Достигнув своих целей в Югославии, лидеры Североатлантического альянса предприняли усилия по закреплению своих успехов в других частях мира, прежде всего в непосредственной близости от границ Российской Федерации на постсоветском пространстве. Серьезным ударом по интересам Российской Федерации стала так называемая «революция роз» в Грузии. Характерно, что конечным объектом влияния была Москва, а вовсе не сама Грузия. Потеряв свои прежние позиции на Балканах, России пришлось уступить место в другом стратегически важном регионе – Кавказе. Таким образом, Грузия действовала только как инструмент давления на Россию.
Формально «революция роз» была направлена против режима Э.А. Шеварднадзе, правившего в Грузии. В недавнем прошлом Шеварднадзе был видным политиком, который при Горбачеве возглавлял союзное внешнеполитическое ведомство и поэтому долгое время проводил благоприятный для Запада внешнеполитический курс в духе так называемого «нового политического мышления». Но в силу комплекса причин бывший союзник перестал устраивать американцев. Не исключено, что основной возможной причиной падения авторитета Шеварднадзе на Западе была его медлительность в процессах интеграции Грузии в атлантическую систему и его неспособность полностью разорвать многовековые связи Грузии с Россией[43]. Однако возможны и другие, более прозаичные объяснения: например, действующая американская администрация могла опасаться, что в случае необходимости силового решения проблемы с бывшими грузинскими автономиями, которые добивались независимости, Шеварднадзе мог оказаться «слабым звеном». Эта слабость грузинского лидера могла быть связана с его советским прошлым – российские власти, если бы захотели, могли бы найти компрометирующие Шеварднадзе материалы, сохранившиеся в московских архивах, и тем самым побудить его быть уступчивым в принципиальных вопросах территориального устройства Грузии.
Молодой доверенный политик М. Саакашвили, который не имеет никаких связей с Россией и готов к решительным действиям, был готов заменить Шеварднадзе в Соединенных Штатах. Он стал героем «революции роз», подготовленной по всем правилам и методам цветных квазиреволюций. В маленькой республике Закавказья, куда переместился центр глубокой геополитической операции по вытеснению Российской Федерации с постсоветского пространства, был задействован тот же сценарий политического и ментального переворота, опробованный в Сербии. Иностранные агенты (в данном случае в основном в современном правовом смысле), фонды, неправительственные организации и молодежь снова становятся его инструментами. Идет строительство оппозиционных сил из местного материала, в частности, для большей эффективности протестная молодежь объединяется в организации, подобные «Отпору». Созданная социальная структура получит столь же короткое, яркое, несущее важную смысловую нагрузку название – «Хмара» (хватит – достаточно). Не лишним было бы добавить, что в «Хмаре» нашлось применение не только «революционным разработкам» «Отпора», но и самим революционерам, приехавшим экспортировать революцию в чужую страну. В то же время следует отметить, что важным отличием «революции роз» от «бульдозерной революции» было то, что она никоим образом не была продолжением военной агрессии Запада.
Выборы снова используются как спусковой механизм, предлог для начала «революции» в Грузии, как и в Сербии. На этот раз это были выборы в парламент Грузии 2 ноября 2003 года. На следующий день после объявления их результатов оппозиция призвала граждан не признавать выборы, а действующее правительство уйти в отставку. Запад также не признал результаты устами своих наблюдателей, которые контролировали выборы. Саакашвили, опираясь на внешнюю поддержку, потребовал новых выборов. Чтобы подкрепить свои угрозы, он призвал простых людей выйти на улицы[44].
Призыв оппозиции был не очень популярен. В беспорядках приняло участие меньшинство населения республики. В разгар «революции роз» в демонстрациях приняли участие только 35 тысяч из 4,5 миллиона жителей Грузии. Но этого было достаточно, чтобы Шеварднадзе, полностью потерявший поддержку, признал поражение 23 ноября. Не обошлось и без демонстративных силовых мер – капитуляции Шеварднадзе предшествовал ночной захват оппозицией парламента, а также переговоры с оппозицией.
Российская сторона изначально поддерживала Шеварднадзе, но в основном информационно и дипломатически. Ожидалось, что эта поддержка будет недостаточной, поскольку наступающая оппозиция не была склонна оставаться в правовом поле. В дальнейшем Российская Федерация в лице своего министра иностранных дел Иванова попыталась активно вмешаться в ситуацию. Несколько десятков специально обученных сотрудников службы безопасности прибыли в Тбилиси с высокопоставленным российским дипломатом-контингентом, готовым решать любые неожиданные задачи. Прибыв в Тбилиси, Иванов предложил свои услуги в качестве посредника и организатора прямых переговоров между сторонами. В результате этих переговоров Шеварднадзе подал в отставку с поста президента Грузии. Хотя Иванов отрицает свою роль в отставке грузинского лидера, на самом деле он сыграл роль катализатора, и его посредничество ускорило смену власти в Тбилиси и Батуми. И уже в январе 2004 года герой «революции роз» победил на последних президентских выборах Саакашвили. У пророссийских сил на этих выборах не было никаких перспектив, само их присутствие в Грузии в то время никак не ощущалось.
Наиболее показательным примером недостатков предыдущей выжидательной тактики[45], которая вышла из 1990‑х годов, являются украинские события, в частности события 2004 года и нескольких последующих лет, которые условно можно назвать первым изданием «оранжевой власти» в этой бывшей советской республике. Из всех горячих точек постсоветского пространства Украина, несомненно, была самой важной, но в то же время и самой сложной с точки зрения интересов Российской Федерации. Здесь русской цивилизации (по Тойнби и Хантингтону) пришлось напрямую противостоять своему самому могущественному сопернику – англосаксонскому миру (по У. Черчиллю), «Атлантической системе» (по Р. Сакве).
Соединенные Штаты вышли на первый план на Украине, где были влиятельные силы, которые преследовали цель оторвать Украину от России[46]. События на Украине в 2004 году сегодня можно с полным основанием воспринимать как одну из кульминационных точек классического гибридного локального конфликта, основные участники которого находились за пределами страны и действовали через свои различные прокси-структуры, «агентов влияния», СМИ и т. д. В этом конфликте против российских интересов на Украине было использовано множество геостратегических инструментов давления: от таких традиционных, как подкуп (условно говоря, метод взятия крепостей Филиппом Великим с помощью осла, нагруженного золотом), до новейших технологий организованного хаоса. Американцы сосредоточились на необходимых им изменениях в настроениях украинской элиты и агрессивной проповеди западных ценностей во всех слоях украинского общества.
Руководство Российской Федерации, к тому времени вряд ли осознавшее характер произошедших в мире изменений и в разработке новых военных стратегий, в основном использовало набор методов, которые советское руководство пыталось использовать для сохранения СССР, ориентируясь на историческую общность и экономические связи. Нефть, газ, тяжелая промышленность, закупки сельскохозяйственной продукции и кондитерских изделий – это рассматривалось как поддержка российского влияния на Украине. В то же время, в значительной степени спонтанно, а следовательно, эпизодически и не систематически, были предприняты шаги, которые можно интерпретировать как желание Москвы опираться на мягкую силу (культура, язык, религия, семейные связи и т. д.) – однако также невозможно увидеть в этом большую новизну, поскольку российские геополитики и геостратеги предложили использовать эти инструменты для создания большого панславянского сообщества столетие назад (например, В.И. Ламанский[47]). В общем, складывается впечатление, что в то время на территории Российской Федерации (и не только в руководстве, но и в общественном мнении) господствовало наивное убеждение, будто братские узы, связывающие жителей наших двух стран, разорвать невозможно и они будут существовать вечно. Другой стороной «украинского мифа» в Российской Федерации было пониженное отношение к соседям, отношение, основанное на принципе: «кому они еще нужны, кроме нас?», «куда они пойдут без нас?», «на что они способны без нас?» и т. д.
Последовательность, которую американские эмиссары на Украине демонстрировали в работе с общественным мнением, в конце концов, как это бывало везде и во все времена раньше, оказалась предпочтительнее российского благодушия и вялых попыток повлиять на позицию украинского электората. Результатом слабости российской линии поведения по отношению к Украине и просчетов кремлевских политтехнологов стала «оранжевая революция» 2004 года. Это привело к ярчайшему подтверждению аксиомы о том, что цветные квазиреволюции возможны только в несамостоятельных странах со слабыми или ослабленными институтами государственного управления и власти. Даже сам цвет революции (по-украински – помаранчевый) имеет польское происхождение – он использовался как символ антироссийских действий еще в Польше в 30‑х годах прошлого, XX века. И вообще, большая часть «украинского» национализма заимствована у поляков, иногда даже без творческой осмысления и преобразования[48].
Как и во многих других странах, смена власти на Украине была приурочена к выборам – это, можно сказать, классический метод проведения подобных политических атак на страну-жертву. «Мягкий переворот» (первая украинская «оранжевая» квазиреволюция) в Киеве готовился почти открыто. Информация о предстоящем мероприятии просочилась даже в прессу – и совсем не исключено, что это было вполне преднамеренно. Еще 11 февраля 2004 года газета «Уолл-стрит джорнал» опубликовала замечательную публикацию. Это звучало так: «У Украины есть прекрасный шанс повторить грузинский успех народной демократии, но при условии, что Запад и демократическая украинская оппозиция правильно разыграют свои карты».
На выборах было два кандидата. Первый – исполняющий обязанности премьер-министра В.Ф. Янукович. Он рассчитывал на поддержку уходящего президента Украины Леонида Кучмы. Поскольку Янукович должен был представлять регионы Восточной Украины, где симпатии к России были сильны, его считали пророссийским кандидатом. Именно он выглядел наиболее приемлемым кандидатом в Москве и мог рассчитывать на симпатии российских СМИ, вещающих на Украину. С российскими лидерами у Януковича действительно были некоторые общие интересы, лежащие в сфере бизнеса. Его оппонентом был В.А. Ющенко, также входивший в команду Кучмы в совсем недавнем прошлом. Покинул ли Ющенко, условно говоря, «тонущий корабль» по принципиальным причинам или его «уход» от бывшего старшего партнера был результатом заранее спланированной операции украинской элиты, тем самым предложившей народу республики «альтернативу» из двух своих протеже, на данный момент однозначно сказать невозможно. В любом случае, оба кандидата, по сути, были представителями одного и того же слоя бюрократии и местных олигархов. Но в ходе их соперничества произошло определенное столкновение: одна сторона опиралась на технологии «административного ресурса», другая – на технологии цветных квазиреволюций.
Победа досталась глобалистам и сторонникам так называемой «евроинтеграции» Украины. Хотя, по официальным данным, Януковичу удалось набрать больше голосов во втором туре, ни оранжевая оппозиция, ни западные столицы не признали объявленные результаты «воли украинского народа». Янукович согласился на «третий тур» выборов, который не был предусмотрен Конституцией Украины, как бы на второй второй тур. В нем кандидат, проявивший слабость, больше не имел шансов на победу.
В условиях «оранжевой революции» использовались все те же методы, средства, а зачастую и люди, знакомые по Сербии и Грузии. С привлечением «революционеров» из «Отпора» и «Хмары» был сформирован их местный клон – «Пора!». Давление на власти осуществлялось как изнутри, так и через западную прессу, через посольства, общественные фонды и неправительственные организации. Единственным ноу-хау стало появление пестрого палаточного городка в центре столицы и новоязное слово «майдан», которое теперь переводилось на русский язык средствами российской пропаганды не как «площадь», а – условно – как «революционный беспредел», «беспорядок», «бардак» и стало означать для российских лидеров крайне нежелательное развитие событий (и вообще, и раньше в самой Российской Федерации).
Российское правительство – хотя развитие событий в соседней республике было воспринято некоторыми его представителями более чем настороженно – не смогло противопоставить ничего действительно эффективного «оранжевым технологиям», применяемым на Украине. Даже мощное ирредентистское движение, которое развивалось в Крыму и на Донбассе[49], в значительной степени контролируемое в то время официальными и олигархическими кругами, связанными с Януковичем[50], в 2004 году Кремль не пытался использовать ни в интересах своих украинских союзников, ни в российских национальных интересах.
Еще одним болезненным, даже трагическим примером сохранения сторонников прежней пассивной тактики 90‑х годов XX века в российском руководстве является ливийский конфликт. Казалось бы, Ливия далеко. Какое отношение события там имеют к России? Не будет преувеличением сказать, что связь прямая. Даже после Второй мировой войны СССР должен был получить мандат на управление какой-то частью побежденной фашистской Италии. Предполагалось, что, скорее всего, это будет Триполитания. Позже Ливию и СССР объединили общие революционные позиции. С современной Российской Федерацией у Ливии были общие коммерческие интересы в производстве традиционных энергоносителей.
В то же время следует отметить, что в течение нескольких десятилетий после распада СССР в российском обществе циркулировала идея, согласно которой Российская Федерация могла бы стать своего рода энергетической сверхдержавой. Не касаясь вопроса о том, насколько реалистичной и продуктивной была эта идея, отметим, что экспорт традиционных энергоресурсов – в первую очередь нефти и газа – в прошлом действительно мог показаться геополитическим шансом для России. Так, в 1990‑е годы тогда малоизвестный петербургский чиновник В.В. Путин защитил диссертацию, в которой главной темой было значение энергетических ресурсов для нашей страны. По мнению экспертов, Путин начал свой первый президентский срок с реструктуризации российского нефтегазового комплекса, имея в виду некоторые идеи, описанные в его диссертации. Таким образом, сотрудничество с Ливией рассматривается не как случайный эпизод, а как сознательный геостратегический выбор нового кремлевского руководства. Таким образом, удар по Ливии в 2011 году не мог не отразиться на российских интересах.
Против Ливии была проведена классическая гибридная геостратегическая операция местного уровня. Против страны-изгоя в XXI веке были использованы все возможные формы влияния: от попыток организации оранжевого бунта до угрозы применения силы, от дипломатического давления до применения реальной вооруженной силы. Более того, в качестве ударных отрядов использовались не только международные террористы, ливийские прокси-структуры, ЧВК, но и подразделения специального назначения стран-агрессоров, в частности, Франции, Великобритании, Катара, Объединенных Арабских Эмиратов. Именно ССО осуществили наземный этап антиливийской операции. Именно им было поручено определить местонахождение и уничтожить Каддафи и его родных[51].
В рамках подготовки к вторжению в Ливию Североатлантический альянс создал крупную военно-морскую и воздушную группировку. Военно-морская группа включала 39 военных кораблей, подводных лодок и вспомогательных судов из 10 стран. Авиагруппа состояла из 360 самолетов из 14 государств. Чтобы скрыть вмешательство, Запад в рамках совместного информационного и правового давления на Ливию инициировал принятие резолюции Совета Безопасности ООН № 1973 от 17 марта 2011 года. Формально в нем говорилось о «беспилотной зоне» над Ливией, но фактически резолюция открыла страну для иностранной военной агрессии.
Москва могла бы если не остановить, то замедлить начало агрессии против своего важного экономического партнера. Но этого не произошло. Дмитрий Медведев, который в то время был президентом Российской Федерации, приказал представителю России при ООН В.И. Чуркину воздержаться от голосования. В.В. Путин, занимавший в то время пост премьер-министра, очень критически оценил принятую резолюцию, назвав ее «неполной и ошибочной». «Это позволяет каждому предпринимать все, любые действия против суверенного государства, – подчеркнул он. – Это напоминает мне средневековый призыв к крестовому походу, когда кто-то призывал кого-то отправиться в определенное место и освободить что-то». Это был не единственный шаг, предпринятый российским руководством против Каддафи. За пару дней до принятия резолюции ООН, 15 марта, Каддафи попытался вырваться из дипломатической изоляции. Он пригласил послов Российской Федерации, Индии и Китая посетить его. Эти страны открыли очень перспективные условия для сотрудничества с Ливией в области добычи углеводородов. Покупка лояльности партнеров была не эпизодическим, а стандартным приемом главы Ливии[52].
Но на этот раз что-то пошло не так для Каддафи. Реакция Кремля была очень символичной. Самому Каддафи и даже членам его семьи был запрещен въезд на территорию Российской Федерации, а посол России в Триполи Вл. Чамов был срочно уволен – как полагают наблюдатели, за проливийские симпатии. Поэтому позицию Российской Федерации во время голосования в ООН, отказ наложить вето на резолюции Совета Безопасности № 1973 нельзя считать случайностью или ошибкой – она отражала позицию Кремля в ливийском кризисе на тот момент. Таким образом, можно говорить о признаках пересмотра линии Москвы в отношении Ливии, поскольку еще в конце 1990‑х – начале 2000‑х годов российская дипломатия прилагала большие усилия для вывода режима Каддафи из международной изоляции. В то время это позволило тогдашнему министру иностранных дел И.С. Иванову заявить, что позиция Российской Федерации в регионе позволяет ей играть заметную роль в преодолении существующих там конфликтов. На этот раз, всего восемь лет спустя, после уверенных оценок Иванова, Москва не настаивала ни на своей ведущей роли, ни на необходимости мирного решения ливийского конфликта.
Через несколько дней после начала агрессии Кремлю, вслед за Китаем, Кубой и некоторыми странами, все еще приходилось требовать прекращения вооруженного вмешательства в ливийские дела, но никаких ощутимых действий со стороны Российской Федерации в поддержку своих требований предложено не было. Это значительно пошатнуло престиж Российской Федерации как независимого центра власти, поскольку, как позже будет показано Р. Саква, анализируя роль Кремля на международной арене в наше время: «В условиях, когда Россия сталкивается со столь серьезными вызовами, она должна показать, что может находить решения, а не просто заявлять о проблемах».
Операция по уничтожению революционного режима в Триполи получила название «Одиссея. Рассвет». Как и в Югославии, агрессия в Ливии началась с массированных авиаударов. Они были запущены 19 марта 2011 года французской авиацией, которая провела разведку и одновременно уничтожила несколько наземных целей. Другие страны антиливийской коалиции начали наносить авиаудары вслед за французами. Эти удары в Ливии затронули не только государственную, экономическую и военную инфраструктуру, но и гражданское население. Бомбардировки ни в коем случае не носили избирательного характера и, помимо прочего, служили методом устрашения и подрыва боевого духа противника. Единственное отличие, но не принципиальное, от событий в Югославии или Ираке заключалось в том, что на этапе наземной операции на первых ролях против Ливии выступали не Соединенные Штаты, а их европейские клиенты, союзники по НАТО – правительства Италии, Великобритании и Франции. Но Соединенные Штаты, со всей своей военной мощью, были готовы открыто вмешаться в любой момент.
Наземная операция последовала за разрушительными бомбардировками и массовыми поставками оружия боевикам ливийской оппозиции. Это произошло несмотря на то, что даже резолюция ООН, открывшая двери в Ливию для интервентов, предусматривала только воздушные операции. Наземные действия были прямым нарушением документов, одобренных международным сообществом. Вторжение сухопутных войск иностранных государств осуществлялось не как классическая наступательная операция, а как серия ударов элитных подразделений. В частности, взятие Триполи является заслугой не ливийских повстанцев, а профессиональных бойцов Французского иностранного легиона, английского 22‑го полка Специальной воздушной службы, а также военнослужащих Катара и Объединенных Арабских Эмиратов, которые принимали участие в штурме.
В ливийском конфликте Москва не смогла решить существующие проблемы в выгодном для себя формате. Договориться оказалось проще, надеясь на сдержанность «западных партнеров», чем воспользоваться плодами достигнутых позже договоренностей. Результатом этих невпечатляющих действий стало падение дружественного Москве режима, смерть Каддафи, потеря выгодных контрактов с ливийской стороной и фактическое обнуление ливийских долгов Российской Федерации. Сама Ливия превратилась в вызженную точку на карте Северной Африки, рассадник терроризма[53]. В ближайшем будущем Ливия стала одним из важных фронтов нового противостояния с турецким режимом Эрдогана, который будет поддерживать другую сторону в гражданской войне в Ливии по сравнению с Кремлем.