«Крымский смерч» отбушевал и унесся прочь, но закрученные им водовороты страха еще какое-то время бурлили на Русской земле. В Москве ожидали нового татарского нашествия. Великий князь развернул свою ставку в Коломне, в южных пограничных городах сконцентрировались крупные рати.
Сигизмунд Герберштейн по-своему трактует эти действия русского командования и Василия III, мотивируя их бессильной злобой и жаждой мести.
«Потом… чтобы отомстить за поражение, претерпенное от татар… Василий собрал огромное войско с большим количеством пушек, которых русские никогда прежде того не употребляли в походах, отправился из Москвы со всей армией и остановился на реке Оке, у города Коломны, – пишет имперский посол. – Послав оттуда вестников в Тавриду к Махмед Гирею, он вызвал его на бой … На это царь отвечал, что <…> он ведет войны более по своему, чем по чужому усмотрению»[177].
Наряду с уже упомянутыми «правителем-тираном», игрой в прятки в стогу сена и многими другими яркими моментами из «Записок о Московии», это был еще один мазок к портрету русского государя, который старательно писал Сигизмунд для Запада. Полотно получалось так себе: мазки грубоваты, здесь и там проглядывал подмалевок «объективности» и жонглирование фактами. Впрочем, художник так видит. Главное, что в общий мейнстрим вовсю шедшей информационной войны портрет вполне вписывался и свое идеологическое назначение выполнял. В реальности Василию и воеводам было не до бросания перчаток в сторону Крыма: требовалось быстро выстроить оборону, которая не дала бы сбой, как в ходе недавних печальных событий.
Не сошла на нет и казанская угроза. В середине сентября 1522 года казанцы совершили набег на Галицкую волость и разбили русские войска в Парфентьеве. Одну часть воевод убили, другую взяли в плен. Уже 28 сентября, возможно, те же самые «гости» напали на местечко Южня, где была сожжена церковь Николы Чудотворца и захвачено множество пленных. Как сообщает Галицкая летопись, местный воевода Андрей Пиялов с отрядом детей боярских отправился в погоню за татарами, но о ее результатах источник загадочно умалчивает.
Между тем Москва постепенно приходила в себя и набиралась сил. Улучшалось и ее внешнеполитическое положение. Во-первых, в 1522 году москвичи заключили перемирие с Литвой, поставившее точку в изнуряющей десятилетней войне. Во-вторых, Крым вступил в череду военных конфликтов с ногайцами, которым удалось добиться значительных успехов в этом противостоянии.
В конце 1522 года сам крымский хан Мухаммед Гирей вместе с сыном были убиты войсками ногайского мурзы со звучным именем Мамай в захваченной крымчанами Астрахани. Теперь уже смерч пронесся по самой Тавриде – только пока еще не русский (до него оставалось два столетия), а ногайский. Целый месяц ногайцы орудовали на Крымском полуострове, грабя и выжигая все, до чего могли дотянуться. Обезглавленный и застигнутый врасплох, Крым временно перестал представлять угрозу для Москвы и ослабил свою хватку в Казани.
Однако вскоре ногайский смерч начал утихать, а Таврида – возвращаться в игру. В 1523 году новый крымский хан Саадет Гирей объявил войну астраханскому «царю» Хуссеину, который успел заключить союз с Русским государством.
Как пишет Михаил Худяков, после вышеупомянутого взятия Астрахани крымчанами в силу союзного договора казанцы «бросили вызов России». Такие формулировки отсылают ни много ни мало к завязке Первой мировой войны с ее сложными альянсами и внешнеполитическими противовесами, официальными переговорами и обоснованиями каждого шага перед мировой общественностью. Вместо всего этого ненужного официоза казанцы обошлись тем, что в 1523 году «царь Саипп Гирей много зла христианству навел, и кровь пролиша яко воду, и посланника великого князя Василиа Юрьева сына Поджегина уби»[178]. Началась подготовка к активным военным действиям.
Скорее всего, русский погром и убийство великокняжеского посланника произошли в марте, до того, как Сагиб Гирей узнал о гибели крымского правителя и «ногайском смерче» в Тавриде. А вот дошедшее с большим опозданием известие о взятии крымчанами Астрахани вполне могло воодушевить казанского царя на смелые действия против Москвы. Каково же было смятение Сагиб Гирея, когда он понял, что помощи от Крыма в ближайшее время ждать не стоит и придется разбираться с Москвой тет-а-тет.
Василий же, «горя жаждой мести, снял стан и отправился в 1523 году к Нижнему Новгороду, чтобы оттуда опустошить Казанское царство и овладеть им»[179]. Помимо очередного всплеска антирусских выступлений в волжском ханстве, Москву подстегивали к этому военному предприятию принесенные казаками известия о проблемах Крыма с ногаями. Именно с такой удачной оперативной обстановкой связано спешное выступление русских ратей не весной, как обычно, а во второй половине лета. Великокняжеское войско двинулось из Нижнего Новгорода в поход на местность по реке Суре, в устье которой планировалось строительство русской военной базы. По обыкновению, московские силы делились на судовую и конную рати.
Руководили ими, по данным разрядных книг, 12 воевод и 5 глав артиллерийских нарядов. Но в росписях явно зияют дыры. Во-первых, нет ни слова про участие еще одного нашего старого знакомого – Шаха-Али, которое отмечено в целом ряде других источников. Во-вторых, отсутствуют упоминания Сторожевого полка, а также полков Правой и Левой руки в судовой рати, что странно для масштабного военного мероприятия. Историк Б.А. Илюшин попытался реконструировать командный состав похода на Суру. Итак, по разрядам судовая рать включала Большой и Передовой полки, а также Большой и Малый артиллерийские наряды. Командовали всем этим воинством, вероятно, четыре воеводы и, как уже было сказано, пять руководителей артиллерийских формирований.
Шедшая берегом Волги конная рать имела традиционное деление на полки Правой и Левой руки, Большой, Передовой и Сторожевой. Здесь было порядка восьми воевод. Отдельно отмечаются несколько высших военачальников, которые в итоге остались в «гарнизоне» основанного Василь-города. Исходя из количества полководцев, численность отправившихся в поход войск могла составлять порядка 5 тысяч ратников. А с учетом недостающих в росписях судовых полков – до 6 тысяч человек[180].
Что касается командного состава, то он собрался заслуженный, если не сказать звездный. Руководителем Большого полка и всей судовой рати являлся Василий Васильевич Шуйский Немой из старшей ветви нижегородско-суздальских князей. К тому времени у него за плечами было почти 20 воеводских назначений. Львиная доля его боевого опыта приходилась на войны с литовцами. Кроме того, он отражал крымские набеги в 1507 и 1521 годах.
Выявить с точностью «до миллиметра» воеводу Большого полка конной рати не представляется возможным из-за путаницы в разрядных записях. С большой вероятностью это был Борис Иванович Горбатый-Шуйский, который обладал блестящим послужным списком и воинскими заслугами. К 1523 году на его счету порядка 13 воеводских назначений, шесть из них – в боевых условиях. Впервые Борис Иванович ярко проявил себя еще в 1489 году, в ходе присоединения к Москве вятской земли.
Удалось ли всем этим знаменитым командирам приумножить свою славу в 1523 году? Общий ход сурской военной кампании отражен в ряде источников. Великий князь вместе со своими братьями и воеводским корпусом выдвинулись из Белокаменной 28 июля. Их маршрут пролегал через Переяславль-Залесский, Юрьев, Суздаль, Владимир, где они находились в течение двух недель. По мере своего продвижения государь посещал известные святыни и совершал моления. Это было нужно не только для того, чтобы Божья благодать снизошла на его воинство и осенила русские сабли, стрелы и пушки. В то время московские идеологи активно работали над образом примерного православного правителя, которому благоволит сам Всевышний. Наконец, 23 августа они достигли Нижнего Новгорода. В среднем в день преодолевалось порядка 22–30 километров. По мнению военного историка Ю.Г. Алексеева, это хороший темп для конного марша того времени при надлежащей организации. По данным Постниковского летописца, в Нижнем Новгороде князь «ход… отложил х Казани до осени, поздо»[181].
То есть Василий III не только проделал со своими братьями и войсками долгий путь из Москвы, но даже изначально собирался дойти до самой Казани. Лишь ранняя холодная осень остудила его пыл, и он все же предпочел остаться в нижегородском лагере, если верить летописи. Или же намерение государя лично штурмовать казанские стены изначально было PR-ходом, чтобы поднять боевой дух в войсках. В любом случае это единственный пример непосредственного участия русского правителя в казанских кампаниях, что говорит о самых решительных намерениях Москвы. Задачей-максимум вполне могли стать повторение 1487 года и взятие столицы волжского ханства.
Для осуществления смелых замыслов великий князь отправил под Казань в судовой рати Шаха-Али с воеводой князем В.В. Шуйским. Полем же под руководством А.Б. Горбатого (Шуйского) двинулась многочисленная конница, которой приказывалось «пленити казанские места по луговой стране и по горней»[182].
Нападение на левый берег Волги, другими словами, Луговую сторону, являлось тактической новинкой этого похода. Обычно под удар попадали правобережные (горные) черемисы, в то время как луговые марийцы чувствовали себя в относительной безопасности. Их земли густо покрывали леса, воевать в которых непросто даже пехоте, не говоря уже о коннице. Такой неожиданный шаг должен был застать врага врасплох, нанести ему как можно больший урон и произвести мощный устрашающий эффект. Неизвестно, насколько удалось последнее в масштабах всего ханства и затрепетал ли от страха Сагиб Гирей, но в плане материального ущерба и людских потерь достичь поставленных целей получилось. По одним источникам, русские войска дошли до реки Цивиль, захватив массу добычи и полона, по другим – аж до самой Казани. По некоторым версиям, действия конницы лишь служили прикрытием для судовой рати, выполнявшей основную стратегическую цель всего похода.
Также Постниковский летописец говорит о крупном сражении конной русской рати с татарами на реке Свияге, на Отяковом поле. По итогам столкновения москвичи «многих татар побишя, а иные в Свияге потопошя»[183], большое количество черемисов оказалось в московском плену. О достоверности сообщения до сих пор спорят. В большинстве источников, как летописных, так и актовых (разрядные книги), произошедшее в этом месте сражение относится уже к 1524 году. То же самое сообщает и известный австрийский «военкор» Сигизмунд Герберштейн.
Между тем судовая рать достигла устья Суры, где 1 сентября была заложена русская крепость, которую «нарече… Василь город»[184]. По завершении строительства здесь расположился гарнизон под руководством А.И. Стригина-Оболенского, И.Ф. Стригина-Ряполовского и других видных воевод. Скорее всего, остался в крепости и артиллерийский наряд.
Сам Алексей Адашев не смог бы настолько доходчиво и красноречиво анонсировать полное завоевание волжского ханства, как появление русских укреплений на правом берегу Суры. Построенная на территории противника крепость имела важное стратегическое значение для наступления на Казань. Это была первая московская ресурсная база, а также перевалочный пункт на данном направлении. Само ее название, Васильсурск, носило символический характер и выдвигало претензии великого князя на правление в Среднем Поволжье.
Некоторые исследователи придерживаются версии об оборонительном характере Васильсурска. Но в таком случае твердыню поставили бы на своей территории, да еще и в небольшом отдалении от границы (реки Суры). Так делали, чтобы расставить дозорных и при внезапной атаке избежать быстрого взятия крепости изгоном. Именно по такому принципу располагались оборонительные твердыни Господина Великого Новгорода – Копорье, Карела, Ладога. Если же в бойницу было видно заграницу, пусть даже фортификация оставалась на краю родной земли, то наступательное предназначение явно превалировало. Яркий пример – Ивангород, выросший, словно гриб после дождя, на глазах изумленных ливонцев на противоположном берегу Наровы. Что уж говорить об укреплениях, которые вовсе «нарушили пограничный режим».
Да и в качестве защиты от стремительных татарских набегов одинокая крепость здесь была абсолютно неэффективна. Наличие артиллерии делало сам Васильсурск крепким орешком, и татары, как правило, старались обходить его стороной. Но сдерживающий эффект могла дать только целая цепь оборонительных сооружений – крепостей, засечных черт, застав – наподобие Окского рубежа.