Еще одно частичное изменение настроения российского руководства, его готовность хоть в какой-то степени предпринять активные действия по защите интересов Российской Федерации будет еще более своевременным во внутренней политике, даже по сравнению с внешней политикой. Умение проявить независимость в том же 1999 году также потребуется от него при защите территории собственной страны. Эпицентром поворотных событий станет Северный Кавказ, где к началу XXI века не удалось решить чеченскую проблему, что привело к вооруженному противостоянию. И даже произошло несколько вооруженных конфликтов: как внутричеченских, так и тех, которые велись между региональными и федеральными властями. Поскольку в те годы на Северный Кавказ, как и в другие регионы России, активно проникали радикальные псевдоисламские движения, возникает соблазн рассматривать конфликт на Северном Кавказе на рубеже XX–XXI веков как межрелигиозный. Но верна ли такая узкая точка зрения?

Представляется, что чеченскую проблему и вызванные ею конфликты нельзя рассматривать в логике гражданских, межнациональных, национально-освободительных и особенно религиозных войн, поскольку все эти факторы не имели первостепенного значения в чеченской драме. Как подчеркивает Н.Н. Гродненский, самый известный специалист по истории чеченских войн нашего времени, большая часть мусульманского духовенства не только не приветствовала установленный в Грозном режим, но и поддерживала его противников. Понимание этого обстоятельства существовало и в Соединенных Штатах. Влиятельная «Нью-Йорк Таймс» 4 января 2002 года опубликовала материал М. Винса. В нем прямо говорилось: «По мнению многих экспертов, чеченский конфликт – это не столько исламское восстание, сколько война различных группировок, не имеющая ничего общего с религией, против российского правительства, подпитываемая деньгами из-за рубежа».

Таким образом, события на Кавказе вырисовываются как классический пример современной локальной войны, которая постепенно проходит процесс гибридизации. Процесс гибридизации горячей точки на Северном Кавказе и чеченского конфликта в частности разворачивался постепенно, с помощью ненасильственных методов воздействия на хаотизацию и подавление противника, а также с помощью силовых мер постклассических войн современности[58]. В частности, силовое давление осуществлялось через структуры международного терроризма, прокси-структуры и прямых агентов ряда зарубежных стран (в первую очередь азиатских).

В результате очередной эскалации напряженности в Северокавказском регионе летом 1999 года Российская Федерация столкнется с военной агрессией. Его непосредственной жертвой станет Дагестан, границы которого будут захвачены отрядами международных террористов, пользовавшихся поддержкой тогдашнего чеченского руководства. Переходу российских властей к активным действиям предшествовал длительный период нерешительности и потворства криминальным элементам. Еще в 1990‑е годы представители международных террористических организаций начали проникать в Дагестан, используя радикальный ислам в качестве прикрытия. Сторонники провозглашенного радикального ислама были объявлены российской прессой ваххабитами. В 1998 году ряд сел Ботлихского района, занятых местными ваххабитами[59], отказались подчиняться официальным властям Дагестана и российским законам. Махачкала была готова подавить повстанцев, но Москва опасалась гражданской войны в Дагестане. Центральные власти предпочли путь переговоров. В результате деревни, занятые ваххабитами, стали убежищем для боевиков, проникших в них через Чечню, – своего рода передовой ударной силой, условно говоря, черного «террористического интернационала».

Под предлогом оказания помощи братьям по вере чеченские сепаратисты во главе с Ш. Басаевым и Хаттабом вторглись в Цумадинский район 2 августа 1999 года и Ботлихский район Дагестана 7 августа. Они рассчитывали на поддержку местного населения, но оно встретило боевиков как захватчиков. Началось народное сопротивление вторжению. Москва наконец-то активизировала свою позицию. Назначение нового главы российского правительства 9 августа стало символом грядущей смены позиции российского руководства. Это был В.В. Путин. После короткого перерыва для консультаций, 16 августа, он был утвержден думой. Путин заявил о своем понимании ситуации, согласно которому без немедленного решения возникшей проблемы России как государства не станет.

Однако годы разгрома российской армии не могли пройти бесследно. Ей потребовалось около месяца, чтобы освободить Дагестан как от пришельцев, так и от местных исламистов. Только 15 сентября министр обороны И.Д. Сергеев доложил о полном освобождении Дагестана от террористов. Не только время, затраченное на ведение боевых действий, было значительным, но и потери российской армии. Они составили 280 человек убитыми и 987 ранеными. Потери боевиков оцениваются примерно в 1,5–2 тысячи убитыми.

Тем не менее, хотя около полутора тысячам боевиков удалось бежать в Чечню, в развитии ситуации на Кавказе явно наметился перелом. Как уверяют бывший министр внутренних дел А.С. Куликов и военный историк В.А. Рунов в своих фундаментальных исследованиях, это был первый военный успех правительства Путина[60]. Но финал дагестанской драмы можно рассматривать и шире – это была первая победа регулярной российской армии как механизма обеспечения национальной безопасности и защиты границ в новых геостратегических условиях, возникших в результате распада СССР. Предыдущие эффективные действия Российской Федерации по использованию своих вооруженных сил, во-первых, осуществлялись за пределами страны (Таджикистан, Приднестровье). Во-вторых, раньше можно было только снизить интенсивность вооруженного противостояния, но не полностью закрыть существующие проблемы. В случае вторжения в Дагестан была достигнута окончательная военная победа, население было освобождено, территории очищены.

Хотя узкие масштабы конфликта и боевых действий не позволяют говорить о положительном результате, полученном в Дагестане, как о стратегически значимом. Но победа, даже в таких локальных боях, в Дагестане кардинально изменила настроения в армии и, отчасти, в обществе, фактически сломав болевые синдромы в массовом сознании: «чеченский», «вильнюсский», «тбилисский»[61] и др. Солдаты и командиры российской армии почувствовали, что они больше не являются объектом критики и могут сосредоточиться на решении поставленных перед ними задач.

В то же время, каким бы важным ни было подавление агрессии против Дагестана в тактическом и медийном плане, остановиться на границах Дагестана было невозможно. В стране сложилась тревожная ситуация, вызванная, в том числе, волной масштабных терактов, за которые зачастую никто не брал на себя ответственность. В результате взрывов торговых центров и жилых зданий в те дни погибли десятки людей и сотни получили ранения. Рост тревожных настроений в обществе произошел 22 сентября 1999 года, когда произошел так называемый «рязанский инцидент». Это было связано с обнаружением бдительными жителями Рязани в подвале их дома трех мешков с белым порошком и таймера. В течение первых двух дней СМИ говорили о предотвращенном теракте. Но 24 сентября то, что произошло в Рязани, Н.П. Патрушевым было официально названо учениями ФСБ по предотвращению терактов.

Трагедии, произошедшие со взрывами жилых домов, отразились в сфере информационного противостояния: слухи о причинах и заказчиках этих взрывов распространились по всей стране. В художественной форме эти слухи были облечены, например, в роман «Мистер Гексоген» писателя А. Проханова, который в то время считался автором, близким к олигарху Б.А. Березовскому, бежавшему из страны. В романе ответственность за взрывы фактически была непосредственно возложена на российские власти. Официальное расследование выявило причастность чеченских террористов к совершению резонансных терактов, но выявление виновных не устранило угрозу новых терактов. Ситуация требовала немедленного решения: в обществе возникли два конкурирующих нарратива[62], которые, учитывая неблагоприятное развитие событий для государства, могли серьезно осложнить проблемы терроризма на Северном Кавказе или даже подорвать общественную поддержку властей.

С учетом боевых действий в Дагестане и волны терактов в общественном мнении сформировалось убеждение, что без ликвидации баз террористического подполья проблему общественной безопасности в разных городах и регионах страны решить невозможно. Официальная позиция Кремля на тот момент заключалась в том, что необходимо было выжечь все гнезда терроризма – в том числе международного терроризма – и они находились за пределами Дагестана. Во-вторых, было сказано, что необходимо вернуть Чечню в конституционное поле Российской Федерации. В то время она продолжала сохранять двойственность своего статуса. Формально Москва считала его субъектом федерации, но на самом деле об этом было трудно говорить. Президент Ичкерии А. Масхадов фактически не подчинялся Кремлю.

Решение обеих задач пересекалось: на территории Ичкерии находились многомерные базы террористов. Их ликвидация стала официальной причиной переноса боевых действий на территорию Чечни.

Сложная, к тому же старая чеченская проблема не могла быть решена быстро. Контртеррористическая операция в Чеченской Республике длилась несколько лет. Его можно разделить на несколько очень разнородных этапов. На первом, самом сложном, это вылилось в настоящую локальную войну. Действия Федерального центра на этом этапе не были совершенными, но в целом они учитывали опыт локальных конфликтов в постсоветский период. Похоже, что были проанализированы и самые последние действия Запада в Югославии.

В действиях Москвы в этот период мы видим внедрение в практику новых методов, которые лучше отвечают потребностям локальных гибридных конфликтов нашего времени. В информационной сфере были задействованы все доступные сегодня каналы влияния на врага, международное сообщество и собственное население: от традиционных СМИ до Интернета. Дипломаты, политики и спецслужбы обеспечили необходимый уровень изоляции мятежного анклава. Но, поскольку в то время не было возможности добиться окончательного решения проблемы мирными средствами, российским силам безопасности пришлось сказать веское слово. Им также удалось применить зарубежный опыт ведения локальных войн на рубеже XX–XXI веков. Первоначально, в сентябре 1999 года, на границах Чечни была создана так называемая зона безопасности. В нем происходила беспрепятственная концентрация сил и средств. Кроме того, с 23 сентября начались воздушные налеты на стратегически важные объекты Чечни, в том числе и на сам Грозный, на что чеченскому руководству нечего было ответить. Только после этого, в начале октября, была начата наземная операция, так называемая контртеррористическая операция (КТО).

По своей природе КТО, или, как ее называли в СМИ, вторая чеченская война разительно отличалась от первой. Первое и решающее различие заключалось в отношении московских властей к происходящему. Здесь можно выделить несколько нюансов. Во-первых, была выявлена персонификация военного руководства, что очень важно для российского менталитета. Если во время первой чеченской кампании Ельцин, В.С. Черномырдин и даже силовые министры старались держаться как можно дальше от чеченской проблемы, тогда Путин, наоборот, с готовностью взял всю ответственность на себя. Ответственность, в том числе за кровь, которая неизбежно должна была пролиться во время расширения военных действий. В общественном мнении его имя оказалось самым прямым образом связанным с началом военных действий. Риск был велик – провал КТО мог привести к закату карьеры нового российского премьера, которая ранее разворачивалась вполне успешно. Но успех этого плана неизбежно превратил бы его в самого популярного отечественного политика, тем самым резко упростив проблему транзита власти после ухода Ельцина, у которого заканчивался второй, последний президентский срок, предусмотренный Конституцией Российской Федерации. Устранение ненужных трудностей в вопросе транзита власти само по себе стабилизировало ситуацию на самом верху и способствовало концентрации имеющихся ресурсов для реализации технического директора.

Во-вторых, власти обязались способствовать дальнейшему изменению настроений в позитивном направлении для проведения военных операций. Причем не только на фронте, но и в массовом сознании гражданского общества, в котором со времен первой чеченской войны сохранились сильные пораженческие, в лучшем случае пацифистские настроения. Характерно, что эти настроения во время первой чеченской кампании проявлялись не только среди рядовых граждан или несистемных политиков, но даже на уровне центральных федеральных органов, и нашли отражение, например, в архивах Государственной думы Российской Федерации. Сохранение негативного восприятия военных действий против боевиков на этот раз может стать сдерживающим фактором для усилий, предпринимаемых армией.

Наконец, в-третьих, была четко обозначена цель КТО – полная военная победа над сепаратистами. Сразу после того, как российские войска пересекли административные границы Чечни, Путин заявил: «Нам нужно набраться терпения и выполнить эту работу – полностью очистить территорию от террористов. Если эта работа не будет выполнена сегодня, они вернутся, и все принесенные жертвы будут напрасны». Это был четкий сигнал для армии – нового Хасавюрта не будет. После того как Ельцин ушел в отставку 31 декабря 1999 года, Путин стал исполняющим обязанности президента. Надежды тех, кто рассчитывал на провал российских войск в Чечне и последующее поражение Путина на президентских выборах, не оправдались. По словам Р.А. Медведева, диссидента в прошлом, а позже историка, близкого к Кремлю и Лубянке, готовность взять на себя ответственность и реальные военные успехи, как полагали некоторые политтехнологи и наблюдатели, оказались более убедительными для большинства сограждан, чем критика нового руководства отдельными оппозиционерами[63], тем более что некоторые его представители (В.В. Жириновский, Г.А. Зюганов) более или менее открыто поддержали позицию Кремля по чеченскому вопросу. После досрочных президентских выборов 26 марта 2000 года Путин вошел в Кремль в качестве полноправного президента страны, без приставки «и.о.». Можно сказать, что общество в целом поддержало новую, четкую позицию властей.

Изменения в положении власти немедленно повлияли на другие стороны войны. Прежде всего, федеральные войска больше не стесняются использовать свое преимущество в тяжелом вооружении. У боевиков на самом деле его не было. Возросла роль авиации, ракетных войск и артиллерии. Хотя боевые действия показали существенные недостатки в состоянии этих видов войск, тем не менее их применение резко сократило потери российской армии. Большое значение имела концентрация информационных потоков из зоны боевых действий в руках властей. Это также наглядно показывает использование опыта американцев в Ираке, Афганистане и Югославии. Однако у американских партнеров нового российского руководства была гораздо более жесткая военная цензура. Однако похоже, что чрезмерная репрессивность и навязчивость цензуры довольно вредны в условиях современных информационных технологий, поэтому российский опыт можно считать в чем-то даже более адекватным.

В течение нескольких месяцев удалось решить важнейшие боевые задачи, в том числе взять под контроль столицу республики – Грозный.

В середине 2000 года заканчивается первый этап КТО, который характеризовался массовыми военными операциями. В апреле 2000 года были опубликованы официальные данные о потерях федеральных войск: 2181 двухсотый, 6388 трехсотых (о таком массовом явлении периода СВО, как 500, тогда никто даже не слышал)[64]. Второй этап был хронологически длиннее и растянулся на девять лет. Но, хотя диверсионная борьба боевиков с федеральными войсками продолжалась, а теракты вышли за пределы Чечни, на Северном Кавказе начали складываться предпосылки для мирного урегулирования.

Важные политические решения также стали важной основой для мира на Северном Кавказе. Прежде всего, речь идет о назначении бывшего муфтия Чечни А. Кадырова главой временной администрации Чечни 12 июня 2000 года. Кадыров в прошлом был духовной фигурой, объявившей джихад России во время первой чеченской кампании. Но затем он призвал отказаться от джихада. Назначение А. Кадырова в Кремль имело позитивный практический и символический смысл.

Вовлечение чеченского населения в военное сотрудничество с Федеральным центром сыграло в целом положительную роль. Долгое время выходцы из республики не служили в российских правоохранительных органах. Теперь эта ситуация менялась, и не только в отношении местной полиции. Например, батальоны «Восток» и «Запад», сформированные в республике, очень заметно проявили себя в 2008 году, когда Российская Федерация помогла Южной Осетии отразить грузинское вторжение. Батальоны хорошо зарекомендовали себя не только в боевых условиях, но и в качестве миротворцев. Дело в том, что вспышка насилия в Южной Осетии, организованная официальным Тбилиси, до предела обострила там осетино-грузинские противоречия. И когда грузинская армия начала отступать к собственно грузинской границе, возникла угроза репрессий против этнических грузин, которые все еще жили в Южной Осетии. В нынешней тревожной ситуации необходимы решительные меры. Вот что рассказал о них Шевченко: «Чеченцы обеспечили эвакуацию грузинского населения, прежде чем впустить туда осетин. Это были солдаты, которые не воевали с гражданским населением. Батальон “Восток” позволил избежать этнических чисток».

Короче говоря, к концу второго этапа КТО новые чеченские власти показали, что в целом они контролируют ситуацию в республике и обладают достаточными, профессиональными и заслуживающими доверия военными ресурсами для решения оставшихся и любых новых проблем, связанных с безопасностью и борьбой с международным терроризмом у себя дома. Когда режим КТО был отменен с 0 часов 16 апреля 2009 года, многие не верили, что конфликт действительно закончился. Однако усилия республиканских и федеральных властей действительно дали свои результаты. Мирная обстановка на Северном Кавказе была восстановлена, а государственная граница Российской Федерации в южном направлении была укреплена в результате достижения нового баланса в этом регионе.

Проявив политическую волю, российское руководство смогло более успешно указать на свое значительное присутствие в некоторых локальных конфликтах, затрагивающих интересы нашей страны в будущем. В то же время ситуации, с которыми нам приходилось сталкиваться, могли быть самыми разнообразными. Об этом свидетельствуют события в Кыргызстане. На рубеже XX–XXI веков Кыргызстан переживал период почти непрерывных политических и социальных потрясений. Важным обстоятельством, послужившим отправной точкой кризиса, стало подписание в августе 1999 года соглашения о кыргызско-китайской государственной границе. Согласно этому документу, Кыргызстан обязался передать китайцам 90 тысяч гектаров своей территории, которую южный сосед объявил спорной. Соединенные Штаты увидели слабость властей Кыргызстана перед китайскими гегемонистами и поняли, что пришло время вмешаться, чему способствовала позиция Российской Федерации, которая оказала дипломатическую помощь Белому дому после теракта 11 сентября 2000 года. В Кыргызстане появилась американская авиабаза Манас, которая сразу же стала еще одним источником напряженности в стране.

Нестабильность кыргызской государственности наиболее ярко проявилась в том, что за первые 10 лет XXI века власть в стране дважды менялась. Оба раза – жестоко. В первом случае, в марте 2005 года, во время парламентских выборов, страна погрузилась в классическую цветную квазиреволюцию. Его целью было отстранение от должности многолетнего президента страны А. Акаева. По мнению некоторых исследователей, события 2005 года в Кыргызстане положили начало распространению цветных революций по всему Центральноазиатскому региону. Также отмечается, что сама интенсивность распространения цветных революций в этот период приобрела опасную тенденцию экстраполировать их влияние на другие государства постсоветского пространства, что благодаря эффекту резонанса создало основу для их постоянного воспроизводства.

Особенности модернизации Кыргызстана после распада СССР не позволили достичь стабильности и процветания. Была высока бедность, процветала коррупция, а бегство населения из страны усилилось. Государственность Кыргызстана, несмотря на демократический декор, превратилась в режим личной власти президента Акаева. По отношению к нему американцы хотели провести ту же рокировку, что и по отношению к Шеварднадзе – заменить своего бывшего протеже новым, еще более лояльным. Таким образом, Соединенные Штаты могли бы решить комплекс задач, связанных с Афганистаном и снабжением там своей военной группировки. В частности, Соединенные Штаты не были удовлетворены отказом Акаева в удовлетворении просьбы, сделанной в 2004 году, о размещении самолетов дальнего радиолокационного обнаружения системы АВАКС на авиабазе Манас. Кроме того, будет усилен санитарный пояс против Ирана и Китая. Особый интерес для Вашингтона представляло вытеснение России непосредственно из своей зоны влияния и ее консолидация в Центральной Азии.

По словам одного из лидеров оппозиции Розы Отунбаевой, киргизская оппозиция извлекла уроки из опыта Грузии и Украины. «Мы попытались сохранить основные технологии революций, которые там происходили», – сказала она в одном из своих интервью после победы. Действительно, сама Отунбаева могла бы познакомиться с опытом цветных квазиреволюций напрямую – дипломат с советским опытом, за годы независимости она пройдет долгий путь, побывав и послом своей страны в США, и министром иностранных дел Кыргызстана. И в 2002–2004 годах Отунбаева была заместителем специального представителя Генерального секретаря ООН по урегулированию конфликта в Грузии и Абхазии, поэтому она не понаслышке знала о событиях «революции роз». Именно с ее легкой руки события 2005 года в Кыргызстане получили название «тюльпановой революции». Отунбаева имела устойчивую репутацию проамериканского политика в республике и средствах массовой информации Российской Федерации. Отчасти тот факт, что именно она 22 декабря 2004 года по просьбе Майка Стоуна призвала Россию прекратить вмешательство во внутренние дела Кыргызстана и не поддерживать режим Акаева, также работал на подтверждение этого образа.

Хотя сами лидеры киргизской оппозиции настаивали на том, что они стремились сделать свою революцию еще более мирной, чем в Грузии и Украине, на практике результат был прямо противоположным. Сценарий государственного переворота в Кыргызстане оказался гораздо более жестким и трагичным. Некоторые города страны и сам Бишкек сотрясли массовые демонстрации, которые кое-где переросли в настоящие погромы. Разъяренные толпы громили машины и магазины. По традиции, захватываются официальные учреждения. Жители Бишкека, пережившие те дни, кто-то с раздражением, кто-то с насмешкой вспоминают, что президентский дворец – самое охраняемое здание в городе, как они и предполагали, сдался первым. Акаев и его семья были вынуждены бежать за границу[65].

В этот момент могло показаться, что очередная цветная квазиреволюция одержала свою победу и Российская Федерация потеряла еще одного близкого партнера.

Однако вскоре стало ясно, что методов «тюльпановой революции» было недостаточно, чтобы изменить пророссийский курс. Первоначально, как и на Украине, вмешательство Москвы в события в Кыргызстане в 2005 году казалось минимальным. Но Кремль постепенно проводил дипломатические маневры, связывался с представителями различных сил в Киргизии. Связи с местными правящими деятелями и оппозиционными кругами оказались достаточно прочными, что позволило влиять на их позицию по важным для Кремля вопросам. Очень важную роль в расстановке сил во время «тюльпановой революции» и после нее также сыграл тот факт, что дипломаты и политики из других стран СНГ фактически действовали в интересах российской стороны в республике. В частности, можно говорить о той важной роли, которую сыграл президент Казахстана Н. Назарбаев, которая заключалась в том, что он выразил готовность оказать посильную помощь киргизскому народу.

В то же время Белый дом переоценил свое влияние в Центральной Азии и не учел факторов влияния России в регионе. Просчеты во многом определяют шаткость американской позиции в Кыргызстане. Сила главного «оружия» продвижения американского влияния на постсоветском пространстве – маргинализованной прозападной интеллигенции и простых людей – здесь была невероятно слабее, чем на Украине. Работа по налаживанию связей внутри Кыргызстана велась американцами не так активно и не так давно, как на Украине, и это тоже имело свое значение. Наконец, киргизское общество оказалось более стабильным, однородным и традиционалистским, чем в Киеве и Львове. В целом, при отсутствии широких прозападных симпатий и демократической обстановки в республике знакомые Кремлю политические технологии оказались более эффективными, чем инструменты цветных квазиреволюций. Мы также не должны забывать, что Белому дому пришлось действовать крайне осторожно, поскольку на карту было поставлено не только сохранение американской базы и транзит в Афганистан. Республика, как и весь регион, стала зоной распространения радикальных течений ислама. Поэтому, чрезмерно увлекшись традиционной для англосаксонской дипломатии «большой игрой» в Центральной Азии, Соединенные Штаты могут получить геополитическую катастрофу во всем регионе, подобную иранской.

В результате всех этих факторов Кыргызстан не стал еще одной страной, попавшей под удары «оранжевых технологий» гибридного давления. Когда после «тюльпановой революции» наступила некоторая стабилизация, конфигурация нового правительства оказалась еще менее приемлемой для Запада, чем раньше. Новые лидеры республики не сразу изменили свой внешнеполитический курс, продемонстрировав готовность сотрудничать со всеми основными игроками в регионе – то есть не только с Соединенными Штатами, но и с Российской Федерацией и Китаем, как заявила Р. Отунбаева, которая вновь стала главой МИД Кыргызстана. А некоторое время спустя, после президентских выборов, к власти пришел откровенно пророссийский политик Курманбек Бакиев. Некоторые наблюдатели назвали режим Бакиева гибридным. Однако этот термин означал не то, что новый режим в Кыргызстане стал результатом гибридных столкновений между Соединенными Штатами, Российской Федерацией, Китаем, Казахстаном и радикальным исламом в этой республике, а то, что Бакиев использовал сложные методы для консолидации правящей элиты и общества после прошлой цветной квазиреволюции, объединил формальные и неформальные институты, авторитарные и демократические тенденции. Но, поскольку киргизский режим 2005–2010 годов действительно возник как одно из последствий гибридных войн, ведущихся в регионе, термин приобретает более широкое значение, чем казалось автору, который его предложил.

В пользу американских позиций в Кыргызстане в 2005 году сыграл тот факт, что ни Кремль, ни, соответственно, его местные партнеры не были заинтересованы в полном и бесповоротном вытеснении американцев из республики. Поэтому для них был сохранен статус американской базы и транзит в Афганистан. Сохраняя свое присутствие в Кыргызстане, Соединенные Штаты попытались воспользоваться ошибками Кремля после 2005 года и повторить сценарий цветной квазиреволюции через пять лет. Но факторы, на которые опирался Кремль в борьбе за свое влияние в Кыргызстане, носили стабильный и долгосрочный характер. Поэтому даже позже, в апреле 2010 года, очередной виток борьбы за власть в республике не привел к изменению пророссийского курса Киргизии[66].