Пока Васильсурск выжидательно щурился в сторону ханской столицы волоковыми бойницами с высоты горы Цепель, казанцы не прекращали атаковать восточные рубежи Великого княжества Московского. 17 октября 1523 года «приходили татарове на Галич, посады пожгли, а град Господъ сохранил не врежен, и отъидоша»[185]. Не унимались и суровые «горние» черемисы, осенью 1523 года напавшие на муромские окрестности. Серьезного урона такие действия Русскому государству не наносили. Лишь заставляли московского «тигра скалить зубы». Едва ли казанский хан мог этого не понимать. Скорее всего, упомянутые нападения носили своевольный характер и не санкционировались Сагиб Гиреем.
Осознавая неизбежность скорого московского вторжения, он запросил помощи у своего брата, крымского хана Саадет Гирея. «Нынеча князь великий московский поставил город на Суре на реке, – писал брату Сагиб. – А достоваючи подо мною моего юрта Казани. И ты б ко мне прислал пушек, и пищалей, и янычан, а мне противу московских воевод стояти не мощно»[186].
Но новый правитель Тавриды находился в полном раздрае после недавней катастрофы в Астрахани и страшного нашествия ногайцев. В столь непростой обстановке Саадет не решился оказывать прямую военную помощь казанцам, а ограничился лишь дипломатическими шагами. В своем послании Василию III он призывал великого князя помириться с волжским ханством и признать легитимность власти Сагиб Гирея. На это московская сторона отвечала категорическим отказом. Ведь в ходе последнего переворота в Казани погибли русские люди, включая посла. К тому же Сагиб – узурпатор, занявший власть без санкции великого князя. Позиция Москвы была однозначна.
Когда от Крыма реальной помощи добиться так и не получилось, казанский хан решил взять выше. Весной 1524 года он направил специальное посольство в Стамбул. Итогом миссии стало провозглашение Казанского ханства турецким юртом, а самого хана – вассалом султана Сулеймана I. По мнению исследователя И.В. Зайцева, все это изначально спланировали и организовали в Крыму. Якобы крымчане пытались втянуть в конфликт против Великого княжества Московского турок в качестве «тяжелой артиллерии».
Как уже отмечалось, на деле Великолепного падишаха куда больше заботило противостояние с Габсбургами, нежели судьба Поволжья. Поэтому соотношение сил в регионе подчинение Казани Османской империи никак не изменило. Да и вассалитет по факту оказался иллюзорным и вскоре самоликвидировался, словно демоны из бессмертного комедийного фильма Леонида Гайдая. Не встретив никакого внятного противодействия со стороны Тавриды или Турции, великий князь сделал свой ход. 12 мая 1524 года, по данным Типографской летописи, под Казань по рекам и «полем» отправились крупные войска под формальным руководством Шаха-Али. Указанная дата расходится с данными актовых материалов, судя по которым флотилия должна была двинуться в путь 8 или 14 мая, а конница – 15-го.
Шах-Али командовал войсками лишь номинально в силу своего «царско-большеордынского» происхождения. По факту судовую рать возглавляли князья Иван Бельский и Михаил Горбатый, а конную – Иван Васильевич Хабар Симский и прочие воеводы[187]. Всего же в первой было одиннадцать воевод, во второй – десять. Снова применим адаптированную формулу А. Лобина для расчета численности войск и предположим, что судовая группировка насчитывала приблизительно 4400, а конная – 4 тысячи ратников[188]. Сюда же можно добавить примерно полторы сотни татар из двора Шаха-Али. Артиллерийский наряд, скорее всего, являлся частью Большого полка. Итого приблизительно 8550 ратников. Как сообщал Сигизмунд Герберштейн, количество «судов было так велико, что река (Волга), пусть и широкая, повсюду казалась покрытой множеством кораблей»[189]. Если вспомнить, что русские «корабли» в то время вмещали 30–40 человек, то флотилия могла включать от 110 до 146 стругов и насадов.
По предположению И.И. Смирнова, масштаб кампании и предварительное строительство перевалочно-ресурсной базы на берегах Суры говорят о самых радикальных целях похода. Москва могла вновь нацелиться на свержение существующего казанского режима, изгнание хана и возведение на трон своего ставленника.
Как же пытался помешать этому Сагиб Гирей, оставшийся один на один с сильным врагом? По некоторым источникам, никак. Согласно Постниковскому летописцу, практически сразу после казанского посольства в Турцию хан оставил трон. Точнее говоря, вскочил с него словно ошпаренный и «с великим срамом побеже ис Казани» при приближении «крепкого и грозного великого князя воинства». В некоторых источниках говорится, что в действительности Сагиб Гирей был низложен провосточными аристократическими кругами. Хан мог вызвать у них недовольство тем, что будто бы не справлялся с организацией борьбы против Русского государства.
Обе трактовки действий крымского правителя сомнительны. Он не просто сбежал с тонущего корабля, а предварительно назначил себе преемника – своего племянника Сафы Гирея, которого вызвали из Крыма. После этого Сагиб отправился назад в Тавриду, чтобы уже не в переписке, а лично выпросить помощь против великого князя. Хотя «шкурный интерес» в его поступке тоже вполне мог присутствовать. После пролития «аки воды» русской крови в ходе последнего переворота и убийства московского посла воеводы обошлись бы с Сагибом крайне жестоко, проиграй Казань в предстоящей войне. «Невинный» же Сафа Гирей, не отметившийся в предыдущих кровопролитиях, имел больше шансов договориться с великим князем. Даже если Казань падет, то хотя бы подвергнется меньшим разорениям и репрессиям.
Вдобавок вместе с новым ханом в Казань прибыли какие-никакие свежие силы – отряд крымчан. Забежим вперед и отметим, что с приходом к власти Сафы Гирея возобновится влияние на казанские дела ногайцев, которые станут вторым опорным столпом хана. Именно при их посредстве Казани удастся заключить союз с Астраханью. Сафа Гирей женится на дочери одного из лидеров Ногайской Орды – бека Юсуфа.
Все это произойдет чуть позже, а пока предстояло выстоять против Москвы. Один хан покинул свой пост, второй был еще малолетним и только добирался со своими немногочисленными войсками до берегов Казанки. Оборону пришлось организовывать представителям казанской военной аристократии. Сколько всего бойцов удалось им наскрести по «казанским мобилизационным сусекам», неизвестно. Максимальные возможности ханства в этом плане не многим превосходили московские силы, что направились покорять Казань. А по негласному закону феодальной эпохи в лучшем случае получалось привлечь к одной военной кампании треть от всего мобилизационного потенциала страны. Как уже отмечалось, составлял он 10–15 тысяч бойцов, включая воинские корпорации феодалов, казаков, ополчения от даруг. Выходит, 5 тысяч защитников – предполагаемый максимум, который теоретически могли собрать казанцы. И то неясно, удалось бы это в столь сжатые сроки. Все же Казань не сдавалась и была готова стоять до последнего.
Как разворачивались дальнейшие события, ряд летописей, разрядные книги, Казанский летописец и «Записки о Московии» Герберштейна описывают немного по-разному. Не будем приводить подробное сличение данных из всех источников, так как это тема для отдельного очерка или целой книги. Ограничимся лишь краткой реконструкцией похода по версии Б.А. Илюшина.
Отплыв из Москвы 14 мая, к июню ядро судовой рати добралось до Нижнего Новгорода, где соединилось с другими речными группировками. В конце месяца войска отправились по реке к Казани. По дороге произошел неприятный эпизод – Передовой полк попал в засаду, потеряв множество бойцов, орудий и припасов. В свою очередь, основные судовые силы благополучно добрались до Казани 7 июля. Сначала воеводы разбили лагерь неподалеку от столицы, на Гостином острове – том самом, где устраивалась ежегодная волжская ярмарка. Затем перебрались ближе к городу – на Царев луг. Как уже случалось ранее, необходимая для прикрытия пеших ратей конница задерживалась в пути. Дело снова могло быть в стычках с правобережными черемисами.
Казанцы же, по всей видимости, применили тактику выжженной земли – сами заранее уничтожили столичные посады, часть окрестных полей и деревень. Принцип «война кормит войну» для русских войск не работал: пополнять запасы фуража и продовольствия за счет местного населения не выходило. Вскоре осаждавшие столкнулись с проблемой нехватки припасов. Одновременно казанцы несколько раз атаковали русский лагерь, но московские войска пока что успешно отбивали нападения. Вся надежда была на скорое прибытие московской конницы под командованием Хабара Симского. Конница только 28 июля добралась до реки Свияги.
Там на московские полки неожиданно напали крупные казанские силы, руководили которыми бий Отуч и ханский аталык[190]. Полевой бой оказался тяжелым, но в итоге москвичи взяли верх, разбив и обратив татарских всадников в бегство.
«И поможе Бог великого князя въеводам. И на том бою многых князей и мурз, и Татар, и Черемису и Чувашу избиша, а иных князей и мурз многых живых поимаша»[191].
На какое-то время дети боярские «расслабились» и занялись грабежом татарских и черемисских земель. Вскоре они опомнились и двинулись к Казани.
После того как конница добралась наконец до русского лагеря, 14 августа воеводы пошли на штурм. К тому моменту москвичи уже потеряли множество бойцов и артиллерийских орудий. В московском стане царил если не голод, то явное недоедание. Выдвинувшийся из Нижнего Новгорода судовой резерв, который должен был доставить дополнительные фураж и провиант, оказался разгромлен татарами и пункта назначения не достиг. Но и казанцам изрядно досталось. Они понесли ряд серьезных поражений на Волге и Свияге, потеряв много людей. Воеводы же продолжали упорствовать. Словом, оба противника вконец выдохлись. Начало штурма походило скорее на вальяжную демонстрацию в поиске любого повода бросить оружие и сесть за стол переговоров. В результате так все и произошло.
Источники не приводят подробностей относительно того, состоялся ли штурм и как все обернулось. Русские летописи «перематывают» этот фрагмент, сообщая уже о прибытии казанских послов в Москву осенью 1524-го. Сигизмунд Герберштейн пишет, что поход закончился поражением великого князя, потерявшего половину войска. В Казанском летописце лишь в красках описывается обратный путь русских ратей, страдавших от голода и болезней.
Скорее всего, война закончилась боевой ничьей. Как и в 1506 году, эйфории от исхода столкновения казанцы не испытывали. Да, москвичи снова плохо организовались, не смогли согласовать действия конницы и судовых ратей. Всадники прошляпили нападение татар на Свияге, хотя и отбились, а потом зачем-то потратили драгоценное время на грабеж черемисов. Вот только пресловутое военное и технологическое превосходство Москвы над Казанью от всего этого никуда не делось.
В ноябре казанцам пришлось направить в Москву своих послов «бить челом». Государь, в свою очередь, «их по их челобитью пожаловал». Ответным шагом в Казань отправилось московское посольство во главе с князем Василием Даниловичем Пенковым и Афанасием Федоровым сыном Курицыным. Обе стороны гнули свою линию, и внятных результатов переговоры не дали. Однако позже московские дипломаты сообщали в Крым, что именно великий князь «пожаловал казанцев» и официально утвердил на троне Сафу Гирея. Такая трактовка больше походила на игру слов, чем на отражение истинного положения дел. Даже если казанцы и признали официально главенство Москвы, ничто в источниках не указывает на возвращение сильного московского протектората. При любой официальной позиции ханства оставшийся на троне Гирей никак не соотносился с русской победой. Но и проигравшей, хотя бы формально, Москва не стала. Кардинальное решение казанского вопроса Василий Иванович до поры отложил.