На фоне непосредственно Крымского смерча, как поэтично назвал это масштабное нашествие историк Зимин, действия казанцев летом 1521 года выглядят разве что восьмибалльным штормом. В некоторых летописях они и вовсе не нашли никакого отражения. Все же свой кровавый и огненный след казанские татары в данном вторжении оставили. Более того, они начали тревожить русские пределы еще до прихода крымских войск.
Последние же выдвинулись из Тавриды в апреле. Сперва Мухаммед Гирей встал лагерем севернее Крыма, в местечке Молочные Воды, а в середине июля направился со своими бравыми всадниками в Москву. Как повествует Герберштейн, великий князь совсем не ожидал от крымчан каких-то «казней египетских» и чувствовал себя довольно уверенно:
«Утвердив расположение казанцев к брату, на возвратном пути в Тавриду, после переправы через Танаис, он (Мухаммед Гирей) пошел на Москву. В это время Василий, полагая себя в безопасности и не опасаясь ничего подобного, при слухе о приближении татар, собрав как можно скорее войско, назначил вождем Дмитрия Бельского и послал его к реке Оке воспрепятствовать переходу татар»[169].
Смерча, возможно, в Русском государстве и не опасались, но штормовые предупреждения казачья разведка направляла в центр вовсю. Сообщали о недобрых намерениях своевольного вассала и турецкие дипломаты, что опровергает тезис историка Грекова, будто поход был инспирирован султаном. В любом случае о скором крымском вторжении в Москве знали заранее и даже успели предпринять оборонительные меры.
Еще весной русские полки выдвинулись на левый окский «Берег» для отражения набега. Они развернулись крайне оперативно и уже к 1 июня были готовы принимать гостей из Тавриды. Наиболее «тьмачисленная» часть войска, возглавлял которую князь Д.Ф. Бельский 22 лет от роду, заняла позиции неподалеку от Серпухова. В самом же городе изготовился к столкновению с крымчанами двор удельного князя Андрея Ивановича. Самая компактная рать расположилась в Кашире, еще одна встала в Тарусе. Как считает военный историк В.В. Пенской, в совокупности русские войска насчитывали аж 35–40 тысяч человек – сила по тем временам невиданная. Правда, растянулись они на многие километры, что создавало определенные тактические и логистические сложности.
По задумке московского командования, на отражение крымского удара выделялась центральная войсковая группировка, включавшая порядка 20–25 тысяч человек. Пребывавшие на восточном направлении полки должны были парировать вторжение казанских татар. Наконец, около 15 тысяч воинов рассыпались по северо-западным городам на случай визита литовцев. Относительно числа напавших на Великое княжество Московское крымчан в историографии встречаются разные оценки, но все они колеблются в пределах 20–35 тысяч всадников.
На первый взгляд, преимущество за Москвой. Количество войск с обеих сторон плюс-минус одинаковое, о приближении врага москвичи осведомлены. Прибавьте сюда родную землицу, что богатырскую силу придает, хорошо известную местность и мощные опорные пункты.
Однако воеводы недооценили творческий потенциал противника и решили, что татары попытаются перейти Оку в том же месте, что и во время провалившегося набега 1517 года. То военное предприятие хотя и потерпело неудачу, но стало генеральной репетицией для следующего более масштабного вторжения. Допущенные ошибки были учтены, и в 1521 году крымчане нашли другие броды. По одной из версий, татарам помогли проводники из Литвы, по другой – из Великого княжества Рязанского, которое могло поддерживать союзнические отношения с Крымом. Именно в этом обвинялся рязанский князь Иван Иванович, еще зимой 1520–1521 годов посаженный в темницу в Белокаменной. К тому моменту рязанская земля по факту подчинялась Москве, но формально сохраняла независимость. Цепляясь зубами за иллюзорную автономию, Иван Иванович решил использовать последний шанс «отыграться от великого ловчего», но в итоге потерпел неудачу.
Так или иначе, 27 июля крымские татары вышли к Оке около Коломны и ночью того же дня форсировали реку. «Темная вода» и «чужая ночь» нисколько их не смутили и не заставили дождаться утра, что опять же говорит о помощи отлично знающих местность проводников. На следующий день Мухаммед Гирей встал лагерем на левом берегу Оки, готовый к неизбежному сражению.
Такое «безвестное» появление неприятеля в неожиданном месте вдребезги разбило все замыслы Василия III и высшего командования. Трехпалая лапа рассредоточенных московских войск уже не могла сжаться в мощный кулак. Первой из игры вывели каширскую рать, которая выступила к Оке, чтобы помешать уже свершившейся переправе татар. 28 июля русские силы были внезапно атакованы и разгромлены крымчанами. В плену оказался высокопоставленный воевода Ф.В. Лопата-Оболенский.
Руководители же «серпуховской» группировки ожесточенно спорили друг с другом на военном совете. Поставленный во главе ратей Д.Ф. Бельский, хотя и не обладал боевым опытом, не считал необходимым прислушиваться к опытным военачальникам[170]. Вопреки их советам целеустремленный молодой Гедиминович быстро повел войска к Коломне, не разведав реальное положение дел. Он надеялся, что Каширский полк и силы князя Юрия сдержат крымчан до его прихода. Вместо розовых лепестков и лаврового венка победителя дело обернулось для Бельского разгромом и постыдным бегством. Та же участь постигла и брата великого князя, Юрия. Свою кончину от крымских стрел и сабель встретили воеводы В.М. Курбский, И. Шереметев, Юрий и Яков Замятнины.
Получив известия о случившейся военной катастрофе, великий князь оставил Москву и спешно уехал в Волоколамск собирать силы[171]. Описывая эти события в своем опусе, Сигизмунд Герберштейн веселит читателя, а заодно добавляет очередной штрих к характеру московского государя. Дескать, в пути Василию III пришлось прятаться в стоге сена[172].
Своим «врио» в Москве Василий оставил царевича Петра (бывшего Кудай-Кула), брата свергнутого в 1487 году казанского царя Алегама. Здесь возможен расчет на то, что представитель казанской династии найдет общий язык с татарскими незваными гостями. Хотя это спорно, ведь предавший ислам и ставший московским слугой Кудай-Кул являлся коллаборантом в представлении крымчан и казанцев.
Между тем крымский хан подошел к самой столице и начал разорять ее предместья. «В это же время и Саип Гирей, вышедши с войском из Казани, опустошил Владимир и Нижний Новгород»[173], – пишет Герберштейн.
Вслед за Сигизмундом обратим внимание на казанцев и рассмотрим подробнее их участие в нашествии. Во-первых, они продолжали орудовать на северо-западном (Галич, Унжа) и северо-восточном (галичские, костромские и вологодские уезды) направлениях, разоряя села и уводя людей в полон. На северо-западе территориальный охват казанских нападений оказался самым обширным – татары продвинулись на 250 километров вглубь Великого княжества Московского, а в ширину «фронт» растянулся на 100 километров. Во-вторых, они прошли огнем и мечом по нижегородским, муромским и мещерским землям. К слову, последние стали мишенью не только для казанского, но и для крымского хана. По мнению некоторых исследователей, это объяснялось как стратегическими целями, так и личными мотивами братьев Гиреев. На Мещере находились земли, пожалованные городецкому (каcимовскому) хану Джану-Али – брату того самого Шаха-Али. Как можно было не «передать привет» злейшим врагам Крыма – представителям большеордынской ханской ветви? Не забыли казанцы навестить и еще одного давнего «друга» волжского ханства – Вятку, которая также подверглась нападениям.
Источники приводят детали только по нижегородскому театру казанского наступления. 21 августа отряд под руководством неких Кучелея, Булата и Сеита подверг разорению местечко Березополье, расположенное к юго-востоку от Нижнего Новгорода. Далее казанские татары продвинулись к Клину, что на правом берегу Оки, в 35 километрах от Мурома. Потом, как и силы Мухаммед-Эмина в 1505 году, три дня татары «отдыхали» под Нижним Новгородом, но на приступ не отважились и вскоре отошли от города. К счастью для горожан, на тот момент «восточные ворота Руси» уже обзавелись мощным каменным кремлем и множеством пушек.
Если казанцы так и не решились штурмовать крепкие кремлевские укрепления, то нижегородские воеводы предпочли за ними тихо отсидеться. Выход в поле против татар грозил внезапной атакой сразу с двух направлений – с юга и востока. К тому же к городу подошли немалые вражеские силы (по некоторым оценкам, до 4 тысяч казанских мурз, казаков и конных ополченцев). Летописи не упоминают ни об одной вылазке нижегородцев. Вероятно, им просто недоставало лихого Хабара Симского среди воинского командования. Отходя, казанцы пограбили ряд волостей и сожгли Печерский монастырь.
Как сообщает Герберштейн, Сагиб Гирей также разорил окрестности Владимира. До этого копыта татарских боевых лошадей не топтали владимирскую землю аж с 1448 года. Затем, если верить австрийцу, казанцы дошли до Коломны, соединились с крымчанами и вместе с ними направились в сторону Первопрестольной. Достоверность владимирских похождений и выхода Сагиб Гирея к Коломне ставится под сомнение, ведь ни в одном другом источнике, кроме «Записок о Московии», об этом не говорится ни слова. Нижегородский летописец сообщает, что казанские татары только подошли к Нижнему Новгороду 21 августа. Выходит, Коломны они должны были достичь уже после того, как крымские силы покинули русские пределы.
По одной из версий, дата появления казанцев у Нижнего Новгорода указана в источнике неверно. Если на деле это произошло раньше, Сагиб Гирей мог собрать в один кулак свои силы, совершить быстрый рывок, скажем, от Мещеры до Коломны, преодолев 200 километров по прямой, и соединиться с войсками своего старшего брата. Увы, выстроить однозначный таймлайн расхождения в источниках не позволяют, оставляя сюжетную развилку и почву для гипотез.
Возвращаясь к крымским войскам: они, по предположению А.А. Зимина, сами не ожидали такого быстрого продвижения к вражеской столице. Стратегия отрядов Мухаммед Гирея была традиционной для татар: обычно они ограничивались грабежом беззащитного населения на «фронтире», брали полон и уносились прочь, оставляя за собой горе, смерть и пепелища. В этот же раз крымчане оказались в самом сердце Великого княжества Московского. Мухаммед Гирей решил выжать из такой ситуации максимум выгоды и послал в Москву парламентеров с требованием выдать ему данную грамоту. Слава нового Бату-хана, казалось, уже добыта меткой стрелой крымского правителя – осталось лишь подобрать свой трофей, и охота удалась. «И. о. царя» Петру Ибрагимовичу пришлось подготовить позорный документ, скрепленный великокняжеской печатью, и передать его крымчанам.
В течение еще нескольких недель татары вели торг с русскими дворянами, детьми боярскими и всеми, кто хотел выкупить из плена своих друзей и близких. Наконец Мухаммед Гирей удовлетворился результатами похода и начал собираться домой. Встречаться с новыми русскими полками, которые были-таки сформированы на северо-западе и выдвигались в сторону столицы, в его планы не входило.
Вскоре татары подошли к Рязани[174]. Здесь мы снова встречаем нашего старого знакомого – Хабара Симского. Тогда русский д’Артаньян занимал пост рязанского воеводы. Встав лагерем под городскими стенами, Мухаммед Гирей сообщил Симскому о данной грамоте и потребовал снабдить его войска продовольствием из крепостных запасов. Воевода лишь бессильно пожал плечами: разве может служилый человек не выполнить условия документа с великокняжеской печатью? Правда, для проформы Симский все же попросил предъявить ему эту самую грамоту. Как только документ доставили в крепость, рязанцы массированным пушечным огнем отогнали татар от города, а грамота была захвачена и уничтожена бравым воеводой[175]. Пороховая революция вкупе с «солдатской» смекалкой спасли Москву от проклятой бумаги, которая как минимум сильно роняла престиж великого князя на международной арене и отсылала к золотоордынским временам. Главный охотничий трофей Мухаммед Гирея внезапно ожил прямо у него в руках и упорхнул прочь. За эту и целый ряд других заслуг Хабара чуть позже пожалуют боярским чином.
Разбираться с «подлыми» рязанцами татарским войскам было уже некогда, и им пришлось посрамленными покинуть пределы Русского государства. Хотя крымчане все равно неплохо обогатились по итогам нашествия: еще долго они продавали толпы русских невольников в Каффе. Тем же самым занимались казанцы, но уже в Астрахани[176]. Мастер подсчетов Герберштейн писал аж о 800 тысячах русских пленных.
Помимо чудовищного разорения русских земель, Крымский смерч имел глубокие геополитические последствия. Он был подобен удару кулаком по шахматной доске, разметавшему все расставленные на ней фигуры. Все, кроме двух – Крыма и Москвы, которые окончательно оформились как гегемоны в Поволжском регионе. Казань же укрепилась в роли сателлита. Именно с этого момента Русское государство взяло курс на полное подчинение волжского ханства, чтобы не дать Тавриде сделать его своей вотчиной. С иллюзией равновесия сил в регионе, установившейся после падения Большой Орды, было покончено.