзится в добычу. И вот уже зеленушка вертится на проволоке, как взбесившаяся радуга! Одна беда: мясо у губана невкусное, напоминает жеваную промокашку, поэтому местные ребята его не берут. Но тетя Валя добавляет в сковородку каких-то специй – и есть можно: полезно, что в рот полезло…

А еще повсюду, ближе к поверхности, плавают морские карасики, иные величиной с вьетнамку, Ларик называет их карагёзами. Они и в самом деле похожи на наших карасей, но с полосками, как у аквариумных скалярий, или с большим черным пятном на хвосте, как у барбусов. Карагёзы очень любопытны, вертятся вокруг тебя, подплывают совсем близко, смотрят круглыми глазами, могут даже больно ущипнуть, приняв волосок или висячую родинку за червячка. Особенно достается мужикам с косматыми туловищами. Но караси в отличие от зеленушек чутки к опасности и увертливы. Подпустив поближе, в них надо хорошенько прицелиться, и одной рукой тут не обойдешься: левой сжимаешь кончик резинки, а второй оттягиваешь пику, как стрелу лука. Чпок! Прости, друг, но как говорится, любопытной Варваре на базаре нос оторвали.

Иногда мимо проносятся чуларки, и чем мельче молодняк, тем длиннее косяк. Кажется, мимо летит, огибая тебя и сверкая лезвиями, стая мельхиоровых ножей. Прицелиться все равно не успеешь, бей на удачу! Если повезет, пронзенная рыба начинает крутиться на пике, как пропеллер, и ее надо побыстрей схватить рукой, иначе, порвав брюшко, она умчится помирать в глубину, оставив за собой в воде бурый дымящийся след. Но чем кефаль взрослее и крупнее, тем малочисленнее стая. Огромные лобаны ходят по двое или по трое, грузно, неторопливо, даже величественно, как комиссия РОНО по школьному коридору.

Изредка можно уловить длинные тени, мелькающие в отдалении. Это катраны, местные акулы, но они здесь в отличие от океанских чудовищ небольшие, до метра, и не кусаются. Стрелять в них бессмысленно даже из пневматического или капсульного ружья: гарпун летит медленнее, чем они мчатся мимо. Про пику и говорить нечего! Это как из рогатки подбить истребитель. Катранов ловят спиннингом на блесну с волнорезов, но можно и закидушкой, они обожают мидий и попадаются на крючок с приманкой. Говорят, из плавников катранов получается великолепная уха. Не знаю, не пробовал. А их печень – это вообще лекарство от всех болезней, но больше всего помогает мужчинам на склоне лет. Наверное, что-то вроде седуксена, в нашем общежитии его потребляют все пенсионеры.

Если внимательно присмотреться к продолговатым камням, поросшим короткими бурыми водорослями, то рано или поздно обнаружишь: под видом булыжника скрывается морской ерш, страхолюдная рыбина с крупными выпуклыми глазами и большим брезгливым ртом, в котором легко уместится даже барабулька. Хищник стоит в засаде, едва шевеля плавниками, и выжидает жертву, чтобы совершить молниеносный глотательный бросок. В ерша целишься, как в неподвижную мишень, промахнуться трудно, но если все-таки промажешь, он улетает пулей, оставляя за собой извилистый шлейф мути, взметенной со дна. Можно поплыть по этому оседающему следу и найти место, где беглец снова застыл на песке, точно окаменев. Когда подстреленный ерш трепыхается на пике, разевая огромную пасть, топорща жабры и плавники, прикасаться к нему нельзя, а на берег надо выносить осторожно, отстранив от себя: если уколешься его спинными иглами, беда. Конечно, это не так страшно, как шипы рыбы-скорпиона, но пораненное место будет болеть и даже нарывать. Зато какой вкусный, мерзавец! Но сегодня ни одного ерша мне не встретилось, а жаль…

Чтобы не возвращаться с пустыми руками, я выбрал довольно крупного и чересчур любопытного карагёза, дождался, когда он снова ко мне приблизится, поднырнул и выстрелил, как лучник. Чпок – карась пробит насквозь. Из раны заклубилось облачко крови, и бедняга обреченно закрутился на проволоке. Только тут я сообразил, что забыл впопыхах взять из дома садок, похожий на школьный мешок для сменной обуви с затягивающейся на веревке горловиной, его сшила мне наша рукодельница бабушка Маня из старой плащовки. Сквозь такую плотную материю ни один ерш не уколет! Если бы я нырял в трусах, можно было бы закатать добычу под резинку: спинной плавник карася не опасен. Но в сатиновых трусах купаться неприлично, это как на танцы прийти в шароварах и кирзовых сапогах. На мне – узенькие плавки с завязками, тоже, конечно, прошлый век, и это я особенно остро осознал, увидав Зою в белом, явно импортном купальнике. У мужчин же теперь в моде шорты из непромокаемой синтетики или из материи, напоминающей мелкую шерстяную вязку.

Значит, пора выбираться на берег, у Ларика с собой полиэтиленовый пакет с изображением красной пачки сигарет «Мальборо» – редкая вещь, такие выдают покупателям «Березок». Тоже, видно, кто-то из отдыхающих оставил. В последний вечер они с горя, что отпуск кончился, часто напиваются в хлам и могут забыть в комнате даже паспорт. Случалось. Потом Нинон высылала документ заказным письмом.

Я доплыл до галечной полосы, встал на ноги, выплюнул загубник, переместил маску на лоб, поднял над головой пику с добычей и стал задом (передом в ластах шагать в воде затруднительно) выходить на берег. Пока я нырял, воздух нагрелся и стало по-настоящему жарко. Карагёз, казавшийся крупным в воде, на воздухе выглядел жалкой, трепещущей на проволоке рыбешкой. Чтобы не конфузиться от насмешек и дурацких вопросов, пришлось спрятать трофей за спину.

В прошлом году я брал с собой в Афон отцовский ФЭД, дядя Юра щелкнул, как я выхожу с ершом, ощетинившимся на пике и казавшимся оттого громадным. В Москве я проявил пленку, высушил, повесив на сквозняке, вроде змеиной шкурки, потом, закрывшись в темной прихожей, вставил негатив в увеличитель, получил изображение, навел на резкость и расстроился: добыча на картинке выглядел более чем скромно. Обидно, ведь я хотел показать одноклассникам, похвастаться, да и вообще… И тогда мне пришла в голову неожиданная идея. Я положил под рамку картонку, раза в три укрупнил трофей, обвел карандашом и аккуратно вырезал по контуру. Получилась рыбка, вроде тех, что в детской игре вылавливают из картонных прорубей с помощью удочки, к которой привязан магнитик. Затем я спроецировал – теперь уже на фотобумагу – негатив, закрыв изображение ерша вырезанным силуэтом и дал выдержку. Торопясь узнать, что же получилось, я нетерпеливо покачивал ванночку с проявителем, и когда на белой поверхности засмуглели контуры, понял: результат превзошел все ожидания: я выходил из волн, держа на пике морское чудище размером с хорошего крокодила. Напечатав несколько фоток, я раздал их школьным друзьям, и они рты пораскрывали, а Серега Воропаев даже присвистнул. Узнав, что Дина Гапоненко собирается в гости к Шуре Казаковой на новую квартиру в Измайлове, я попросил передать снимок и ей: пусть знает, какого друга потеряла!

Башашкин рассматривал карточку с недоумением.

– Когда же ты такого ихтиозавра подбил, племяш?

– Этим летом. Ты же сам меня щелкнул…

– Я? Да, вроде бы… Но тот ерш вроде был раз в пять меньше.

И тогда я Батурину во всем признался.

– Ну ты, племяш, даешь! Знаешь, как это называется?

– Мошенничество?

– Подымай выше – фотомонтаж! Доходное, говорят, дело. Не бойся, никому не скажу. И ведь почти незаметно, хотя если присмотреться…

…Когда я вышел на берег, никто на меня не обратил внимания. Люди, побросав лежбища, толпились вокруг чего-то очень интересного. Я снял ласты и маску, дошел до своего места, стряхнул с пики на гальку умирающего карасика и накрыл углом полотенца, а то снова будут ругать меня за истребление мальков.

Как выяснилось, народ обступил Алана, добывшего здоровенного лобана, удивительным образом попав ему пикой между жабрами. Изгибаясь, рыбина подпрыгивала и широкой плоской головой билась о камни так, что чешуя и слизь летели в разные стороны. Бедолага смотрела на любопытных людей красными умоляющими глазами. В толпе я увидел Батуриных, они хоть и с опозданием, добрались все-таки до пляжа. Тетя Валя, обнаружив меня, нахмурилась, показывая пальцем на плечи, мол, смотри, сгоришь, как всегда! Я покачал головой, мол, все под контролем. Возник и Ларик. Судя по выражению лица, похвастаться выдающимся уловом он тоже не мог.

– А как она называется? – спросила невежественная девочка с чурчхелой в руке. – Она кусается? Можно ее погладить?

– Зачем ее гладить, глупенькая! Это не кошка. Ее кушать надо, – объяснили плотоядные взрослые.

– Ну, и кефалища! На два кило точно потянет! – восхищались те, кто понимал в рыбном деле.

Алан сидел на корточках возле своей добычи и хранил гордое молчание.

– За сколько отдашь, парень? – поинтересовался модник в леопардовых плавках.

– За трешку, – не моргнув, ответил наш вожак.

– Не дороговато?

– Свежак!

– Ладно! Сейчас принесу деньги.

Заметив знакомое лицо, Алан кивнул мне по-свойски и даже подал руку. Люди посмотрели в мою сторону с явным интересом, как на близкого друга легендарного подводного добытчика. Я расправил плечи и пригладил мокрый чуб.

– Как успехи? – снисходительно спросил Ихтиандр.

– Так, по мелочи. Разминался, осматривался, восстанавливал форму. Все-таки год не охотился… – солидно ответил я, стараясь говорить басом.

– Форму? Ну-ну…

– А ты где его подбил? Я только чуларок видел. Мелочь – даже время тратить не стал.

– Мне тоже одни секелявки попадались, – присоединился к нашей беседе Ларик.

– Там, – Алан указал за шестой волнорез. – Ты, кстати, когда рискнешь, москвич? Клешня для тебя готова.

– Завтра! – твердо ответил я.

– Пора уж! – кивнул мой друг.

– Хорошо. Завтра. Только натощак. А то не пролезешь.

– Мог бы не предупреждать!

– Юраша, куда ты должен пролезть? – встревожилась тетя Валя.

– Это мы так, шутим! – успокоил ее Ларик.

Толпа, затаив дыхание, слушала полупонятный разговор трех профессионалов. Тут как раз вернулся чувак в леопардовых плавках с зеленой бумажкой: видно, он снимал койку неподалеку, возможно, у Ардаваса. Модник продел тростник сквозь раненые жабры и, как на кукане, унес лобана на кухню: рыба, пожаренная заживо, вкусна невероятно! Наверное, людоеды в дебрях Амазонки поступают с пленниками так же…

– Трешник! Эдак на работу ходить не надо! – завистливо удивился кто-то.

– Парень, достанешь нам крупных рапанов? На базаре мелковаты.

– Достану. Сколько? – хмурясь, кивнул Алан.

– Пяток.

– Полтинник штука.

– Идет.

– А вываривать вы умеете?

– Нет. Как это?

– Могу выварить и прочистить, а то вонь пойдет. Но тогда – рубль за штуку. Лаком покрою бесплатно.

– Договоримся!

– Видишь, какой паренек добычливый! – наставительно сказала какая-то бабушка своему беспорточному внуку. – Ты чего, Котик, жмешься? По-маленькому? Ну тогда пойдем! – И повела мальца к морю.

Уточнив у Алана, в каком именно месте он подстрелил лобана, мы с Лариком переглянулись и, не сговариваясь, кинулись туда с пиками наперевес.

– Ребята, на обед не опаздывайте! – только и успела крикнуть нам вслед тетя Валя.

Часа два мы безрезультатно бороздили глубины в том месте, где бурная речка, протекающая под железной дорогой и шоссе, извергается через огромную ржавую трубу в море. Шумный поток, спускаясь с гор, несется вниз через несколько улиц, включая нашу – Орджоникидзе, и в него по обыкновению выбрасывают разные отходы, а проще говоря – помои, которые, попадая в море, представляют питательный интерес для рыб, в мусорной мути пасутся целые косяки. Но сегодня, как назло, там не нашлось ничего стоящего, кроме любопытных карагёзов да стайки мелких юрких ставридок.

Когда мы наконец вышли из воды, пляж совсем опустел, люди на время лютого солнцепека ушли перекусить, а после сытного обеда по закону Архимеда полагается поспать. Остались смельчаки, убежденные, что из отпуска надо возвращаться черными, как боксер Кассиус Клей или певица Элла Фицджеральд, ее обожает Башашкин. Пузатый курортник в газетной шапочке стоял столбом, он положил руки на затылок, как во время производственной гимнастики, и подставил лучам косматые подмышки. Не мнее упитанная дама вывернула к солнцу свою складчатую, точно гофрированную, шею, надеясь избавиться от белых полос в углублениях кожи. Наивная… Курортная парочка нацеловалась и давала храпака, завернувшись в ковер с оленями.

Ветерок все же откинул край моего полотенца, и бедный карагёз под жгучим солнцем завялился, точно вобла. Я щедро предложил карася худой кормящей кошке, попавшейся нам по пути домой. Она понюхала и отказалась. Мы брели вдоль Сухумского шоссе. Жар от раскаленного асфальта чувствовался даже сквозь резиновые подошвы вьетнамок. От рельсов пахло расплавившейся смазкой. Я подумал о том, что братская Грузия, неотъемлемая часть нерушимого Советского Союза, вполне могла бы поделиться излишками солнца с прохладной Москвой, особенно осенью и зимой, а мы за это дадим им снега сколько захотят.

11. Красота требует жертв

– Ты чего ежишься? – спросила подозрительная тетя Валя, наливая мне супа, сваренного из тушенки с овощами.

– Соленая вода на спине высохла и кожу тянет… – объяснил я, уже догадываясь, что случилось.

– Смотри у меня!

– Когда рыба-то на столе будет? – поинтересовался дядя Юра. – Не покупать же! Видал, какого зверя ваш приятель загарпунил?

– Повезло. Сегодня ни одного лобана не видел, а зеленух я вам хоть ведро набью!

– Не надо! Лучше карасиков.

– Одной левой! А где Петр Агеевич? – Я кивнул на пустую продавленную раскладушку под грецким орехом. – Проснулся?

Возле нее стояли пустые бутылки из-под минералки и валялась плоская коробочка от пирамидона с анальгином.

– Проснулся, – проворчала тетя Валя.

– Нашел себе комнату?

– Нашел, – еще неодобрительнее добавила она. – К Машико заселился. Вместо шахтера.

– Как? От них же моря не видно и удобства во дворе.

– Зато там есть кое-что другое! – Башашкин игриво кивнул в сторону дома Сундукянов, наполовину скрытого южными зарослями.

И только тут я услышал, что оттуда доносятся музыка, веселые голоса, женский смех. Хлопнуло откупоренное шампанское.

– Нашлась «сонька»?

– Нашлась.

– И где была?

– У Нельки. – Дядя Юра, вздохнув, налил себе в чашку компот из яблок-падалиц, попробовал и грустно произнес, посмотрев на меня: – Где же наша алыча?

– Порубили сгоряча! – почти сразу срифмовал я.

– Молодец! Поэтом будешь! Говорят, неплохо зарабатывают, если лесенкой пишут. Эх, надо теперь придавить часок-другой для пищеварения.

Мне тоже после еды хотелось полежать с книжкой, даже подремать: от долгого ныряния тело налилось усталостью, а кожу, особенно плечи, пощипывало, но так часто бывает после первого дня на солнце и в море, потом проходит и появляется неутолимая бодрость. Я вышел из виноградной беседки, не забыв по пути сунуть горбушку, пропитанную супом, Рексу, бессильно лежавшему в тени. Подношение он, конечно, принял, но поднял на меня безутешные карие глаза, укоряя за то, что его не взяли утром на море. Бедные существа собаки! Они или во всем зависят от кормящих хозяев, или же становятся бездомными, а значит, питаются объедками. Что лучше, сытое рабство или голодная свобода? Не знаю…

Проходя мимо избушки, я увидел на крыльце тетю Нелю. За год, что мы не виделись, она заметно располнела. Ее крашеные, стеклянного цвета, волосы были накручены на черные пластмассовые бигуди, отчего голова напоминала макушку робота, у которого радиолампы, заменяющие мозги, выведены для лучшей вентиляции наружу. В ресторан на работу она уходила совсем в другом, привлекательном виде: кудлатая прическа, румяные щеки, вишневые губы, черные брови вразлет, мохнатые ресницы… Сейчас же лицо у нее было какое-то серое, пористое, беззащитное, а глаза лысые. Мы тоже, чтобы привести в порядок наш запущенный пришкольный двор, раз в год, 22 апреля, в день рождения Ленина, устраиваем субботник, а женщинам приходится это делать каждое утро!

– Здравствуйте Неля Изотовна! – вежливо поздоровался я, вспомнив ее редкое отчество.

Когда она ссорились с завмагом, то некоторое время они звали друг друга по имени-отчеству: Неля Изотовна и Давид Рубенович, но потом труженик прилавка являлся с букетом роз или коробкой духов, оставался ночевать и гостил несколько дней, поскольку его отправили в Тбилиси на курсы повышения квалификации. «Воровать их там, что ли, учат? – всякий раз недоумевала казачка. – А чему еще? Пересортицу они и так знают, дай бог каждому!»

– А, Юрастый, привет от старых штиблет! Ну, ты и вытянулся! – заметила меня Неля.

Отвернув полы халата ваше колен и обнажив мощные голени, покрытые темной курчавой растительностью, официантка предавалась странному занятию: вынув из коробка очередную спичку, она чиркнула и осторожно провела дрожащим пламенем вдоль ноги, буквально в миллиметре от кожи. Послышался треск сгорающих волосков, и в нос ударил запах, какой бывает у нас на общей кухне, если хозяйка палит над конфоркой магазинную, плохо ощипанную курицу с длинной безжизненной шеей. Неля потерла голень ладонью, сшелушила огарь и критически осмотрела облысевшее место.

– Чего уставился – интересно?

– А зачем вы это делаете?

– Для красоты. Мужчины не любит волосатые ноги у женщин.

– Угу, – кивнул я, вспомнив, что у самого завмага конечности мохнатые, точно мохеровые рейтузы.

– Вот и приходится страдать. Красота требует жертв.

– Может, лучше побрить? – предположил я.

– С ума сошел! От бритья они только гуще и жестче становятся, как щетина у рецидивиста.

– А если огнем выжигать, тогда вообще больше никогда не вырастут?

– Вырастут… Куда они денутся? Но, во-первых, не так быстро, а во-вторых, останутся, по крайней мере, мягкими.

– Больно, наверное? – посочувствовал я.

– Противно. Но деваться некуда. Тебе не понять.

– Петра Агеевича вы вчера привели?

– Привела? На себе притащила, как санитарка с передовой. Веселый мужик, широкий. Лопух! Если бы не я, точно без магнитофона остался бы! Ох, и распотрошат его сестры Бэрри! Простак. Интеллигент. Но не мое дело. Он сюда приехал деньгами сорить, значит, есть чем. Вольному – воля. Я другого боюсь.

– Чего?

– Москвички уже с Мурманом успели закрутить, а он не любит, когда у него девушек переманивают. Только кивнет – и зарежут вашего Петра Агеевича, как барана! Жалко! Добрый мужик. Я его пру на себе, а он мне стихи читает: «Нет рассудительных людей в семнадцать лет среди шлифующих усердно…» Не помню – что.

– Надо его предупредить! – взволновался я.

– Да я ему уже сто раз говорила – отмахивается, смеется, мол, он человек доброй воли и со всеми сможет договориться. Зря! Он Мурмана не знает. Абрек! Ну-ка, Юрастый, попробуй, как вышло? – Она кивнула на очищенное от волос место.

Я осторожно погладил ее голень, чувствуя легкую шершавость, словно бы провел ладонью по наждачной бумаге «нулевке».

– Ну, что скажешь?

– Как глянцевая фотка! – слукавил я.

– Ох, и фантазер! Правильно, ври: девочки любят комплименты. Ладно, ладно, мал еще женщинам ноги гладить! Успеешь… – осерчала она, заметив направление моего пытливого взгляда и запахнув разошедшиеся полы халата. – Ты в какой класс-то перешел?

– В восьмой, – ответил я, понимая, что сейчас начнут, как обычно, спрашивать про учебу, отметки и будущую профессию.

– Как год закончил?

– Без троек.

– Молодец! Вон Ларку чуть на второй год не оставили, а дружка его Степку так и не перевели. На колу мочало – начинай сначала! – Неля щелчком выбила сигарету из пачки «ВТ», закурила, а остатками пламени подпалила еще несколько трескучих волосков. – Кем хочешь быть?

– Не знаю, – прошептал я и попятился. – Может, летчиком.

– Хорошо, я встречалась с одним, но они все еще в училище женятся. Ты куда?

Куда, куда… Не объяснять же ей, что я не переношу вида курящей женщины, да еще, как назло, переоделся в обтягивающие треники.

– Ой! Мне надо летнее задание делать! – Я звонко хлопнул себя по лбу, словно убил комара, и метнулся по лестнице без перил в нашу комнату, сообразив, что на каникулы задания получают только двоечники и отстающие, а уж никак не хорошисты.

Но рассеянная Неля, кажется, не заметила этого противоречия, она задумчиво курила, качала головой и пускала дым себе в глубокую ложбинку между грудями, которые Ларик называет дойками или буферами.

Башашкин уже спал, накрывшись «Советской культурой», и газетные листы подрагивали от его богатырского храпа. На полосе виднелась обведенная черной рамкой фотография курносого, с залысинами дядьки в белой бабочке. Выше стоял крупный заголовок: «Невосполнимая утрата», а ниже шрифтом помельче было написано: «Ушел из жизни выдающийся украинский советский певец, народный артист СССР Борис Романович Гмыря».

«Смешная фамилия, совсем другое дело – Атлантов!»

Я устроился на раскладушке и достал из-под подушки книгу, подаренную мне Батуриными к окончанию 7-го класса, «Избранное» Марка Твена, толстый том в розовом переплете, на нем нарисован человек в клетчатых штанах и белой шляпе, а рядом собака с хвостом, закрученным кренделем. Твен мне нравится, отличный писатель. «Принца и нищего» я проглотил еще в шестом классе и даже рассердился на Тома Кенти, просто так отдавшего лорду-канцлеру большую королевскую печать. Я бы на месте простофили взамен потребовал хотя бы запретить в средневековой Англии детский труд. «Приключения Тома Сойера» я прочитал прошлым летом в пионерском лагере и очень жалел смелого индейца Джо, ведь он стал преступником из-за бесчеловечной политики колонизаторов по отношению к коренному населению Америки. Мой одноклассник Андрюха Калгаш очень хвалил еще одну твеновскую книжку со странным названием «Янки при дворе короля Артура». Она про то, как современный человек попадает во времена рыцарей. Надо будет взять по возвращении в библиотеке.

В розовое «Избранное» кроме «Тома Сойера» вошли еще «Приключения Гекльберри Финна», «Том Сойер за границей» и «Том Сойер – сыщик», до сих пор мне не попадавшиеся. Осторожно разъединяя расческой слипшиеся в типографии странички, я ощутил сладкое ожидание, оно накатывает на меня каждый раз, когда я беру в руки новую книгу. Нечто похожее испытываешь, если одноклассница зовет тебя на день рождения, загадочно предупреждая, что там будет еще и ее соседка Инга, наша ровесница, занимающаяся балетом. Накануне ты долго не можешь уснуть, воображая встречу с прекрасной незнакомкой, утром по ошибке вместо соли посыпаешь вареное яйцо сахаром и, к изумлению Лиды, самолично берешься отгладить утюгом заношенные школьные брюки, натерев изнутри сукно острым обмылком, чтобы держалась стрелка. А Инга в результате оказывается высокомерным худым существом с поджатыми губами, да еще ходит смешно, как Чарли Чаплин, вывернув наружу мыски. И такие книжки тоже бывают…

Марк Твен – совсем другое дело! Я вовсе не собирался перечитывать первую вещь, а хотел лишь освежить начало:

– Том!

Нет ответа.

– Том!

Нет ответа.

– Куда же запропастился этот мальчишка?.. Том!

Нет ответа.

Но хорошая книжка затягивает, как сладкий водоворот, – такие, наверное, и бывают в молочных реках с кисельными берегами. И вот уже Том уступает почетное право побелить забор Джонни Миллеру в обмен за дохлую крысу, болтающуюся на длинной веревке, чтобы удобнее вертеть над головой… Потом речь зашла о пресловутых двенадцати алебастровых шариках, и в этом месте я, наверное, задремал, потому что увидел себя со стороны плывущим в синей воде. Извиваясь всем телом, как человек-амфибия, я старался догнать гигантского лобана, которого обещал подарить сидевшей на берегу Зое, а стоит такая рыбина не меньше тысячи рублей. Приблизившись на расстояние выстрела, я до отказа натянул резинку… Чпок! Что-то больно ударило мне в лоб, я вскинулся: на простыне лежал незрелый орех, а на стволе за окном распластался Ларик:

– Хватит дрыхнуть, Юрастый, пошли прошвырнемся!

– Что? Зачем? Ну, ладно – пошли, – согласился я, растерявшись спросонья, хотя никуда идти мне не хотелось, во всем теле ощущалась непонятная дрожь.

Сев на раскладушке, я стал натягивать треники, ежась как от озноба. Спину саднило, наверное, во сне я сбил простыню и, ворочаясь, терся кожей о грубый брезент раскладушки.

– А где твой вчерашний прикид? – брезгливо спросил мой друг. – В город же идем!

В прошлом году он, как и я, бегал в выцветшей майке да стареньких шортах, похожих на отцовские трусы, и ничего, нормально. Теперь Ларик стал настоящим пижоном. Я болезненно пожал плечами, выдвинул из-под кровати чемоданчик, вынул оттуда зеленые техасы с желтой строчкой, абстрактную рубашку с короткими рукавами и мандариновые габровские сандалии – все это купила мне Лида в прошлом году во время памятного похода в «Детский мир», когда она, сговорившись с кудлатой продавщицей, превратила меня из нормального советского мальчика в человекообразного попугая. Тогда мне, к счастью, за весь отпуск ни разу не пришлось надеть на себя этот стиляжий кошмар, он пропутешествовал со мной из Москвы в Афон и обратно в сложенном виде. Разбирая мои шмотки, маман все поняла, расстроилась и раскричалась, мол, за эти замечательные вещи заплачены немалые деньги, которые они с отцом не печатают, зарабатывая героическим трудом, а я расту неблагодарным барчуком, и скоро весь этот восхитительный комплект будет мне мал и достанется по наследству брату Сашке, но никто не оценит Лидиного вкуса, так как мода уже изменится.

«Так ему, вредителю, и надо!» – подумал я, но оставил это соображение при себе.

Ссориться с Лидой не хотелось. Во-первых, я соскучился. Во-вторых, за время моего отсутствия в аквариуме сдохла, заикрившись, самка петушка, поэтому надо срочно ехать на Птичий рынок восполнять утрату, а без денег там делать нечего. Вообще-то, я считаю, десять процентов родительской зарплаты надо каждый месяц автоматически по бухгалтерской ведомости выдавать детям на карманные расходы. А что? Удерживают же из получки за бездетность – и ничего, никто не возмущается. Лишь из финансово независимого ребенка может со временем вырасти гармоническая личность светлого будущего. Но пока о таком мудром декрете можно только мечтать, поэтому я придал голосу особую интонацию, так в фильмах озорники, вставшие на путь исправления, признают перед коллективом свои ошибки:

– Знаешь, мамочка, мне было жалко их занашивать… Они такие красивые!

– Правда? – Она от неожиданности села на диван и прослезилась. – Какой же ты бережливый, сынок! Прямо как я. Знаешь, у меня тоже в детстве было платье, такое роскошное, что жалко носить. Валька страшно завидовала, выпрашивала, а я не поддавалась. Я это платье в эвакуации в теплушке забыла. Так потом плакала, так убивалась, а твоя тетка злорадствовала, мол, ни себе, ни людям…

В этом году, укладывая мой скарб, маман взяла с меня слово, что я не буду беречь обновки, из которых стремительно вырастаю. Я обещал и получил на карманные расходы трешник. По рублю, как всегда, дали бабушка Маня и бабушка Аня. Да еще из щели Сашкиной свиньи-копилки удалось вытрясти немного серебра. Я этим регулярно занимаюсь, но поскольку мой скаредный братец каждый вечер, вернувшись из детского сада, имеет привычку проверять сохранность своих накоплений, гремя над ухом гипсовой чушкой, я всегда умерен в заимствованиях, а исчезновение нескольких гривенников на слух не определишь.

Итак, я быстро оделся, но столкнулся с проблемой: абстрактная рубашка, в самом деле, стала мне коротковата, и чтобы заправить ее в техасы, надо было их задрать повыше, но тогда открывались щиколотки, как у Жака Паганеля, да и мандариновые сандалии тоже слегка жали, а раньше болтались на ногах. Ничего, разносятся! Я с силой одернул рубашку и снова почувствовал жжение в плечах. Все-таки синтетика! Нацепив на нос темные шпионские очки, я порадовался, что не забыл их дома в суматохе сборов, как год назад. Они придавали моему лицу недостающую загадочность. Ларик с ветки одобрительно зацокал языком и спрыгнул на землю. Я, стараясь не шуметь, двинулся к выходу.

– Ты куда? – спросил из-под газеты Башашкин.

– Прошвырнемся.

– Недолго! Купи мне «Советский спорт», если есть.

– Они же выписывают.

– Выписывали. Теперь лимит.

– Хорошо.

Я спускался по бетонной лестнице без перил, слегка выпендриваясь и подражая Кеше из «Бриллиантовой руки», когда он демонстрировал в Доме моды брюки, так и не превратив их в шорты легким движением руки.

– Ну вот, теперь есть на что посмотреть! – воскликнул юный князь, ожидавший меня внизу.

Сам он был одет в белые жеваные брюки, туфли-плетенки без задников и черную с погончиками ковбойку, расстегнутую на груди так, чтобы была видна крабовая клешня, висевшая на анодированной цепочке. Суликошвили-младший еще раз придирчиво осмотрел меня с ног до головы.

– Класс, прямо как интурист с Пицунды! Клевые очки! – оценил мой друг, за год ставший заядлым модником. – Откуда?

– Купил.

– Где?

– В «Березке», – зачем-то соврал я.

– А как ты попал туда? Без чеков не пускают.

– У моего одноклассника кое-кто за границей вкалывает, – ответил я: у Сереги Воропаева дядя и вправду трудился в Египте на строительстве плотины.

– И что с того?

– Он мне проспорил.

– Ну тогда пошли, валютчик!

12. «Нет рассудительных людей в 17 лет…»

На крыльце избушки сидели рядком Неля, Батурина и Нинон, вернувшаяся с работы. Они совещались. Хозяйка горячо убеждала в чем-то свою жиличку, а та недоверчиво качала головой и механически поглаживала себя по облысевшим голеням. Глаза у нее были мокрые, лицо опухшее, а нос красный. После рыданий даже самая красивая и молодая женщина выглядит неважно, а уж официантка в свои преклонные тридцать лет и подавно.

– Тетя Валя, мы погуляем? – спросил я, стараясь придать голосу максимальную независимость.

– Недолго, – разрешила она.

– Парни, только без глупостей! – строго крикнула казачка.

Что именно имелось в виду, я так и не понял, но про себя подумал: еще прошлым летом она называла нас мальчиками или пацанами и ругала сына за «карманный биллиард». В этом году дурная привычка у него почти исчезла вместе с астмой, а ведь прежде, отпуская нас побегать, Нинон сурово спрашивала: «Шалопут, где твой чертов ингалятор? Задохнешься – прибью!» Эта угроза всегда приводила меня в недоумение: если человек погибнет от удушья, зачем его потом еще и прибивать?

– Ты слышал, варнак? Без глупостей!

– Вай! Не кипишуй, женщина! – по-отцовски воздел руки юный князь. – Что мы, дети-мети? Только пройдемся туда-сюда, посмотрим, что почем…

– Я тебе повыстебываюсь, паршивец! Я тебе покажу «женщину», мингрел недоделанный! – разозлилась мать и, обернувшись к Неле, добавила с гневом: – Вот, посмотри на меня: родишь, намучаешься, пока вырастишь, а он тебе потом: «Не кипишуй, женщина!» Тьфу! Пошел с глаз долой!

– Уходим через Сундуков, – шепнул мне струхнувший Ларик и потащил в мандариновую чащу на соседскую половину.

– Зачем?

– На чувих посмотрим.

– На каких?

– На сестер Бэрри. Там есть за что подержаться!

На высокой открытой веранде Сундукянов шел пир. Низкий столик ломился от бутылок и закусок, кровавой раной зиял огромный арбуз, обложенный кистями янтарного и черного винограда, спелый инжир на блюде напоминал по форме огромные блекло-фиолетовые капли. Из-под вороха кинзы, укропа и базилика, как из зеленой тучи, выглядывал бледный полумесяц сыра сулугуни.

В плетеном кресле развалился Петр Агеевич. Борта полосатый пижамы разошлись, и на кудлатой груди сверкал золотой крест. Перед снабженцем стояла большая миска. Там, судя по мощному чесночному запаху, был наваристый хаш, которым в запойный период своей жизни частенько лечился спозаранку Башашкин, а варила спасительную похлебку Машико, за что дядя Юра звал ее «Маша-хаша». С утра безжизненный, Добрюха воспрянул, на багровом потном лице играла блаженная улыбка, а тугой живот мерно вздымался.

Рядом со снабженцем, выпрямив спины, как учительницы, сидели две загорелые брюнетки, у одной волосы были собраны в пучок, вроде фиги, а у другой прическа напоминала кудельки черной болонки. На обеих красовались шелковые китайские халатики – голубой и красный. Тут я и понял, почему девушек прозвали «сестрами Бэрри». Фотографию знаменитых заокеанских певиц я видел в журнале «Америка», его выписывает по блату сосед Батуриных Алик – директор вагона-ресторана. Кроме того, дядя Юра нередко ставит на магнитофон «Комета» катушку с песнями этого дуэта, очень популярного в мире чистогана. Чаще всего «Тум, балалайка, шпиль, балалайка!» или жалостную песню про бедных детей, зарабатывающих на пропитание продажей папирос вразнос. Если в комнату заглядывал веселый Алька с предложением «вздрогнуть», он хитро кивал на вращающиеся бобины и ехидно спрашивал:

– Ну что, безродный космополит, еврейские страдания слушаешь? Нет чтобы «Дубинушку» покрутить или «Смело, товарищи, в ногу!». И куда только твой замполит смотрит? Ладно, Батурман, сегодня прощаю. Пошли на угол!

На углу улицы Богдана Хмельницкого и Большого Комсомольского переулка был гастроном с винным отделом, а поскольку напротив вход в ЦК ВЛКСМ, то ассортимент там держали, как уверял дядя Юра, правительственный.

Так вот, эти две отдыхающие дамы удивительно смахивали на сестер Бэрри и, возможно, сознательно поддерживали сходство. Когда мы появились на дорожке, они как раз чокались с ожившим снабженцем, держа бокалы пенного шампанского в тонких пальцах с длинными ногтями, покрашенными в перламутровый цвет.

– Будьте здоровы, Петр Агеевич! За неожиданное знакомство! – кукольным голосом произнесла кудрявая сестричка в красном халатике.

– Обоюдно, Римма Вениаминовна! «Нас случай свел, и звался он судьбою!» – завывая, как поэт, ответил Добрюха и потянулся к ним рюмкой с более серьезным напитком, ведь хаш обладает целительными свойствами только в сочетании с водкой. Так, по крайней мере, уверяет Башашкин.

Сбоку от пирующих пристроился Мишаня, он жадно питался, как всегда, набив до отказа рот и озираясь в страхе, что его прогонят или отберут харч. Из «соньки», стоящей на полу в опасной близости к краю веранды, лился ванильный голос:

– О, племя младое! – воскликнул, увидев меня, труженик Центросоюза. – Как жизнь?

– Нормально.

– Присоединяйтесь к нам, юноши!

– Не надо, Петр Агеевич, не надо портить молодежь! – томно предостерегла гладко причесанная сестра в голубом халатике, игриво покачивая лазурной плетеной босоножкой, висевшей на миниатюрной ступне.

Ноготки на ногах были тоже перламутровые. Такой дотошной верности избранному цвету мне еще видеть у женщин не приходилось.

– Инна Борисовна, к порокам надо привыкать с отрочества.

– Спасибо, у нас дела… – вежливо ответил я.

– Знаем мы ваши дела! Судя по экипировке, отправляетесь на поиск приключений? Хорошее дело! – засмеялся снабженец. – Попутного ветра!

– Очень милые, стильные мальчики! – согласилась сестра в карминных босоножках, из которых выглядывали ровные пальчики с алым педикюром.

– Римма Вениаминовна, «нет рассудительных людей в семнадцать лет среди шлифующих усердно эспланаду!» – снова продекламировал наш начитанный попутчик.

– Это Пастернак? – живо спросила сестра Бэрри, закидывая ногу на ногу так, что голубой халатик недопустимо распахнулся.

– Нет, Инна Борисовна, это – Рембо!

– А что такое эспланада? – уточнила другая.

– Французский бульвар, Римма Вениаминовна.

– Ах, снова хочу в Париж! – широко улыбнулась она, стараясь показать все свои отменные зубы.

– Вы там уже были? – вскинул брови Добрюха.

– Нет, но уже хотела.

– А почему бы так и не сказать: бульвар? – тряхнула головой Инна Борисовна. – Зачем эта непонятная «эспланада»?

– Потому что это поэзия! А стихи без рифмы – как женщина без маникюра! – засмеялся Добрюха. – Ну, юноши, за ваши будущие победы на любовном фронте! – провозгласил Петр Агеевич, высоко поднял рюмку и выпил, сморщившись.

– Ребята, вы хоть по чурчхеле-то возьмите! – предложила Римма, а Мишаня, заслышав про такое расточительство, глянул на нас почти с негодованием.

…Возле калитки, под кухонным навесом, стряпала Машико, а дочь ей помогала. Лица у обеих были насуплены, к тому, что происходило на веранде, они демонстративно повернулись спинами и нас вроде как и не заметили, только Карина успела бросить на праздношатающегося кузена косой взгляд.

– Алану привет передать, если встречу? – мстительно поинтересовался Ларик.

– Обойдусь без помощников! – был ответ.

Мы вышли за калитку и повернули налево, так ближе к вокзалу. Улица Орджоникидзе, делая петлю, извивается между участками, кое-где она сужается до хлипких мостиков, соединяющих каменные берега той самой речки, что бурно впадает в море через ржавую трубу. Там, в питательной мути, я сегодня безуспешно выслеживал лобанов. Справа дома, теснясь, уступами лезут вверх, и, чтобы рассмотреть человека, стоящего на балконе, надо задрать голову. А слева, наоборот, овраг, и видны одни крыши, новенькие, крашеные, и старые, дырявые, кое-как залатанные толем или мятой жестью. Вдоль заборов густо растет ежевика и лаврушка. Если найти просвет и заглянуть, можно рассмотреть внизу мощеные дворы, где постройки жмутся друг к другу, как мебель в коммунальной комнатушке. В одном месте я увидел длинный накрытый стол, а за ним тесно сидящих людей, одетых в черное. Старик, держа перед собой граненый стакан с красным вином, медленно говорил что-то грустное, обращаясь к большой фотографии молодой улыбчивой женщины.

– Тут кто-то умер? – спросил я.

– Да, год назад… – ответил Ларик. – Аборт неудачно сделала.

– Ты-то откуда знаешь?

– Это все знают.

Мы шли вниз, смакуя чурчхелу. Внешне она похожа на маленькую колбаску, вроде охотничьей. На самом же деле это нанизанные на нитку орехи, облитые густым виноградным варом. Невероятная вкуснятина! Лучше только кремлевский пломбир, который продается в «Детском мире».

– Ну и как тебе сестры Бэрри? – спросил мой друг, когда мы, перейдя через самый длинный мост, спускались к железной дороге.

– Они же старые, – удивился я.

– Ты ничего не понимаешь, в самом соку! А мужику теперь капец…

– Почему?

– Мурман не простит – точно прирежет.

– За что?

– Нельзя кадрить чужих телок.

– Он что их – купил?

– Может, и купил…

С пригорка открывался вид на лазурное, искрящееся море. Солнце еще пекло, но уже не так сильно, как днем, тени удлинились, в глазах зарябило. На горизонте виднелся маленький белый силуэт теплохода, вблизи, вероятно, огромного.

– «Максим Горький», – со знанием дела сообщил Ларик. – В Стамбул пошел.

– Откуда ты знаешь?

– Сегодня понедельник. Один сухумский пацан спрятался в трюме и за границу смылся – в Турцию.

– Зачем?

– У вас в Москве все такие тупые? Там же другая жизнь.

– Конечно, другая. Там безработица!

– Ага, и негров линчуют.

– Там нет негров.

– Правильно. Там армян режут – и правильно делают.

Мы перешли через железку, на перроне напились, склонившись над фонтанчиком, бившим из чугунной чаши, и спустились к шоссе. Мимо проносились, обдавая горячим бензиновым ветром, автобусы, грузовики, легковушки. Проводив жадным взглядом белоснежный автомобиль, Ларик цокнул языком:

– 412-й! Класс! Эту хочу!

– Хотеть не вредно, – усмехнулся я.

Новая модель, взамен старых горбатеньких «москвичей», появились на дорогах недавно, и я с удивлением заметил, что здесь, на Кавказе, 412-х больше, чем в столице. Вообще, мне кажется, тут люди живут богаче, чем у нас в России. А мой друг тем временем мечтал вслух:

– Закончу школу, пойду к Мурману и заработаю на тачку! Знаешь, сколько у него денег? Он однажды при мне считал выручку за день. Вот такая пачка! – И афонский мечтатель показал пальцами толщину книги «Женская честь».

– Если украл больше десяти тысяч, могут расстрелять… – вспомнил я телефильм про расхитителей народной собственности, очень понравившийся Тимофеичу.

– Мурман – друг прокурора.

– А он в самом деле может Петра Агеевича… прикончить? – осторожно спросил я, нарочно выбрав самое безобидное слово из тех, что означали убийство.

– Как нечего делать! Он же мингрел. Понял?

– Не очень.

– Слушай анекдотик. Приходит мужик паспорт получать. Его спрашивают: «Кто ты по национальности?» Он отвечает: «Мингрел!» Ему объясняют: «Такую национальность в паспорт писать нельзя». – «А какую можно?» – «Грузин, армянин, русский, грек…» – «Тогда пиши: грузин высший сорт!» Теперь понял?

– Понял. Ты тоже высший сорт?

– Конечно! Пахан вообще из князей.

– Ты про это помалкивай, а то в комсомол не примут, – посоветовал я.

– На кой хрен мне твой комсомол? – засмеялся Ларик и тряхнул головой. – Зря мы все-таки ушли, надо было с этими телками посидеть. Которая Инна Борисовна, кажется, без трусов.

– Не может быть! – Я аж остановился от удивления.

– Запомни, здесь Кавказ! Пахан говорит, на юге все ваши бабы головы теряют и на мужиков сами бросаются. А почему?

– Почему?

– Потому что мы настоящие мужчины!

Я представил себе набережную, по ней бегут, размахивая руками и тряся могучими грудями, совершенно голые женщины без голов, а в открытом кафе за столиками сидят усатые мингрелы в кепках-аэродромах, выбирают из толпы обнаженных гражданок какую-нибудь пофигуристее, цокают языками, показывают пальцами и говорят:

– Эту хочу!

Я искоса глянул на Суликошвили-младшего: он очень сильно изменился за год – повзрослел, появились усики и темная поросль на щеках. Даже ходил он теперь иначе – вразвалочку, выбрасывая колени вбок, как куклы в Театре Образцова. А еще мой друг стал сутулиться, словно уже подустал от жизни, но при этом Ларик все время озирался по сторонам, напоминая хищную птицу с изогнутым клювом. Он высматривал жертву среди девушек, проходивших мимо.

Мы поравнялись с вокзалом. По лестницам с двух сторон к такси и автобусам спускались новые курортники, приехавшие вечерним поездом. Намучившись в вагонной тесноте, они резвились, как дети, радостно щурились на усталое солнце, предвкушая без малого месяц счастливого пляжного безделья. Их уже ждали местные бомбилы, они, выслушав адрес, сокрушенно качали кепками, заламывая такую цену, словно везти пассажиров предстояло черт знает куда, хотя на самом деле: пять минут, три-четыре поворота по крутым закоулкам – и на месте. Но кто считает рубли на юге, особенно в первый день отдыха!

Возле знакомого «пазика» с табличкой «Санаторий “Апсны”» стоял Степка Фетюк, он сначала махнул нам рукой, подзывая, но потом увидел растерянную рыжеволосую девушку, накренившуюся под тяжестью обшарпанного фибрового чемодана. Степка бросился к ней, готовый галантно подхватить багаж, но дикарка приехала, судя по дурацкому сарафану с рюшами, из какого-нибудь Кукуева, она вцепилась в свою поклажу так, будто ее хотели ограбить, а непрошеного помощника пихнула с такой силой, что тот чуть не свалился.

– Нет, эту не подогреешь… – покачал головой мой друг.

– Что? – не понял я.

– Ничего. Тебе еще рано. Подрасти!

– А чего Степка вчера на испытухе не был? – поинтересовался я.

– Его Ихтиандр исключил.

– За что?

– Он часы на пляже у пьяного мужика стырил. Жить-то надо. Отца нет. Две сестры. Мать болеет.

– Поймали?

– Нет. Шито-крыто. Но Алан откуда-то узнал, навешал ему от души звездюлей и выгнал из стаи.

Справа, между шоссе и железной дорогой, тянулись облезлые дома, в три или четыре этажа, с такими же неряшливыми подъездами и захламленными балконами, как в Москве. Окна и двери нараспашку для вентиляции, на сквозняке полоскались вроде белых флагов занавески, точно обитатели секций дружно капитулируют перед неведомыми захватчиками. В торце одного из домов, над входом красовалась самодельная вывеска «Продмаг», а сбоку были по-детски нарисованы всевозможные съестные припасы, сыплющиеся из рога изобилия, похожего на колпак Буратино.

– Зайдем, – предложил Ларик.

– Зачем? – удивился я.

– Сигареты кончились.

В тесном сумрачном помещении стоял тяжелый, смешанный запах специй, хлеба, ванили, мыла и еще чего-то горюче-смазочного. С потолка свисали липкие коричневые ленты, в них впечатались сотни мертвых мух, но еще больше насекомых кружили в воздухе, жужжали и бились в мутные окна. За покатой стеклянной витриной на эмалированных подносах лежали круглые лепешки сыра сулугуни, вязанка местных сосисок, явно укороченных в сравнении с нашими, московскими, и две худосочные копченые ставриды с запавшими глазами узниц концлагеря. На полках в прозрачных колбах с крышками содержались конфеты: белые тисненые карамельки, смахивающие на жирных опарышей, и шоколадные брусочки, они подернулись светлым налетом, словно поседели за годы несъедобности. Вдоль стены в деревянных ящиках стояли бутылки минеральной воды, а также «огнетушители» с местным вином. На самой верхотуре, куда без стремянки не дотянешься, выстроилась шеренга пыльных коньячных емкостей с криво наклеенными этикетками.

За прилавком маялся грустный, невыспавшийся Давид. Одетый в несвежий белый халат, он алюминиевым совком черпал из мешка муку и ссыпал в большой серый пакет, поставленный на весы. Обычно чуткая на добавку, стрелка реагировала сначала как-то неохотно, а потом сразу метнулась на край шкалы. Носатая покупательница в темном платье и черной косынке с сомнением разглядывала на витрине сулугуни, потом все-таки решилась:

– Ладно, Додик, свешай целиком!

– Лучше не надо, Медея, – предостерег продавец.

– Отдыхающие попросили.

– Тогда другое дело.

Местная покупательница, взяв еще буханку серого хлеба, расплатилась, попрощалась и вышла. Завмаг небрежно смел деньги в выдвижной ящик, убил свернутой газетой особенно нахальную муху и посмотрел на нас:

– Слушаю, пацаны! – произнес он таким тоном, словно вчера и не сидел за столом у хлебосольных Суликошвили.

– «Иверию» хочу! – солидно объявил Ларик и хлопнул на прилавок юбилейный полтинник с Лениным, воздевшим руку.

Пока мы ждали своей очереди, я обратил внимание, что среди выставленных табачных изделий преобладали сигареты без фильтра, вроде «Примы», «Шипки» и «Друга» с симпатичной собачьей мордой на красной пачке, да еще какое-то местное курево с неведомыми названиями, написанными грузинскими буквами, напоминающими столярную стружку. С фильтром были только «Родопи» и «Ту-134». Торговец вздохнул, пошарил под прилавком и выложил красивую золоченую пачку.

– Давно из дому? – спросил он.

– Полчаса… – ответил мой друг.

– Неля Изотовна еще там?

– Там, – с пониманием кивнул Ларик и направился к выходу, увлекая меня за собой.

– Ты сдачу забыл взять – десять копеек, – подсказал я шепотом.

– Ничего я не забыл. Так надо!

Следом за нами вышел и Давид, но уже без халата, зато в огромной кепке. Он вдел в петли большой амбарный замок, повернул ключ, махнул нам рукой и поспешил на улицу Орджоникидзе. Я скользнул глазами по расписанию: магазин работал с 10.00 до 20.00, а обеденный перерыв давно закончился. У нас в Москве продавщица тоже может отлучиться на время по своим делам, но в таких случаях она всегда вывешивает табличку «Ушла на базу» или «Технический перерыв», чтобы покупатели не волновались и не жаловались в Райпищеторг. Советской власти у них тут нет, что ли?

– Хариться побежал! – усмехнулся мой друг, глядя вслед торопливому завмагу.

13. Прошвырнулись…

Мы пошли дальше, к центру. Вдоль моря росли мощные эвкалипты с голыми, словно ободранными стволами, и раскидистыми, но клочковатыми кронами. Каждый год тетя Валя везет с собой в Москву целую наволочку этих чудесных листьев, в случае простуды их надо закипятить, а потом, накрывшись с головой одеялом, дышать обжигающим паром. Утром встаешь здоровеньким!

Из-за домов выглядывали кипарисы, я долго думал, с чем их можно сравнить, и понял: они похожи на огромные, торчком поставленные веретёна, на которые намотана темно-зеленая пряжа. Бабушка Аня по деревенской привычке до сих пор покупает на рынке клочья овечьей шерсти и сама сучит нить, ловко вращая пальцами деревянное веретено с острым, как у стрелы, кончиком.

– Анна Павловна, зачем вам это? – удивляется Лида. – В магазине готовые клубки продаются и недорого.

– Да разве ж в клубках шерсть, глупая? Один там обман!

– Государство никого не обманывает! – сердится маман.

– Не обманывает? А как же облигации? Это как называется!

– Это временные трудности… – неуверенно отвечает секретарь партбюро Маргаринового завода, так как у нас самих в серванте целая коробка с красивыми, гербастыми бумажками, на них в кудрявых рамках изображены невероятные суммы: 25, 50, 100 рублей, правда, старыми деньгами…

Возле почтового отделения стоял прислоненный к столбу велосипед Аршбы. У двери измученный пес искал в своей грязной шерсти юрких блох. На стене трепетал надорванный плакат: мускулистая девушка с красным флагом, а на полотнище написано:

ЗАВЕРШИМ ВОСЬМУЮ ПЯТИЛЕТКУ К 4 НОЯБРЯ 1970 ГОДА!

Я прикинул: осенью будущего года мне стукнет шестнадцать, я получу паспорт, стану совершеннолетним и смогу, в случае чего, жениться, если разрешит исполком. Лида недавно пришла домой с актива и за ужином сокрушалась, мол, только за прошлый квартал в Первомайском районе в порядке исключения зарегистрировано загсом шесть пар, не достигших брачного возраста.

– Шесть! А по стране? Куда смотрят семья и школа? Это ни в какие рамки не лезет!

– А что им делать, если женилки выросли? – философски заметил Тимофеич.

…Народу на улице было немного: люди пережидали жару дома или в парке, но кое-кто уже двинулся на вечернее купание. Многоэтажки кончились, и потянулся высокий бетонный забор, за ним виднелись пальмы. Это Госдача. Мы решили перейти на другую сторону шоссе, поближе к морю, и долго топтались у неработающего светофора. Тем, кто живет на Госдаче, наземный переход не нужен, они попадают на берег через специальный тоннель, оказываясь прямо на огороженном пляже, куда посторонние не могут просочиться ни по суше, ни по морю. Алан уверен: когда приезжает на отдых уж очень большое начальство, напротив, метрах в двухстах, встает на якорь пограничный катер с пулеметом на носу, а под водой сторожат периметр боевые аквалангисты. Он сам их как-то видел, погнавшись за подраненным лобаном и очутившись в запретной зоне. Они направили на него автоматы, стреляющие под водой, мол, убирайся отсюда, покуда жив. Вряд ли заливает, я не помню, чтобы когда-либо Ихтиандр привирал.

Вдруг из дежурки выскочил орудовец, поднял полосатый жезл, и летевший с жуткой скоростью грузовик, визжа тормозами, встал как вкопанный. Я заметил, к лобовому стеклу прилеплен необычный снимок Сталина: вождь, улыбаясь сквозь усы, грозит кому-то пальцем. Неторопливо открылись глухие автоматические ворота, и с Госдачи величаво выехала белая «Чайка» с розовыми шторками на окнах.

– Мжаванадзе… – шепнул Ларик.

– Откуда ты знаешь?

– От верблюда!

Пока ворота так же медленно закрывались, я успел рассмотреть на секретной территории двухэтажный, увитый плющом дом с пристройками и плоскими кровлями, фонтаны, цветочные клумбы, уступами поднимавшиеся по склону. На дорожках, посыпанных битым кирпичом, было безлюдно. Орудовец великодушно показал нам жезлом, что мы можем, пользуясь случаем, перейти проезжую часть. Вместе с нами перебежали на другую сторону две бездомные собаки и кошка, терпеливо ждавшие безопасного момента. Наука явно недооценивает умственные способности животных.

Машины, взревев, ринулись в обе стороны, наверстывая упущенное время, а мы двинулись дальше вдоль берега. У серого двухэтажного здания, стоящего в тени эвкалиптов окнами на море, мы остановились перекурить. Ларик предложил мне сигарету из новой пачки, но я отказался, меня и так слегка подташнивало. На вывеске рядом с дверью было написано на трех языках – русском, грузинском и абхазском:

Над входом красовался растянутый лозунг:

СИЛА МИЛИЦИИ В СВЯЗИ С НАРОДОМ!

Вообще, абхазский язык очень простой, достаточно к русскому слову спереди прилепить «а» и готово: акинотеатр, агастроном, амагазин, ааптека, апочта, акафе, аресторан, арайком… Есть даже анекдот, его очень любит рассказывать Сандро. У абхаза спрашивают: «Почему у вас все слова начинаются на “а”?» Он отвечает, подумав: «А черт его знает!» Но это шутка. В прошлом году я разговорился на пляже с доцентом из Краснодара, и он объяснил, что вездесущее «а» у них – это просто артикль, вроде немецких: der, die, das, которые я постоянно путаю. На самом же деле абхазский язык очень древний и сложный, в нем остались даже допотопные слова.

– Потоп? – удивился я. – Но это же сказка!

– Не сказка, а легенда. Большая разница!

Пока Ларик курил, пуская кольца в разные стороны, из отделения вывели и подтолкнули к «воронку» знакомого цыгана с золотой серьгой в ухе. Видимо, история с кражей денег у пассажирки поезда закончилась для него плохо, а может быть, он успел натворить еще что-нибудь. Рукастый народ! Едва злоумышленник вышел на улицу, из-за кустов выскочили, звеня монистами и заламывая руки, две цыганки с малолетними детьми, цепляющимися за широкие цветастые юбки матерей. Женщины дурными голосами стыдили милиционеров за то, что взяли невинного человека, и посылали им страшные проклятия.

– Прекратить безобразия! – зычно крикнул капитан с лицом как у истукана на острове Пасха. – Посажу всех в обезьянник!

– Начальник милиции Гурам, – шепнул мне Ларик. – Друг Мурмана.

– Он же был участковым, – вспомнил я.

– Повысили.

Капитан, увидев у дверей знакомого пацана, сначала улыбнулся, кивнул, а потом нахмурился и показал на урну, мол, не сори возле госучреждения! Мой друг закивал и даже приложил руку к сердцу, но едва начальник скрылся в помещении, стрельнул непогашенным бычком, да так, что окурок упал на козырек над входом.

…Серый забор Госдачи закончился, и на противоположной стороне шоссе открылся вид на санаторий «Апсны». Налево от ворот до самого парка тянулся древний двухэтажный дом, сложенный из здоровенных камней, как крепость. Там останавливался проездом Антон Павлович Чехов, о чем сообщает мемориальная доска. Если я стану писателем (а такая мыслишка мелькает) и прославлюсь, тогда к новостройке Суликошвили тоже, наверное, прикрепят табличку:

Здесь, будучи ребенком, проводил летние каникулы

выдающийся советский писатель

Юрий Михайлович ПОЛУЯКОВ (1954…)

Фантазия болезненно споткнулась о неведомую конечную дату моей жизни, и я стал думать о Зое, отдыхающей в этом блатном санатории. Место роскошное! Корпуса, старые с колоннами и балюстрадами, новые, стеклянные, уступами поднимались по горе вверх, теряясь среди пальм, эвкалиптов и кипарисов, выстроившихся вдоль аллей. Там и сям виднелись остроконечные крыши беседок, понатыканных в укромных местах, темнела высокая стена летнего кинотеатра. А еще выше, возле монастыря, можно было рассмотреть сквозь тропические заросли танцплощадку, похожую на полку огромной этажерки. Недалеко от ворот в церкви без куполов располагалась библиотека, где в прошлом году я брал книги, оставляя в залог свое свидетельство о рождении – хлипкий документик, без которого меня как бы и нет на белом свете. Вход на территорию «Апсны» исключительно по курортным книжкам, но, если сказать, что идешь в кино, тебя сразу пропускают.

Слева к санаторию примыкает приморский парк, куда мы и направлялись, чтобы, как говорится, на людей посмотреть и себя показать. Место удивительное! Главная достопримечательность – огромный извилистый пруд, заключенный в каменные бордюры и обсаженный серебристыми ивами, склонившимися к самой воде, такой прозрачной, что отчетливо виден сплошной ковер водорослей, устилающих дно. У самой поверхности, лениво виляя хвостами, плавают зеркальные карпы с темными горбатыми спинами. По бирюзовой глади величаво скользят белые и черные лебеди с шеями, изогнутыми, как у «двоек» в дневнике второгодника. Посредине пруда у птиц домики, где они, видимо, спят, отдыхают от назойливости курортников, а также прячутся во время ливней, мощных и внезапных.

В парке было полно народу. Люди толпились у берега и на горбатых мостиках, чтобы покормить гордых водоплавающих хлебом, конфетами, даже мороженым, несмотря на строгий запрет, начертанный красными буквами на фанере.

Местный фотограф Костас сидел на складном стульчике под большим зонтиком, надвинув на лоб шерстяную шляпу с бахромой и, как паук, выжидал простодушную жертву. На груди у него висели три фотоаппарата, экспонометр и футляр с «телевиком», которым он никогда не пользовался. Добыча сама шла в руки: люди на отдыхе любят сниматься в одиночку и целыми коллективами. Наверное, если полистать чей-то домашний альбом, может сложиться впечатление, будто человек нигде не работал, не учился, а всю жизнь провел в отпуске в стране вечных каникул. Ларик помахал ему рукой, в Новом Афоне Суликошвили-младший, казалось, был знаком со всеми, и его тоже знал каждый. Фотограф от нечего делать прицелился в нас объективом и щелкнул.

– Карточка будет? – спросил мой друг.

Костас в ответ лишь пожал плечами.

– Хитрый грек! – не то с осуждением, не то с одобрением молвил мой друг.

Когда входишь в приморский парк, кажется, будто попадаешь в тропическую Африку, Индию или Южную Америку. Там и сям торчат пучки пятиметрового бамбука, из него делают складные удочки, но живые зеленые побеги с длинными узкими листочками на ветках можно увидеть только здесь или в Москве, в Ботаническом саду. Кругом высятся настоящие пальмы самых разных пород: двухметровые кусты с листьями-опахалами, такие у нас ставят в витрины цветочных магазинов. Но рядом вздымаются высоченные деревья с толстыми волосатыми стволами, из них торчат обломки черенков, а крона колышется на самой макушке, как зеленый вихор. На газонах щетинятся иглами кактусы, они напоминают прицепившиеся друг к другу, вроде репья, большие зеленые лепешки с колючками, вроде сапожных шил. Есть и такие, что смахивают на домашние столетники, но высотой в человеческий рост, их впору прикладывать к нарыву на пальце великана.

Высокие кусты, усыпанные белыми, розовыми и красными соцветиями, называются олеандрами, очень похоже на имя древнего героя. (Интересно, если бы я был Олеандром Полуяковым, Зоя обратила бы на меня внимание?) А на клумбах, разбросанных по всему парку, растут на высоких стеблях розы всевозможных оттенков, они испускают сладкий аромат, над ними вьются бабочки, шмели и пчелы. На квадратных фанерках, воткнутых в землю, крупно выведено: «Цветы не рвать! Штраф – 10 рублей». Я вспомнил, как на Центральном рынке (мы с родителями туда заглянули, когда ходили в цирк) грузины за один такой цветок требовали три рубля. Тимофеич жутко возмутился, сказал, что ему за целый рабочий день закрывают наряд – семь с полтиной. Выходит, всего-то на две с половиной розы! Сажать надо за такие цены, кайло в руки – и вперед на стройки коммунизма! Трудно даже подсчитать, прикинул я, сколько стоят все розы на этих клумбах!

А еще в парке много гипсовых фигур, покрытых, видимо, для сохранности серебрянкой. Почти все скульптуры, за исключением девочки с книгой, спортивного содержания: лучник, стреляющий в небо, метательница с диском в отведенной руке, гимнастка, делающая мостик… Но самая выразительная – мощная чемпионка в обтягивающих трусах и майке, она величаво стоит на берегу пруда под эвкалиптом, прижимая к груди кубок и букет цветов.

– Да-а… С такой пришлось бы повозиться… – хмыкнул мой друг, в последнее время говоривший загадками. – Только вот буфера маловаты. У спортсменок так всегда.

– Почему?

– Лишний вес. Когда на рекорд идешь, каждый лишний грамм мешает.

Меня, конечно, с некоторых пор тоже стали волновать секреты женского телосложения. Во взрослом читальном зале я тайком полистал толстую зеленую книгу «Биология», написанную автором со смешной фамилией Вилли. Кстати, так же зовут и Зоину мамашу. Особенно меня заинтересовали половые органы в разрезе. Кто мог подумать, как там все сложно и запутанно! Но Ларик явно свихнулся на «половом вопросе» – так выражается наша остроумная классная руководительница Ирина Анатольевна, когда выясняет, чья очередь подметать пол в классе после занятий. С юным князем что-то случилось, он буквально поедает глазами проходящих мимо девушек и молодых женщин, особенно если сквозь легкую материю просвечиваются трапеции трусиков. Мой друг может вдруг остановиться, повернуться и, провожая взглядом удаляющуюся курортницу, простонать:

– Какая корма! Я балдею…

«Южная кровь!» – говорит в таких случаях Башашкин.

Полюбовавшись гипсовой чемпионкой со всех сторон, мы двинулись дальше вдоль извилистого берега. По пути мой друг купил в окошечке сакли, сложенной из плоских желтых камней, два пломбира в конических вафельных стаканчиках, и снова не взял сдачи, у них здесь это считается неприличным. По боковой дорожке, позвякивая медалями, проехал на своей тележке Толя-десантник. Ларик дружески махнул ему рукой, но инвалид не заметил, хмуро глядя перед собой, видно, еще не поправил здоровье. Зато выпив, он становится добрым, веселым и остроумным, любит поговорить на разные темы, кроме войны.

Мы сели на лавочку, рядом с белой беседкой, построенной на маленьком полуострове, выдающемся в пруд. Хотелось устроиться в самой ротонде, но ее уже оккупировала многочисленная отдыхающая семья и шумно кормила карпов, кроша лепешку в воду. Рыбины кишмя кишели в хлебном месте.

– Вот жрут, сволочи! – восторгался краснолицый папаша в капроновой шляпе. – Жабры трещат! Берите пример, дети! Вечная с вами канитель: ложечку за папу, ложечку за маму…

Худосочное потомство кивало, боязливо переглядываясь, а я подумал, что учить прожорливости подрастающее поколение лучше всего на примере пираний, их недавно показывали в «Клубе кинопутешествий». Вот эти трескаю так трескают! Бегемота за десять минут до костей обгладывают.

Поспешно уплетая таявшее на глазах мороженое, я озирал окрестные красоты. Впереди мелькали между пальмами машины, мчащиеся по Сухумскому шоссе, дальше расстилалось бирюзовое море, а сзади, словно огромная спина многогорбого зеленого верблюда, вздымались горы: Иверская с остатком старинной башни, похожей на обломок гнилого зуба, и Афонская, у ее подножия виднелись ободранные купола монастыря.

– Я тебе говорил, что внутри Иверской нашли пещеру, даже несколько пещер? – спросил Ларик.

– Говорил. Кто нашел?

– Гиви. Мой друг.

– Альпинист?

– Нет, обычный пацан.

– Как нашел?

– Случайно.

– Провалился, что ли?

– Ну ты сказал! Если бы провалился, то шею бы себе сломал. Там, наверху, дырка есть, ее всегда так и звали «Бездонная яма». Гиви спустился по веревке, а там пещера. Больше станции «Маяковская»!

– Откуда знаешь? Ты же в Москве никогда не был.

– Гиви был. Потом он снова туда спускался и нашел еще несколько пещер.

– А снизу проход есть?

– Старики говорят, был проход, монахи там свои сокровища спрятали, когда большевички пришли и стали грабить, а лаз камнями завалили. Знаешь, сколько у них золота было!

– Еще бы! Столько лет трудовой народ обирать.

– Совсем дурак? Кого монахи обирали? Они Богу молились.

– А золото откуда – из тумбочки?

Тут из-за деревьев раздались пронзительные крики: «Эгу-эгу-эгу-эгу-у-у», словно кто-то истошно жаловался на жизнь или звал на помощь.

– Что это? – Я вздрогнул, как от озноба.

– Павлин орет. Хочешь посмотреть?

– Видел в зоопарке. Ничего особенного – индюк с большим хвостом. А большевики никого не грабили, они у буржуев и попов отбирали то, что принадлежало народу. Это справедливо.

– Чужое брать – справедливо? Знаешь, сколько у моего деда земли оттяпали? Раньше вся улица Орджоникидзе наша была до футбольного поля…

– И что, твой дедушка сам все это возделывал? Тут целый колхоз нужен!

– Зачем сам? Он людей нанимал.

– Батраков! Значит, твой дед был эксплуататором.

– Кем-кем? А по хо-хо не хо? – Ларик всерьез насупился и сжал кулаки.

– Слушай, неужели это золото никто не искал? – я поспешил сменить опасную тему. – Ты читал «Тома Сойера»?

– Нет, и не собираюсь. А золото, ежу понятно, искали – только без толку. Хорошо монахи его заховали. Я думаю, если найти сокровища, тогда даже на белую «Волгу» хватит, Пахана можно будет вылечить.

– У нас медицина бесплатная.

– Ну да, у вас, может, в России и бесплатная, а у нас здесь – еще какая платная. К врачу без трешника не ходи. Полезешь, если что, со мной в пещеру?

– Полезу… – неуверенно кивнул я. – А фонари-то у тебя есть?

– Найдем!

Тут я увидел Гогу, он прохаживался вокруг клумбы и по-хозяйски озирал парк в поисках женских достопримечательностей. Глядя на него, я понял, откуда у моего друга взялись новая походка и благородная сутулость: юный мингрел старательно подражал этому пижону, одетому с ног до головы в импортные шмотки, включая джинсовую кепочку с пуговкой на макушке и наручные часы размером с банку гуталина.

– А почему у него прозвище Немец? – спросил я, кивая на фирмача.

– Люди разное говорят. Вроде он учился в школе с немецким уклоном и запросто шпрехает с интуристами в Пицунде. Но Сиропчик где-то разнюхал, что у него отец был фрицем…

– Фашистом? – оторопел я.

– Вроде того… Но ты только ему такое не ляпни – на перо поставит. Почему сразу фашист?! Пленный. Они в Гудауте госпиталь строили, даже зарплату получали и паек. А его мамаша там поварихой работала. Ну, немец ей и вдул. Мурман сначала сестру знать не хотел, но потом… Тихо!

Гога заметил нас, кивнул, неторопливо подошел, подсел на скамейку, овеяв запахом неведомого одеколона, потом лениво, точно делая одолжение, пожал нам руки.

– Отдыхаем? – Пижон улыбнулся, и я заметил, что зубы у него скошены вовнутрь, как у щуки.

– Так, прошвырнуться вышли… – со значением ответил Ларик.

– Что-нибудь интересненькое видели?

– Нет, ничего особенного. Как там эта… Оля из Курска?

– Все Оли – дуры. Работаю. Уже вроде млеет. – Он усмехнулся и самодовольно пригладил тщательно подбритые рыжеватые баки.

– Ништяк! – потер ладони Суликошвили-младший. – Не сорвется?

– Не должна. Она же из Курска. Значит, курица!

– Мамаша-то кайф не обломает? – спросил юный князь, шевеля ноздрями.

– Нет. Ей пофиг. Она в кино на последние сеансы с каким-то язвенником ходит. Личное счастье кует, а дочка на самоокупаемости. Послезавтра поведу цыпу в пещеру.

– Туда? – Я кивнул на Иверскую гору.

– Шутишь? Я же не самоубийца. К Симоновой келье пойдем. Рядом. Речка шумит. Природа шепчет. Вечером ни души.

– Это там, где апостол жил? – уточнил я, вспомнив разговор в поезде.

– А ты, москвич, петришь! – Немец с интересом посмотрел на меня светлыми выпуклыми глазами. – Классные окуляры! – оценил он мои очки. – Импорт?

– В «Березке» взял, – повторил я свою дурацкую легенду.

– Беру! За чирик. – Он вынул из нагрудного кармана мятую красную бумажку.

– Юрастый мне обещал! – отстранил его руку Ларик.

– Да, обещал, – поспешно подтвердил я, провожая взглядом десятку.

– Как знаешь. – Пижон спрятал деньги, поднялся со скамейки, лениво потянулся и вдруг застыл в стойке, как Рекс, если обнаруживает поблизости голубя или другую птицу, даже воробья.

– Эту цыпочку я уже где-то видел! – Гога зубасто улыбнулся. – Кто такая? Почему не наша?

Я посмотрел в ту же сторону, и сердце мое упало: Зоя, присев на корточки у самой воды, кормила с руки осторожного черного лебедя. Рядом паниковала тучная мамаша в мешковатом платье, а подтянутый Михмат в белых шортах и майке с изображением Эйфелевой башни явно был готов немедленно свернуть шею водоплавающей твари, если та покусится на его любимую падчерицу.

– Мама, это совсем не страшно! – убеждала студентка, отламывая кусочки от булки и угощая лебедя. – Покорми! Он такой красивый!

– Нет-нет-нет! Даже не проси! Они все кусачие и щипачие! Я-то знаю…

Девушка отдала прожорливой птице последнюю корку, распрямилась и сама – в коротеньком светлом сарафанчике с тонкими бретельками – стала похожа на маленького лебедя из балета, который без конца передают по телевизору.

– А вот это очень интересно! – Немец прищурился, оценивая. – Из новеньких. Где же я их видел?

– На вокзале. Вчера приехали, – подсказал я.

– Точно! Ты-то откуда знаешь?

– Я с ними в одном вагоне ехал.

– Из Москвы?

– Да.

– Ну, эта кубышка, ясен хрен, – мамаша. А вот рядом кто? Для отца слишком молодой, хотя всякое бывает…

– Отчим, – гордясь осведомленностью, доложил я.

– Плохо. Будет под ногами путаться, – задумчиво произнес Гога. – Знаем мы таких отчимов. Проходили. Ну, да что-нибудь придумаем.

Тут снова из-за кустов раздался истошный вопль: «Эгу-у-у-эгу-у-у-эгу-у-у-у-у!»

Мои вчерашние попутчики начали с удивлением озираться, определяя, откуда доносится странный звук.

– Ладно, пацаны, бывайте! Иду на сближение. Покажу им павлинов, заодно и познакомлюсь поближе.

– А как же эта… курица? – обеспокоился мой друг.

– Не дрейфь, озабоченный, лишних телок не бывает! Запас карман не тянет. – И он дружески хлопнул по плечу сначала Ларика, а потом меня.

И будто хлестнул крапивой по голой коже. У меня потемнело в глазах, но я все-таки проследил за тем, как Немец подкатил к Аникиным и завел вежливый разговор. Да, знакомиться он, скотина, умеет! Ас! От дурного предчувствия меня бросило сначала в жар, потом в холод.

– Ты чего? – удивился Ларик.

– Не знаю. Знобит. И жарко…

– Как в прошлом году? Только не это… А ну покажи спину!

– Не психуй! Все нормально…

– Показывай, урод!

Я расстегнул пуговки абстрактной рубашки и открыл плечи.

– Ё-моё! – ахнул он. – Полный атас! Сгорел-таки, балда!