По третьему контуру – внешней безопасности, то есть в странах дальнего зарубежья, ситуация для Российской Федерации развивалась таким же противоречивым образом. Но эта непоследовательность, по сравнению с непоследовательностью ситуации внутри Российской Федерации и на постсоветском пространстве, была иного рода. В дальнем зарубежье противоречивое положение нашей страны определялось такими разнообразными факторами, как 1) советское наследие; 2) непонимание целей и перспектив во внешней и внутренней политике постсоветского кремлевского руководства; 3) ограниченное и постепенное сокращение ресурсов Российской Федерации в экономической, военной и дипломатической сферах.

Основное противоречие было связано с положением, которое занимала Российская Федерация в системе нового мирового порядка. С одной стороны, на внешнем контуре безопасности было сравнительно меньше вооруженных конфликтов по сравнению с тем, что мы наблюдали в 1990‑е годы на постсоветском пространстве и даже внутри границ самой страны, на которые Кремль так или иначе не мог отреагировать. С другой стороны, это было связано с тем, что влияние Российской Федерации было значительно ниже по сравнению с советской, и многие позиции, на которых ранее строилась безопасность СССР, исчезли с ее разрушением. Попытки Российской Федерации в первые годы после Беловежского соглашения полностью заменить на геополитической арене (которые, например, выражались в сохранении страной ядерного оружия и переходе к Российской Федерации места в Совете Безопасности) быстро показывают свою беспочвенность, и Кремль переходит к умеренной, выжидательной политике уступок практически по всем векторам военной и внешней политики. Даже в таких важных вопросах, непосредственно связанных с защитой национальных интересов и вопросами ее безопасности, как расширение НАТО на восток, Кремль не проявил последовательности и принципиальности, не предложил создать новую систему договоров и взаимных гарантий, удовлетворившись устными обещаниями и заверениями.

В тех горячих точках, в которых Кремль не мог не обозначить свою позицию, он – в большинстве случаев – не стремился к независимости. Это относится к постсоветскому Афганистану, который в 1990‑е годы стал инкубатором наркотрафика и международного терроризма, Ираку, который так и не оправился после серии агрессивных войн со своими соседями и американской агрессии, а также Сомали, которая также превратилась в очаг нестабильности и международного пиратства.

Единственным направлением, где общая пассивность иногда перемежалась вспышками активности, было балканское направление. В этом регионе Российская Федерация неожиданно для многих предстала близким союзником Югославии и гарантом стабильности в этой стране. Хотя Российская Федерация не располагала достаточными ресурсами для защиты своих интересов в этом регионе и выполнения всех взятых на себя обязательств перед Белградом, российский фактор и российско-сербский фактор показали нецелесообразность неограниченной глобализации в тех случаях, когда люди в разных регионах мира начинают осознавать и отстаивать свои истинные интересы. Из страны, которая очень мало повлияла на развитие нового балканского кризиса на рубеже XX–XXI веков, Российская Федерация постепенно превратилась в страну, которая стала одним из главных игроков в этой части «большой шахматной доски».

Также очень важным в контексте общей темы нашего исследования является тот факт, что Югославия в целом и Сербия в частности в 1990‑е годы рассматривались определенными влиятельными кругами на Западе как «Малороссия» в том смысле, что появились новые механизмы достижения мирового господства и уничтожения конкурирующих стран, стран-изгоев и т. д. Они были разработаны для Югославии и Сербии. В частности, они обсудили механизмы гибридных войн, цветных революций, высокотехнологичных бесконтактных войн и т. д. В будущем результаты глобальных экспериментов социально-политической инженерии, проведенных над Югославией и Сербией, могут быть применены к Российской Федерации и в целом ко всем странам, которые по тем или иным причинам плохо вписывались в новый мировой порядок. Все это требует более детального анализа югославских событий конца прошлого века.